Легенды Соединенного Королевства. Герои Тьмы

Владимир Ашихмин






Легенды Соединённого Королевства
Герои Тьмы
Герои Света












Аннотация

Это третья книга «Легенд», повествующая о мастере–маге Калебе Шаттибрале и его друзьях. Еще не все секреты разгаданы, не все дороги пройдены, а враги побеждены. Куда там! Скучать Калебу еще точно не придется! Продолжение эпической истории о борьбе Добра и Зла, о героизме, самопожертвовании, любви и дружбе уже перед вами! Готовьтесь к сражениям! Готовьтесь к приключениям! Готовьтесь вновь преодолевать препятствия вместе с Калебом! Теперь одного везения для победы будет мало! Но кто сказал, что на этот раз победа вообще возможна? Нет, нет, все совсем не так просто! Мир «Легенд» – это Мир волшебства, ребусов, древних сказаний, мистических и мглистых мест, забавных сказочных существ и темных ритуалов! Спешите насладится классическим фентези в его самом лучшем виде!





















«… – Мы отправляемся вперед! – воскликнул Рыжая Колючка.
– Дорогой, что сердца зовет! – подхватила Весенний Шторм.
– Туда, где приключенье ждет! – провозгласил Толковая Каракатица.
– Пускай Вселенная нас поведет! – прогрохотал Комок Нервов.
И все вместе они грянули:
– Грозная Четверка!...»
Посвящается всем тем, кто числит добро, милосердие и любовь своими верными друзьями.
Дорогой читатель, перед тобой третий том «Легенд». Ты вот–вот, вновь, отправишься в путешествие вместе с Калебом. Я желаю вам удачи. 

Глава 1. Новый День

Меня зовут Калеб Шаттибраль. Я маг и философ. На мою довольно долгую жизнь выпало немало ярких и весьма разнообразных приключений. Впрочем, все они, наверное, не так уж и значительны, если их сравнивать с теми превратностями судьбы, что свалились на мою голову в минувший год. Осенью был убит король Соединенного Королевства Вильгельм Темный, похищен принц Фабиан и Корона Света. Вдова Вильгельма Темного, Констанция Демей, через свою свекровь Элизабет Темную, вызвала меня в столицу для расследования этих ужасных событий. В это же время в Соединенном Королевстве стали возникать порталы, выплескивающие из себя орды отвратительных звероподобных чудищ, именующих себя Десницей Девяносто Девяти Спиц. Тут же грянула и гражданская война за власть. В библиотеке Шальха, я нашел некое Пророчество Полного Круга, данное Урахом – Богом Любви и Добра. Предсказание относилось к последним эпохам человечества и сулило Конец Света – загадочная гибель короля, братоубийство и твари из Бездны были Его ориентирами. Но ключ к спасению, у нас, у людей, тоже был – Сам Урах. Предвидев Судный День, Он заповедовал своим четырем героям – Нолду Темному, Цхеве, Эмириус Клайн и Джеду Хартбладу, имеющим с Ним наивысший уровень духовной связи, призвать Его для защиты Мира от Зла.
Выяснив, где вечно спит Эмириус Клайн – пленный Светом вампир, я убедил Констанцию Демей, что она (тогда я думал, что Эмириус – это он) наша единственная надежда устоять перед легионами Десницы Девяносто Девяти Спиц. Королева согласилась с моим планом.
Чуть позже в Эрменгере, на пути к Пику Смерти – чертогу Эмириус Клайн, мне повстречался Таурус Красный Палач. Некий всемогущий монстр Десницы Девяносто Девяти Спиц, он же Первый из Круга Смерти подтвердил все мои догадки. Тьма заполонила землю и… все чуть не обернулось катастрофой. Как оказалось, я стал разменной монетой в хитросплетениях сверхъестественных и чрезвычайно жестоких существ.
То мной манипулировала Эмириус Клайн, водя за нос недомолвками и двусмысленной полуправдой, то Таурус Красный Палач таскал меня за ухо, в нужном ему направлении. Однако в конце концов демон из Десницы Девяносто Девяти Спиц всех обдурил. В Гамбусе – в Мире Начала, он победил всех сосудов–хранителей Ураха (в них ютились аспекты Бога Света) и начал чинить над ними Оскверненное Пророчество Полного Круга, намереваясь так уничтожить Всеотца. Но вышло все несколько иначе. В последний миг, дракон Фарганорф, Старейший Вирм Севера и Искривитель Реальности, пожертвовав собой, через меня и под мою сакральную молитву, импульсом энергии обрушился на сосуды–хранители Яростью Ослепительного Огня. И из «сосудов» явился Урах. И низверг Он Тауруса. В момент творения Пророчества Полного Круга, мощь Света, исходящая из аватара Всеотца, была такой насыщенной и всесжигающей, что под его воздействием оплавилась само пространство материи.
В дыру Абсолютной Непроглядности затянуло вначале истошно блеющего Тауруса, а затем и меня. Десница Девяносто Девяти Спиц вскинула белый флаг, ну а я вроде как умер… но как оказалось не окончательно.
Нам хорошо известно, что есть Мир Света – рай Ураха для праведников и Мир Тьмы – гиена Назбраэля для грешников. Но вот Кто решает, куда ты отправишься после кончины? В Мир Тьмы или в Мир Света? Ага, есть такие ребята. Арбитры называются. Они помощники Смерти – загадочной сущности замыкающей на себе круг девяносто девяти Вседержителей. Так вот, один из этих Арбитров, а конкретно, Привратник, издревле пребывающий в Гамбусе, и не дал мне попасть в один из Миров Вседержителей.
В какой–то мере, я благодарен Привратнику, за то, что он вернул меня к жизни, а отчасти – нет. Я не родился в Гамбусе и от того не принадлежал Этому миру. Поэтому Привратник с чистой совестью (этот парень не прописан в Законах Универсума, так что извиняйте, Назбраэль, и, Урах, я уж с ним сам разберусь) приберег меня для себя. А конкретно для того, чтобы использовать в своей прихоти. Он дал мне незамысловатый выбор – либо принести ему Корону Света, либо умереть (в чьем кармашке бултыхалась моя душа вроде как очевидно). Что мне оставалось делать? Я согласился исполнить все, что мне было поручено. Впрочем, меня подстегивало к этому еще и то, что Привратник дал мне четкие указания, как вырваться из Гамбуса.
В Пророчестве Полного Круга, на счастье, уцелел не только я, но и Фарганорф. Если быть точным, то дракон как–то затаился во мне. Я смог отделить его от себя, и вместе мы вернулись на Землю. Следует отметить, что обратно в Килквагу – в замок Джеда Хартблада, Фарганорф перенес меня уже не с одним, но с двумя заданиями Высших Сил. Помимо Привратника, мной стал еще живо интересоваться и Укулукулун Тобольдо – архонт и король Анкарахады, Вседержителя Рифф. В Гамбусе Праматерь решила, что я достоин поучаствовать в Ее Испытании за звание правителя всех пауков, всех Вселенных. Вроде как почетно и бла, бла, бла, однако я, мягко говоря, не слишком этому обрадовался. Укулукулун систематически (не отлынивая) приходил ко мне во сны, и истязал, пытаясь отобрать Путаницу – шкатулку–вход на Испытание Рифф и Ее План – Анкарахаду.
Между тем, я прибыл в Ильварет, надеясь найти в нем Эмилию и Грешема. Их в городе я не застал, зато узнал, что парам–пам–пам, к нам в гости из Запредельных Ирреальных Далей пожаловал сам Дроторогор Бог–Идол Хрипохора. Разве не прелесть? Война кругом, провинции дерутся за территориальную независимость и новые границы, а тут еще Дроторогор нарисовался. Мда!
На срочном Совете Констанции Демей, мозговым штурмом, мы пришли к выводу, что Бога–Идола все же можно одолеть особым благословенным клинком Филиринилем, который ранее принадлежал принцу эльфов Легии. Не успел я после этого толком поспать, как поступила весть о том, что Магика Элептерум (второе ее название в народе Свихнувшаяся Башня) – магическая академия Шальха, гремит громом и мечет молниями. Вырывающиеся из ее шпиля волшебные вихри обволокли твердыню столицы, таким образом, заточив в ней Элизабет Темную.
Констанция Демей послала меня разобраться с этой проблемой. И не зря. В Шальхе мне открылись истинные мотивы Дроторогора – все та же Корона Света. Но прикарманить ее желал не только Бог–Идол. Еще очень могущественный король–вампир из Вестмарки, Вальгард Флейт так же имел виды на драгоценный венец королей. Если опустить подробности, то в Шальхе под носом у Братства Света благоденствовал, как Хрипохор, так и Вестмарка.
Убив Вильгельма Темного (это сделал околдованный Фабиан своим кинжалом), пособники Мрака поцапались друг с другом за Корону Света и нечаянно разбили ее. У Дроторогора – кусок, и у Флейта кусок. Получается, по куску на товарища. Не шибко хорошо, но поправимо – так, я думаю, рассудил каждый из этих небезызвестных личностей. Владыка Вестмарки и Бог–Идол Хрипохора ведали, что есть такое место, как Тысячелетний Гром – кузница Ураха. Если Дроторогор вбил бы там в свой фрагмент короны Тигровый Глаз Вилисивиликса, то он бы возвысился над Флейтом. В свою очередь, если бы Флейт успел вогнать в свой неполный венец Кость Ночи раньше Дроторогора, то положил бы того на лопатки. И Кость Ночи, и Тигровый Глаз Вилисивиликса были запечатаны под засовами в Соединенном Королевстве.
Когда Таурус сгинул (кусаться–воевать с Десницей Девяносто Девяти Спиц Богу–Идолу и королю–вампиру было не в жилу), началась гонка – кто быстрее завладеет нужным артефактом. Дроторогор безотлагательно потопал в Новорис, что в Плавене, а Флейт навострил пятки в Гричинг, столицу Вельдза.
Что же до нас? Жалкие людишки этими грозными, древними и исключительно опасными созданиями в расчет приняты не были. Что мы можем? Нас так, шлепнуть мухобойкой да позабыть. Пока Хрипохор и Вестмарка бодро двигались к своим целям, попутно опустошая города и села Соединенного Королевства, я и мои друзья отправились за Филиринилем. Ну, а что? Не сидеть же нам было, попивая облепиховый чай, дожидаясь Старуху с Косой?
Отчаянный поход завел нас в цитадель оморов Ол–То. И это не было случайностью. То подстроил Нолд Темный. Призрачный король Соединенного Королевства (сосуд–хранитель Ураха) уверил меня, что для победы над Огнем и Тьмой одного Филириниля будет, увы, недостаточно. Только Величие Света – космогонический праздник, ознаменовывающий собою Новое тысячелетие, способно изгнать демонов за Двери Вещественного Мира. Однако для того чтобы Величие Света раскрепостило Божественный потенциал Очищения от скверны требовалось учесть строгие правила: «а» – иметь под рукой здравствующего монарха, потомка Харальда и «б» – целую Корону Света. В определенное время (плюс–минус час) «а» должен был надеть на себя «б». Арифметика же, ну! «А» плюс «б» равно «ц». Все по цепочке – это за тем, а то за этим! Раз плюнуть же, ага? Это же, как договорится о совместном ленче с другом и прийти не опаздывая. Чик–чирик и дело в шляпе. Или нет?
Не имею привычки хвастаться, впрочем, продолжу – я одолел Укулукулуна, стал королем Анкарахады и добыл Филириниль, попутно оживив эльфийский город–дерево Тумиль’Инламэ (Зеленое Королевство), а в нем Ураграмму – сердце Самого Ураха. Добавлю, что, когда я возвратился в Ильварет с Филиринилем, у Дроторогора уже был Тигровый Глаз Вилисивиликса, а у Флейта Кость Ночи. Хрипохор обратил пол Плавеня в руины, а Вестмарка и того пуще – сделала Гричинг акрополем, а саму провинцию Вельдз вотчиной Тьмы.
На первый взгляд расклад так себе? Есть такое. Однако личный подвиг героев всегда может перевернуть все с ног на голову. Превозмогая страх, тремор и отчаяние, я, Констанция Демей, Серэнити, Зенобий, Аска, Тень, Энейгрид, Халесара Ханц и рыцари–плютеранцы успели подойти к Тысячелетнему Грому в ту самую минуту, когда Флейт и Дроторогор двинули свои рати друг на друга, чтобы выяснить, кому из них быть на Земле Главной Шишкой. Эрцгерцогом Шишек! Императорской Шишкой! Шишкой над всеми Шишками! Каламбурно и не смешно? Согласен. Прободав толщу грызущихся между собой трупов и живорезов, кулак Соединённого Королевства пробился к Флейту и Дроторогору.
Там, сражаясь с трансцендентными и неописуемыми по силе чудовищами Хрипохора и Вестмарки, мы осознали, что все потеряно.… Ну, вот никак нам не совладать с этими Аспидами. Проще было бы море иссечь розгами, чем побороть зубастого Флейта, пусть даже и с Филиринилем, и с подоспевшими эльфами Тумиль’Инламэ (во главе которых был сам король Салидас Аторэ, сын легендарного Легии!).
И тут я догадался позвать к нам на выручку Фарганорфа. Он пообещал мне отдать долг за его воскрешение. Дракон Добра, Вирм Его Золота и чемпион Ураха (еще титулы Фарганорфа, у него их куча), услышал меня и явился на поле брани. Я запрыгнул на него и поверг Дроторогора Филиринилем, а Серэнити, не иначе как по воле Всеотца, булавой сбила Флейта с коня–кошмара. Мы схватили части Короны Света и что есть духу, припустили в Тысячелетний Гром.
Пока Фарганорф отбивал нападки Вестмарки, я ковал новую Корону Света. Как только она была закончена, ее попытался отнять у меня ушлый Привратник, материализовавшийся прямо у горнила Ураха. Между тем его ждал неприятный сюрприз. Он не знал (да и я тоже), что меня – короля Анкарахады Рифф в обиду Высшим Силам не даст.
Яростным порывом ветра Привратника засосало в Путаницу, а нас кинуло на колени. Падая, Констанция Демей напоролась на кинжал гномов с заточенным внутри Джейкобом (призраком из Леса Скорби). Думаю, что королева даже не осознала того, что погибла. Флейт почти сломал сопротивление Фарганорфа, и все мы приготовились умереть, ведь веки Констанции Демей смежились навсегда, а принц Фабиан Темный тяготился в Вестмарке… эхх… Говорю «эхх», потому что я тогда не хило так испугался, но… пойдем дальше.
«Кому теперь свершить Величие Света и прогнать всесильного короля–вампира, который вот–вот вышибет ворота и отнимет у нас Корону Света? Видимо, всему и всем конец» – так я тогда умозаключил. Однако Нолд Темный поведал нам, что Величие Света еще может состояться, ведь, среди нас есть еще один человек способный осуществить священный ритуал. Как я понимал, у монархов Соединенного Королевства, как и у сосудов–хранителей, тоже имелась какая–то взаимосвязь с Урахом.
Но вот встает закономерный вопрос – почему сие так? Почему Всеотец, все ушедшие в быль и небыль годы, был так неизменно внимателен к тем, кто носит на себе бремя правителя Соединенного Королевства? Правда в крови… Кровь – это та же память и та же эгида Его Завета. Урах всегда внимал к Своему сосуду–хранителю – Нолду Темному и… впоследствии к его отпрыскам.
Нолд Темный открыл нам, что он является родоначальником всех королей и королев – и что Харальд не просто его соратник, для звучности перенявшим прозвище Темный, а сын!
И тут тогда у меня всё встало на свои места – почему именно королевские особы годились для коловорота Величия Света, и почему Нолд Темный с самого начала не раскрыл людям тайны о Харальде. Если бы злые силы узнали в Харальде сына Нолда, то королевский род лишился бы спокойствия на все времена. Ибо для любого демона нет наслаждения больше, чем убить того, кто носит в себе частицу Предвечного света.
В тот миг Нолд объявил, что помимо Харальда у него был еще один сын Майгорд, никому не известный в истории, и что Серэнити происходит из его колена. То есть, иначе говоря, Серэнити де–юре могла напрямую «обратиться» к Ураху, прося Его о заступничестве точно так же, как это бы сделали Констанция Демей или Фабиан.
Ровно в полночь с тридцатого Ириса на первое Авантюрина я возложил на чело Серэнити Корону Света. Урах благословил ее и милостью Своей зачинил Величие Света, низложившее Тьму.
Тогда из Серэнити полилась чистая энергия. Она затопила собою все отроги близ Тысячелетнего Грома, вытравив с них нежить Вестмарки и остатки не разбежавшихся живорезов. Сам же Вальгард Флейт с диким криком расщепился на моих глазах.
Употребляя слово «вытравив», я имею в виду, что Величие Света попросту и без всяких затей растворило в себе всех злобных тварей. Вжух, и их нет! Так Лучи Мощи Серэнити (Всеотца) растопили их словно лед в раскаленной печи (к гадалке не ходи, попадали прямиком в хлябь к Назбраэлю). Исчезли так же и все мертвые витязи Зеленого и Соединенного Королевств (эти, я убежден, вознеслись в местечко поприятнее). Будто бы и не было тут Этого сражения – Вестмарки, Хрипохора и нас… Кость Ночи и Тигровый Глаз Вилисивиликса – бедственные и пагубные конструкты Зла тоже куда–то подевались… Надеюсь, что они канули в Небытие.
Ха–ха! Наконец–то в Мире наступит Мир! Больше никаких чудовищ из Вселенских Глубин и Тлетворных Пустот! Только людские дрязги и интриги! Только они и точка! Звучит–то как легко и беззаботно! Ну? Прямо и дышится даже иначе теперь! Не отношу сюда, естественно, мое воцарение в Анкарахаде… Это отдельно набухшая на мне мозоль.
После совершения Величия Света Нолд Темный, с улыбкой на устах, растворился в лунном мареве. Он, король, предавший Ураха, смог искупить свою вину перед Ним, направив нас, детей Всеотца, на путь воплощения Добра. Куда же делся Нолд Темный? Унесся ли его дух обратно в свою тюрьму – инфернального Бога–Идола в Червонном Капище или в какое–то иное место, мне неведомо. Впрочем, я твердо убежден, что Нолд Темный, где бы он не находился, будет присматривать за нами и, как и прежде, наставлять нас.
У Соединенного Королевства, в лице нашей немногочисленной компании, был весомый повод отметить свой триумф, однако времени, чтобы чокаться фужерами с вином и поздравлять друг друга с успехом у нас не имелось. А почему? Ну, все же логично. Фарганорф сразу призвал меня чинить его остов Могильным Ремеслом (кости дракона–лича не потонули в энергетическом коллапсе Величия Света, но они хорошенько так потрескались). А все остальные взялись искать близ Тысячелетнего Грома раненых и оказывать им необходимую помощь – таких тоже было достаточно, так как Урах прибрал к себе только почивших людей и эльфов.
Потом, я кое–как отпросился у Старейшего Вирма Севера воздать последние почести Констанции Демей. Мы решили не хоронить ее в земле и не сжигать на деревянном одре, но уберечь в Кузнице Ураха – как святую, отдавшую всю себя на борьбу со Злом. В удивительном комплексе галерей, закутков и залов, мы сыскали пустой реликварий. В нем, почти в самом центре Тысячелетнего Грома, и упокоилась Констанция Демей, в доспехах и вся обложенная цветами. И пусть ничто не потревожит ее вечный сон.
«Констанция из Ригиро, ты (уже не на вы) была такая же храбрая и справедливая, как и твой отец, мой дорогой друг, Говард Демей. Мы оба гордимся и восхищаемся тобой. Я – здесь, уже в воспоминаниях, а он там, обнимая тебя, в Мире Света».
Сейчас вечер первого дня Авантюрина. Я, Серэнити Темная, король Зеленого Королевства Салидас Аторэ, Тень (королевский шпион нашелся без сознания, но живой и невредимый), вылеченный магией Серэнити генерал–телохранитель Констанции Демей Аска, немногочисленные уцелевшие рыцари–плютеранцы и эльфы сидим подле ярко пылающего костра. На небе блестит звездная россыпь, а у подола Серэнити Корона Света (Великий инквизитор сняла ее с себя сразу после Величия Света). Семь изумительных алмазов–осколков Амасты испускают свое собственное приглушенное сияние… Невдалеке от нас, на травянистом холме, распластался Фарганорф. Его пустые глазницы и пасть клубятся красным, макабрическим паром. Он молчит.
Мы все очень уставшие, и одновременно веселые, взволнованные и грустные. Да, так бывает, что все эмоции переплетаются разом, и ты то плачешь навзрыд, то смеешься, как ненормальный. Вино из скатерти «На любой вкус», которую захватил с собой Салидас Аторэ, приходиться нам теперь как нельзя кстати. Да, самое время принять всем «по маленькой».
– Что же будет дальше? – тихо спросила сама у себя Серэнити, невидящим взором уставившись в небеса. Сегодня ее внимание было полностью поглощено неотложными делами и только сейчас, в эти самые минуты, Великий инквизитор вдруг осознала – она из рода Темных и потому…
– С престолом? Он ваш и народ узнает об этом, – прокашлявшись, сказал Аска. – Я видел… Все видели, что Урах выбрал вас нашей королевой. Да не абы когда, а на Величие Света! Это вы уничтожили Тьму! Для меня очевидно «кто» должен править в Шальхе Иль Градо и везде.
– Это не я, но Всеотец… Я лишь стала Его инструментом. Я – Великий инквизитор, а… не королева.
– Все меняется. Были монахиней, стали королевой. Так уж случается иногда. Первый раз что ли?
– Почему ты так это преподносишь? Меня никто не короновал. Да и вообще, чем я лучше Гильберта Энтибора, который претендует на трон? Ничем, ведь он тоже Темный. Гильберт сын Вальсы Энтибор родной сестры Элизабет Темной, отец коим был Кальвин, младший брат короля Клакацина.
– Вы угодны Богу, а Гильберт Энтибор… Он же нам столько крови пустил! Уму непостижимо! Его индюшачью башку уже давно пора отделить от раздутого тела! Мой Орден рыцарей–плютеранцев с Вами. И другие, я ручаюсь, будут тоже за Вас. Карак, Иль Градо, Хильд. Остальных заставим принять вас силой. Это всё ради всеобщего блага.
– Так говорить пока рано, – отрывисто обронила Серэнити. –  Возможно, род Вильгельма и Констанции еще не прервался. Фабиан Темный в Вестмарке, и если он жив – законный король Соединенного Королевства – он, а не я.
– Для меня – нет, – отозвался Аска. – Не он, а вы.
– Это измена, – скривилась Серэнити, оправляя белоснежную прядь.
– С чего бы?
Аска потер вмятину на доспехе, а затем воззрился на Серэнити.
– Простите меня за мою бестактность, но кому как не мне, закаленному и старому вояке, рассказать вам, что Она эта за Вещь такая – солдатская верность королевскому Дому. Она мой ориентир уже как многие десятилетия, миледи. Я служил им; и Констанции Демей, и Вильгельму Темному… И так вот, один получил титул по наследству, а вторая по замужеству. Но никого из них Урах не помазывал на правление Сам. А Вас Он коснулся. У Вас Корона Света.
– Твое заявление чересчур прямолинейно. Повторю, Величие Света должно было произойти, и оно произошло. Факт того, что Корона Света, полежав на моей голове, сожгла Флейта – не делает меня королевой.
– Пусть так. Но, это важно. И уж, как ни крути, вы все равно королевской крови, – хмыкнул Аска.
– Как и Фабиан.
– Фабиан? Где он этот Фабиан? У вампиров в Вестмарке? А где она эта Вестмарка? Он уже не покинет ее, ваше величество.
– Не называй меня так!
Хлесткий запрет–укоризна Аску не поколебал. Он продолжил:
– Фабиан мертв. Смиритесь с этим. Такова воля Ураха. Это так с деревом бывает. Одна ветвь усыхает, но другая расцветает листочками. Вы тот самый листочек на молодой ветке.
Серэнити Темная задумалась, а Салидас Аторэ (я подарил ему фенечку–переводчик Бертрана Валуа, поэтому мы могли понимать его, а он нас), положив руку на плечо Аски, сказал:
– Ты настоящий воин и герой, Аска. Ты хочешь, чтобы твоя страна обрела мир. И я как никто другой понимаю тебя. Многое зависит от Серэнити, но ты не должен торопить ее с решениями. Сказать, я – королева, не так легко, как тебе кажется.
Салидас Аторэ поглядел на мою подругу.
– Однако если придет время так говорить – я буду подле тебя.
– Ты отправишься в Соединенное Королевство вместе с нами? – встрепенулась Серэнити.
– Да, и мне это будет за честь, – кивнул Салидас Аторэ. – Настала пора возобновить прежние договоры Зеленого и Соединенного Королевств. Как и встарь мы будем вместе, спина к спине, стоять против врагов наших государств. Калеб помог возродить Тумиль’Инламэ. И я никогда не забуду этого ни ему (я учтиво склонил голову), ни Королевству Темных. Как некогда мой отец Легия сопровождал Харальда, так и я не отступлю от тебя, Серэнити. Куда ты – туда и я.
– А как же Тумиль’Инламэ? На кого ты его тогда оставишь? – смущенно спросила Великий инквизитор.
– Я возвращусь домой, когда буду уверен, что в Соединенном Королевстве стало все спокойно.
– Это может произойти не так скоро, как ты думаешь, – усмехнулся я.
Салидас Аторэ с улыбкой сказал:
– Калеб, для меня и тебя понятие «не так скоро» несколько отличаются.
– Ну да, что такое человек для эльфа? Что вода в засуху – не успеешь оглянуться, а он уже в землю «ушел».
– Твой юмор черен, как сажа, Фиалковый рыцарь, – вновь улыбнулся король Тумиль’Инламэ, а Серэнити цыкнула:
– Шаттибраль, не забывайся, с кем ты тут говоришь!
– Приношу свои извинения
– Но если серьезно, то я не волнуюсь за Зеленое Королевство. На Величие Света Хрипохор и Вестмарка потерпели сокрушительное поражение. Все, кто в Великом Лесу раньше жил в тени их страха, теперь могут дышать во всю полноту груди. Я…
– Ты заблуждаешься, альв. Ибо я провижу, что Свет может быть без остатка поглощен Ночью, – вдруг рыкнул Фарганорф, опуская свой гигантский череп рядом с нами.
Дракон, с холма, всего лишь вытянул свою шею. Красный дым, вырывающийся из его ноздрей, опалял нашу кожу нестерпимым жаром, но мы не смели пошевелиться.
 – Я, как и ваш маленький друг, чувствую Силу Небывалую и Беспредельную. Даже меня, Змея Ураха, она разобщает и гнетет.
Что–то тревожит Фарганорфа! Не абы кого, не какого–то там мага или воина, а смертоносного, словно тайфун, громадного дракона, чье существование тянется из предвечных эр! Да не просто дракона, а повторю и заострю! Фарганорфа! Старейшего Вирма Севера и Искривителя Реальности! Того, кто не пасуя сражался с Дроторогором, Флейтом, Таурусом и еще невесть с кем! Что–то мне сейчас стало как–то не по себе…
– Да, – прошептал Тень синеватыми губами. По его «закрытому» (глаз не видно, только нос и рот) зеркальному шлему бегали отсверки пламени Фарганорфа. – Есть Некто, чья Мощь возросла стократ. Из–за Него Купель Семи Преданий в Ильварете пенится и бурлит. Ее Омут не показывает мне Его. Но я могу и так сказать – Он мудрее Флейта и крепче Дроторогора. Он осторожен и невообразимо расчетлив. Он ждал своего Часа и почти дождался Его.
Да, Купель… – пронеслось у меня в голове.
Купель Семи Преданий – это чаша из черного оникса, наполненная темной тягучей будто бы живой жижей. Этот коварный и зловещий артефакт сомнительного происхождения упрятан в самые глубокие подвалы Гордости Вара – наместнического замка Ильварета. Купель может показывать в своем нутре разные миражи и фантасмагории, относящиеся к дням прошедшим, нынешним или завтрашним. Видения Купели Семи Преданий всегда нечеткие, обрывочные и загадочные, а зачастую и ложные. Погибшая Настурция Грэкхольм – придворный маг Карака и сестра–близнец Эмилии, придумала, как настроить Купель так, чтобы Ей можно было пользоваться во благо Соединенного Королевства. Тень – королевский шпион, добровольно пожертвовав своим зрением, через ритуал негласный и сумрачный, смог приобщиться к Купели и заставить ее являть ему в зеркальный шлем образы (недвусмысленные или завуалированные) правды.
– То тут, то там, время от времени, появляются какие–нибудь бесбашенные ребята, желающие подчинить себе всех и вся. И ничего, их всегда кто–то ставит на свое место, – проворчал Аска, исподлобья поглядывая то на меловые клыки Фарганорфа, то на Тень. – К тому же разве сейчас было сказано, что злодей уже где–то среди нас или что Его цель Соединенное Королевство? Нет. Может Он всплывет, где–нибудь в Бархатных Королевствах, Ноорот’Кхвазаме или даже в Империи Хло. Поэтому. Нам–то, что с того?
– Рассуждения глупца! – прогромыхал Фарганорф, страшно распахивая челюсти.
Аска отпрянул, но дракон, видимо передумав его губить, лишь выдохнул в небо багряный магматический вал.
– При нас Филириниль, благословенный Сирвиллой, святой Ураха, – сипло сказал я, воспринявший сообщение Фарганорфа в сотни раз серьезнее, чем Аска.
– И Корона Света, – промолвила Серэнити.
– Как и Ураграмма в Тумиль’Инламэ, – добавил Салидас Аторэ. – Так что пусть только попробует сунуться в наши Королевства. Мы его встретим во всеоружии.
После секундной заминки Тень промолвил:
– Купель Семи Преданий кажет мне «Вот Что» – ныне Он неистребим. Ни Филиринилем, ни Честью Зеленого Королевства, ни любым иным клинком. Он бессмертен и неуязвим. Омут…
 Тень будто бы впал в транс. Он, словно маятник, закачался туда–сюда.
– Омут Купели показывает мне события прошлого… много, очень много блеска, вспышек молний, гнева и пламенных ураганов… О, сколько же вихрей и алых облаков! Мне не дано узреть Их, но… плавятся горные хребты и иссушаются моря… Да… Его изгнал Сам Урах. Но Он перехитрил Всеотца и теперь вновь. Здесь…
Тень забился в конвульсиях. Последние слова он прокричал ртом полным пены:
– Его ярость сожжет Мир! Нам нет спасения! Колесо пожрет нас! Весь круг вёл к Нему!
Затем Тень повалился в лопуховые заросли, в них сжался калачиком и затих. Меня, между тем, мифические провалы–глазницы Фарганорфа пугали все больше и больше. По моей спине полился холодный пот…
– О ком он говорит? – с дрожью в голосе спросил я у дракона–лича.
– Во дни юности у Земли было много Хозяев. Возвышенных, гордых и умелых. Я хорошо знал Их, а Они меня. Они отринули моего Господина и стали ему Великими Врагами. Мои ощущения могут относится к Любому из Их сонма.
Подняв свою голову с нашей поляны, Фарганорф с высоты добавил:
– Но я выведаю, Кто Он. И тогда ты тоже это узнаешь, Искорка.
– Я?! Зачем… Мне?!
Вдруг Старейший Вирм Севера опять нагнул свой кустистый череп вниз, да так резко, что от движения воздуха, вызванного им, с моей головы сорвало капюшон. Теперь его полыхающие очи–дыры курились в футе от меня. Дракон сурово произнес:
– Я чую связь между тобой и Великим Врагом моего Господина. Она тонкая и запутанная, но неразрывная. Это веретено ваших жизней и судеб. Его пряжа. Внутренним оком, уходящим в глубины времен, я вижу, что будущее мира неясно. Оно зыбко. И тебя, Искорка, я усматриваю в каждом из возможных исходов. Только ты будешь решать – возвысится Великий Враг над всем или сгинет навсегда.
– Я… Я понял…
– Я – Фарганорф, вирм Его Золота, предупреждаю тебя, Искорка. Не соверши ошибки. Ибо расплату за нее я назначаю тебе всего одну – смерть.
Искривитель Реальности убрал от меня свою зубастую морду. На холме его костяная туша, треща и пощелкивая, стала разворачиваться в сторону леса.
– Сему Быть, – долетели до меня последние слова Старейшего Вирма Севера.
Дракон расправил крылья (м–м–м, не одобряю этого, ведь, я их еще даже не чинил, так–то), пробежался по пустырю, а затем взлетел. В небесах, зардевшись мириадами цветных всполохов, Фарганорф нырнул в созданную им червоточину. Вот он был, а вот его уже нет.
Вселенная, ну почему опять я?! Почему?! Разве я единственный кто до сих пор ратует за твое Равновесие и сражается за Баланс Сил? Меня уйму раз протыкали сталью, жгли заклинаниями и наподдавали сапогами по ребрам! Я выдохся! Я иссяк! Я на последнем издыхании! Где моя передышка? Отпуск! Я их заслужил! Ах… это так щемит мне грудь… Я почему–то чувствую, что этот Великий Враг будет куда более ужаснее и Дроторогора, и Флейта – как по одиночке, так и вместе взятых…
Хотя, если откинуть от себя всю жалость, сантименты и тоску, то останется голый факт – дичиться и робеть перед Неописуемым мне уже надоело. Будь что будет… Но все же это нечестно! Этот гад – Великий Враг, мог стать под Тысячелетним Громом и наравне с Флейтом получить свою порцию дезинтеграции, ниспосланную Величием Света! Какого тролля Он сыграл краплёной картой?! Особенно шикарно, что по заверению Тени – Филиринилем Его не проймешь. А чем тогда? А, граждане мои хорошие, чем? Ответ – ничем. Либо я как–то плохо соображаю, либо… У меня напрашивается незатейливый вывод о том, что, хм, все мои потуги, направленные на устранение Великого Врага, ни к чему не приведут. Да и Фарганорф, что–то тоже никаких конструктивных предложений пока не озвучивал. Просто, мол, на шахматной доске стоишь ты и Великий Враг. За какой цвет в партии я выступаю – мне очевидно, но если вдруг он каким–то образом у меня изменится, Фарганорф свернет мне шею. Иного я и не ожидаю. Старейший Вирм Севера предан Ураху. И он разорвет любого, кто посмеет поднять меч на его Господина.
Изречение Фарганорфа о Великом Враге и моей роли в Его «завтрашнем дне», вкупе с сопутствующими ему туманными полунамеками Тени, ввели собравшихся здесь людей и эльфов в замешательство. Всех кроме генерала–плютеранца. Он даже после «внушения» дракона обескураженным не казался.
– Тень, что ты конкретно различаешь в Купели Семи Преданий? – с нажимом спросила Серэнити Темная, переводя свои льдистые глаза с меня на карлика (Тень вновь пришел в себя). – Есть ли в ее Омуте Калеб?
– Есть, – прошепелявил королевский шпион побледневшим ртом. – В Купели Семи Преданий я вижу перед Калебом Шаттибралем две длинные дороги. Одна ухабистая, трудная и непролазная, заросшая бурьяном, но светлая, а вторая легкая, без преград и невзгод, однако ржавая, ведущая к краху. Весы Предопределения качнутся туда, куда ступит нога Калеба. Когда Выбор будет сделан – настанет время апокалипсиса.
– О, как. Стало быть, мне отводится место Первой Скрипки во Вселенской Увертюре, – мрачно сказал я.
– Откуда и когда нам ждать удара? – спокойно спросил Салидас Аторэ, поглаживая оперение стрел в своем колчане.
– Снизу, сверху, справа, слева. С надзвездной сферы, с земли, и с океанов. Сегодня, завтра, через сутки, десять лет, а может и тысячу, – отозвался Тень, сжимая и разжимая кулаки. – Купель Семи Преданий наставляет мне, что Калеб Шаттибраль «был», «есть» и он «будет» всегда. Как и тот Великий Враг.
– Не представляю, как «такое» выглядит в Купели Семи Преданий, но на слух это воспринимается очень пространно, – недовольно сказала Серэнити, нервно перебирая пальцами четки. – В твоих объяснениях нет стройности.
– И уж подавно никакой логики, – утвердительно присовокупил Аска. – Я, конечно, в основном клинком махаю и ору приказы, но и сидеть в библиотеках мне тоже иной раз приходиться. Однажды я прочел в одной потрепанной книге, написанной каким–то умным преумным колдуном или кем–то таким из ваших (Аска кивнул на меня), что после грандиозных катаклизмов всяких, а Величие Света к ним отнести сам Урах велел, по воздуху витают невидимые магические потоки. Вдруг вы с Фарганорфом попали под их влияние и от того маленько одурели?
Склонив подбородок к коленям, Тень заскулил, но не ответил, тогда сказал я:
– Хм. Этот космогенный эффект называется Отклик Мощи. Он возникает после, коллапса или магического взрыва небывалой силы. Мистериями еще непознанными наукой, Отклик Мощи входит в сознание экзальтированного индивида, поражая его картинами необычными и странными. Чаще прочих Отклику Мощи подвержены чародеи, ведуны, гадалки и жрецы.
– С ним было такое, – проговорила Серэнити, имея в виду меня.
– Да. В замке Шальха на меня снизошла плерома пророчества Полного Круга. Ее визии, как ты знаешь, Аска, тогда спасли нас от Десницы Девяносто Девяти Спиц. Так что… (я покачал головой) Аска, тебе сейчас про Великого Врага напел не какой–то ярморочный шарлатан, подпавший под наркотическое опьянение, а дракон, лицезревший Самого Ураха. Прими это к сведению. Ладно?
– Вирмы умеют проникать взглядом за Шоры Повседневного. И им подвластны Коридоры Времени, по которым они путешествуют в личинах из эфира, – согласился со мной Салидас Аторэ. – Ясновиденье драконов сравнимо лишь с Откровениями Демиургов. Им нельзя пренебрегать.
Тень зашипел:
– Величие Света сорвало все маски и все покровы. На многие мили вокруг Тысячелетнего Грома Великий Лес обшелушен Его Огнем. Он пульсирует и стонет. Тьма забралась в щели недоступные для Света, и дичиться Сама Себя. Вдруг, так статься, что Аска, близок к разгадке тайны, а мы нет? Что если под воздействием Божественного, мне и Фарганорфу открылось Грядущее или уже Прошедшее, но не Настоящее? (Тень обхватил свой зеркальный шлем растопыренными пальцами) Все смешалось. Во мне нет порядка. И это отражается на Купели Семи Преданий. Мысли, образы, мечтания. Все они во мне слились воедино. И у дракона тоже так. Мы дестабилизированы. Нам плохо. Нам тошно. Нам дурно. Кто есть кто, и кто за нами?!
– Я же говорю! – хохотнул генерал–рыцарь. – Магические завихрения в Шальхе, тебе, Калеб, пришлись на руку, ибо то было от Нолда Темного, а тут, очевидно же, они только шороху нагнали!
Аска, видя, как мы хмуримся, успокаивающе махнул рукой.
– Ай, да ладно вам! Мы же только что всех победили! Живорезам – каюк, нежити – каюк!
– Тьма никогда не прекратит своих попыток поглотить Мир, – сказала Серэнити. – Однако я допускаю то, что Величие Света могло как–то по–особому, некорректно, отразиться, как на Тени, так и на Фарганорфе. Впрочем, мы примем их «заявления» к сведению и утроим свою бдительность. На любые новости о Великом Враге мы отреагируем незамедлительно.
– Это разумно, – промолвил Салидас Аторэ.
– Да, пока у нас недостаточно информации, – обронил я, поводя перчаткой по примятой траве. – Однако меня тревожит то, что Фарганорф и Тень молвят обо мне, как о Ключе к неназванному Пророчеству.
– Еще одно Пророчество? – ощерился Аска. – Что, Калеб? Поджилки–то затряслись? А то! Тут тебе и дракон с его ревом и этот наш незрячий проводник от Купели Преданий. Но я говорю тебе, (генерал дружески хлопнул меня по плечу) ты брось беспокоиться! Лишнее это! Думаю, что при умопомрачении, Фарганорф и Тень представили себе Конец Всех Концов, в нем Какую–то неимоверно могучую Сущность, Которая соберется надрать зад всем бравым ребятам. Догоняешь? Все возвышено и ярко. Тебя же они избрали в своем разуме главным ратоборцем Темных Сил.
– Сразу оба?
– Ты свалил Дроторогора, Бога–Идола Хрипохора, которого до тебя смогли отдубасить только Харальд с Легией, и то вдвоем, поэтому сам посуди – а кого еще?
– Серэнити, к примеру.
Генерал–плютеранец пожал плечами.
– Ничего бы не изменилось, если бы и ее.
Я вздохнул:
– Только новые недели и месяцы дадут нам ответы на все вопросы.
– Чуть позже, воды в Купели улягутся и тогда в моем «взоре» все встанет на свои места, – сказал Тень, нетвердо приподнимаясь на коротенькие ножки.
– Тогда сразу доложи об этом мне, – повелела Серэнити.
– С вашего разрешения, я бы хотел сейчас уйти. Мне нужно уединение.
– Конечно, – позволила Великий инквизитор.
– Гибельс, эй, Гибельс, говорю, проведи нашего вещуна до Замка! – тут же среагировал Аска.
– Если только он наворожит мне в своей Купели красивую девку и мешок золотых Манфредов! – рассмеялся вояка, спрыгивая с коряги.
– Ну и скука! Я–то думал, что ты вновь мечтаешь стать хряком! – хохотнул Аска. – Это же тебя ведьма обратила в человека? Или Братчета?
– Братчета, генерал, это он у нас свинья в доспехах! – загоготал Гибельс.
– Хрю! Ой, то есть, так точно! – подхватил хохму пухлый Братчет. – Меня!
Провожая взглядом Тень, ведомого Гибельсом, Серэнити вдруг горько воскликнула:
– Сколько рыцарей–плютеранцев и эльфов пали близ замка Ураха…
– Таких славных ребят, – тут же помрачнев, глухо проворчал Аска. Переведя взгляд на опушку чащи, у которой мельтешили птицы, он добавил:
 – Как хорошо, что воронам не достанутся их кости. Все они теперь с Урахом.
– Всё, как в стародавних сказках, – задумчиво проговорил я.
– В каждой сказке лишь доля сказки, – щурясь, заметил король Салидас.
– Да, – произнес я. – Возможно, что так.
– Завтра мы выдвигаемся в Карак, а оттуда в Иль Градо.
– Вы запрещаете мне называть вас королевой, но про ваш подвиг на Величие Света, я молчать, хоть убейте, не буду. В Соединенном Королевстве услышат, как это было! – изрек генерал рыцарей–плютеранцев.
– Я тоже в стороне не останусь и поддержу праведные речи Аски своими словами, – улыбнулся Салидас Аторэ.
– Спасибо, король Зеленого Королевства. Но славить мои заслуги перед всеми и каждым совсем не обязательно.
– Напротив, оно так надо, – возразил Аска.
Серэнити ничего ему не ответила. Она воззрилась на меня и несвойственно мягко промолвила:
– Ты не поедешь с нами, Шаттибраль.
– Ты, вы… отпускаете меня? Тогда я отп…
Я еще не разобрался, как мне теперь величать подругу – на «ты» или на «вы», все же она из Темных!
– Нет, – осекла меня подруга.
– Я!…
– Пожалуйста, не перебивай меня, Шаттибраль. Твой Уговор Предков перед родом Темных, я, будучи Темной, признаю выполненным. Это так. С этого мига ты свободен от Него. Добравшись до Шальха, я вскрою секретные архивы Престола, чтобы вознаградить тебя «Обещанием короля Освальда», поведать о том, где стоит Энигма, башня–мастерская твоего приемного отца Квиля Лофирндваля. Ты получишь не только Это, но и многое другое. Все твои деяния для Соединенного Королевства будут учтены мной. Однако… (Серэнити поджала губы, подбирая нужные слова) Однако, невзирая на все твои добродетели и заботы, относящиеся к Эмилии, Грешему, Светочи и Рифф, я… я не могу приказывать тебе, Калеб, но только просить. И я прошу тебя, как… того, в ком я полностью уверена, как… своего друга.
– Вы…
– Отбрось эти свои «вы». Ладно? Запихни их себе в карман… То, что я тебе сейчас скажу – очень–очень важно не только для меня, но и для всего Соединенного Королевства. А оно тебе никогда не было безразлично. Уж я–то в этом убедилась.
– Тебе я никогда не смогу сказать «нет», и ты знаешь это, – глухо сказал я, исподлобья глядя на Великого инквизитора.
– Моя позиция такова: гипотетически Фабиан Темный жив – поэтому для меня королем Соединенного Королевства остается он. Ныне я действую только согласно его интересам. Я – дочь Ураха. И моя душа должна оставаться чиста перед Ним. Официально, перед народом, я не объявлю себя претендентом на трон (Серэнити снизу вверх кивнула на Аску) и другие не обмолвятся об этом до тех пор, пока я не получу сообщения, что Фабиана больше нет. Его передашь мне ты, Калеб. Ты пойдешь в Вестмарку (в этот момент, для всех кроме меня, Серэнити казалась волевой и несгибаемой, но я видел, как ей тяжело посылать своего друга к Назбраэлю на рога), чтобы лично убедиться в том, что мои права на Трон обоснованы. Если Фабиан в застенках – спаси его и приведи ко мне, если нет – беги из Вестмарки, пошли мне весть и занимайся тем, чем сочтешь нужным.
Неожиданно Серэнити сильно сжала мое запястье.
– Ты понимаешь, почему я не иду вместе с тобой? Не смей посчитать, что я беспринципно бросаю тебя в вертеп, а сама умываю руки! У меня есть долг и он превыше моих страхов о твоей персоне! Тебе хорошо известно, что мы покинули Соединенное Королевство и углубились в Великий Лес в хрупкий период неопределенности. Карак, Керан, Хильд, Иль Градо… Нужно взять страну под контроль. Если этого не сделать в кратчайшие сроки, то Гильберт Энтибор всех подомнет под себя, и нам уже нечего будет возвращать Фабиану. Не покривлю душой, Калеб, сейчас вновь сплотить провинции по силам только мне.
– Последнее, что бы я подумал о тебе, так это то, что ты трусишь или увиливаешь от возможности пощекотать своей булавой пару злобных кровососов, – улыбнулся я. – Я не подведу тебя.
– Как и всегда, – ласково отозвалась Серэнити.
– Фабиан, Фабиан, – проворчал Аска. – Пусть он и жив, но тогда для него дорога каждая секунда. Одна, две, три, четыре. Сколько их еще осталось? Может вот эта уже последняя.
– Я тоже думаю, что Вестмарка после кончины Флейта не шибко–то в нем теперь нуждается, – сказал Салидас Аторэ, соглашаясь с мнением генерала–рыцаря. – Ведь, принц был необходим для ритуала призвания Назбраэля. А Корону Света больше не извратить. Ее спаял Свет Амасты и квазальд, а не Тьма Кости Ночи. Она теперь не только бесполезна для Вестмарки, но и опасна.
Приложив указательный палец к переносице, король Зеленого Королевства добавил:
– Мне бы хотелось сопровождать тебя, Калеб, однако я уже пообещал это Серэнити. Моя поддержка, как короля Тумиль’Инламэ, может помочь ей склонить мерило правды в пользу Фабиана, или ее самой.
– А Энтибор? Ты его не видел и не разговаривал с ним. Если Фабиана нет, то… Разве он не может быть достойнее меня? – спросила Серэнити.
– Вот именно, что не видел, – сказал Салидас Аторэ, плавно уводя ладонь на ворота Тысячелетнего Грома. – Разве он стоял под ними? Бился с Дроторогором и сражался с Флейтом? Защищал ли он Соединенное Королевство бок о бок вместе с тобой, Серэнити, и Констанцией Демей, как некогда это сделал Харальд с моим отцом в Малахитовом Дворце? (король Зеленого Королевства вздохнул) Я не берусь утверждать, что смыслю в укладах вашей страны больше чем вы. Это, конечно, не так. Однако, для меня, как для альва, очевидно – тот, кто хочет быть правителем должен не губить своих подданных, но оберегать их. Я презираю Энтибора и никогда не назову его другом Тумиль’Инламэ. В годину несчастья, он развязал подлую войну, и ее воды его потопят.
Серэнити промолчала, а я уважительно произнес:
– Если люди Соединенного Королевства кому и станут внимать, так это тебе, король, – уважительно сказал я. – Твои рассказы притянут к себе уши, а через них и сердца. В лице тебя Серэнити получит мощного союзника на Совете Лордов и в Палатах Наместников.
– Будем надеяться на это, – скрепил Салидас Аторэ. Затем король Зеленого Королевства продолжил:
– Куда поведет тебя твой путь, Фиалковый рыцарь? На север, восток, запад, юг? Великий Лес огромен, и Вестмарка может быть где угодно. Даже я не знаю, где она пустила корни своего Зла.
– Если Юнивайн откликнется на мой зов, то я попаду в Вестмарку довольно скоро. Его копыта быстрее ветра, а чутье всегда безошибочно выискивает дорогу к нужному месту.
– А если твой призрачный конь не явится? Он, как я усек по твоим обмолвкам, животина свободолюбивая, – засовывая травинку в рот, полюбопытствовал генерал–плютеранец.
– То я все равно, рано или поздно, приду в Вестмарку.
– Но как? Ты же не охотничья собака, чтобы понюхать горсть золы и взять по ней след, – пробасил Аска.
– Как ни странно, но твое сравнение близко к истине, – вполголоса сказал я, приподнимая Лик Эбенового Ужаса, так, чтобы на его сардоническом черепе заюлили отсветы костра. –  Вестмарка – это область Великого Леса, полностью принадлежащая Назбраэлю и его сыну Аспиду–Хаттону. Без Юнивайна, я бы предпочел добираться до нее, опираясь на опыт моего друга–следопыта Альфонсо Дельторо, но… Он погиб в Ол–То. Поэтому, если так ляжет карта, то мне придется воспользоваться Темным Искусством. Духи чащи, панихидные и неприкаянные, прохрипят мне о том, где стынут казематы Зинат Альфадаха, Арт Паури и Лившихтмаха.
– Тебе предстоит бедовая тропа, – обронил Аска.
– Я прошел сотни таких троп, – одними губами улыбнулся я. – Эта не хуже и не лучше прочих.
– Пусть Урах будет с тобой, маг! Пью за тебя! – провозгласил тост генерал–плютеранец.
– За тебя, Шаттибраль! – подхватила Серэнити, приподнимая кружку (с чаем).
– За Фиалкового рыцаря!
– И за вас! – сказал я, осушая свою чарку.
Этим вечером наш костер горел еще долго. Мы обсуждали безотрадное предостережение Фарганорфа, Соединенное Королевство (особенно оскверненный вампирами Вельдз), Фабиана, Тумиль’Инламэ, Гильберта Энтибора и Вестмарку. Еще в разговоре фигурировали Грешем, Эмилия, Светоч и Анкарахада Рифф. Салидас Аторэ о Доме Шелка и его Вседержителе высказался так:
– Это шаткий мост через пропасть, Калеб, и на печаль всех нас, как–то подстраховать тебя на нем – мы, смертные, не властны. Ныне только Вселенная ведает, сможешь ли ты его миновать или нет. Рифф не такая, как Назбраэль или Юкцфернанодон, да, но Она и не Урах, и Харо. Понимаешь ли ты, Кто на тебя обратил Свое внимание? Видимо не в полной мере. Она – Создатель. Творец. Бог. Рифф честолюбива и не приемлет слабость. Я бы советовал тебе, если ты, конечно, хочешь жить, не пасовать и делать то, что Она тебе определит. Предполагаю, что Праматерь мало интересует Земля, но больше Анкарахада и Лаанхакада. Скорее всего, Рифф потребует навести порядок в Ее Изначальном Доме. В Нем привычные для тебя нравственные нормы будут совсем иными. Не отбрасывай своих человеческих суждений, потому что именно из–за них ты и был избран Праматерью. Ведь, если бы Она хотела, чтобы в Ее замысле участвовал тот, кто думает и чувствует, как паук, то и взяла бы для этого паука. Смотри в оба. Не отрицай порывы сердца. Уважай и почитай Рифф, но не пресмыкайся перед Ней. Покажи Ей свою силу, так как Она продемонстрировала ее нам, утащив к Себе алчного Привратника. Перестал ли он существовать или Праматерь заперла его в каком–то своем Чертоге? Разницы нет. Рифф – это Абсолют, и этот Абсолют следит за тобой, Калеб. Это страшно. Это необъяснимо. Это уникально. Обязательно перебори себя. Вскинь голову, задери подбородок и сигай в пучину. В водоворот! Предвижу, что прорваться сквозь все неприятности ты сможешь, если только проявишь отчаянную храбрость.
– Твое здравомыслие, а равно ему и проницательность, отточено бессчетными годами. Я с благодарностью принимаю твое наставление, король Салидас.
– Прежде чем хвалить меня – дослушай. Научись обращать внимание на мелочи. Вон, гляди.
Эльф ткнул на камень подо мной.
– Там паук. А в той канавке еще два. И под кустом сидит один. Они тянутся к тебе, Фиалковый рыцарь. Безотчетно льнут. Не удивляйся, если потом ты будешь весь ими облеплен. Пауки угадывают в тебе их близкого брата. Кровника, если хочешь.
– Ансельм в Храме Рифф провозгласил меня владыкой всех арахнидов всех Вселенных.
– В Анкарахаде так, и в Лаанхакаде тоже так. Но тут, у нас, и в иных Мирах, Рифф, по всей вероятности, воспрещает паукам воспринимать тебя их Князем.
– Почему?
– Я сразу могу назвать несколько причин, – изрек король Тумиль’Инламэ, суживая свои прекрасные глаза. – Сколько всего пауков обитает в Великом Лесу? Неисчислимо – ответишь ты. Представляешь, что произойдет, если все они станут стекаться к тебе, чтобы воздать хвалу, как своему повелителю? Ты и шагу свободно ступить не сможешь. Это первое. Втрое – все пауки разные. Есть «низшие» по типу «этих», что пристроились у нашего бивака – они по–своему разумны, а есть иные – «высшие», как твой Бракарабрад или Шорох – они мыслят так же, как мы с тобой, а то и лучше. Так вот, не все «высшие» любят и признают архонтов. А иные питают к ним неприязнь. Да, за презрение к своему ставленнику Рифф сбрасывает их в Гиену – Лаанхакаду, но… Тут есть «но». Почему бы, к примеру, не попытаться убить архонта? Ну а вдруг потом Праматерь за успешное покушение не изведет в Лаанхакаду, а наоборот прославит? И более того сделает новым королем Анкарахады. Заманчиво же? То–то. А теперь давай вернемся к тому – сколько же в Великом Лесу пауков? И какой процент из них составляют «высшие», которые готовы рискнуть «всем» ради «всего»? Держу пари, что если бы герольды Рифф возвестили бы тебя архонтом, то все твои сны были бы такими же баламутными, как и при Укулукулуне, а то и хуже. Яд, клыки, бесшумные лапы и тени. Твое дыхание непременно бы оборвалось, Калеб. Праматери это не нужно. Пока не нужно.
– Считаешь, что Укулукулун всегда ждал удара исподтишка?
– Да или нет? На этот вопрос нельзя ответить односложно. Укулукулун был древним и очень могущественным арахнидом, сильным как физически, так и магически. Он имел при себе чудовищный меч – Губитель Живых и Мертвых, укрепляющий его тело тысячами пленных душ. Укулукулун Тобольдо был почти несокрушим, и все же к тебе, Калеб, он приходил только во снах и неизменно окруженный свитой. Если думаешь, что архонт не мог материально воплотиться в нашей Реальности, то ты глубоко заблуждаешься. Укулукулун не хотел подвергать себя опасности. Любой. Хотя бы и самой маломальской. Вдруг, когда бы он потешался над тобой здесь, на Земле, спрятавшийся в кроне дерева Альфонсо выстрелил бы в него из лука и угодил бы ровнехонько в шею? А? Или бы в Ильварете на Укулукулуна накинулся бы весь приход Братства Света во главе с Аланом Вельстрассеном? Тут ему не позавидовал бы даже сам Дроторогор. Или Настурция Грэкхольм пробила бы Клюквой его колдовскую броню? Почти невозможно, но все же. Или еще что–то? И это только то, что касается людей и Господина Случая. А пауки? Я знаю «таких», чье происхождение тянется из начальных эр. Могли бы они выступить против Укулукулуна и одержать победу? Один на один – шанс на удачный исход оценю, как несолидный. Но упомянутый мною Господин Случай, как водится, ничьих прогнозов не придерживается. Осмотрительность – вот каков был залог столь долгой жизни Укулукулуна. В Анкарахаде, на Экдизисе Войны архонта сразил ты, да, но без Эмириус Клайн, без ее Гасителя Зари, сто из ста, что от тебя бы не осталось и мокрого места. Причем в первые три секунды.
– Господин Случай.
Салидас Аторэ зевнул, а потом белозубо улыбнулся.
– Я думаю, что он твой старый добрый друг. Полагайся на него (король Тумиль’Инламэ приложил ладонь к моей груди) и на то, что у тебя тут – тоже.
– Всегда, – отозвался я, бережно сжимая запястья альва. После чего повторил: – Всегда.
Звезды светят на небе, пахнет какой–то ягодой, а в отдалении шелестят деревья. Я чувствую, что эта ночь не такая, как все. Что она особенна. Я назову ее Точкой Отсчета. После нее, с восходом солнца, я вновь вступлю на неведомый мне путь. Куда он приведет? К чему мне готовиться? Кто встретиться мне впереди? Нам, людям, свойственно гадать, о том, что будет потом, воображать события и сразу продумывать, как мы станем себя в них вести. Это и смешно, и глупо, и грустно, и банально. Хочешь позабавить Вселенную? Поведай Ей о том, какой ты видишь свою будущую жизнь. Нет ничего незыблемого. Нет ничего, что бы ни подвергалось изменению и деформации, вибрации и диссонансу.
Истина такова, что каждому из нас предстоит пройти то, что ему предначертано. Увильнуть нельзя. Это не относится только к каким–то черным невзгодам или, наоборот, к восхитительным блаженствам. Нет, совсем нет. Я имею ввиду Другое. Суть нашей жизни, это субъективно мое мнение, заключается в двух аспектах: в самосовершенствовании самих себя, своего таланта, и в моральном возвышении фактического, сегодняшнего «я» над «я» вчерашним, уже несуществующим. Двигаясь по страницам своей Книги от главы к главе, мы либо отдаляемся от предназначения, либо сознательно близимся к нему. Беря в пример себя, зафиксирую – я достиг планки мастера–волшебника лишь спустя годы и годы усердной практики, а уж вывод–апофегма, чем Шаттибраль «этот» отличается от Шаттибраля «того» сформировался во мне куда позже. Молодость редко бывает нравственно чистой. Эмоции, смешанные с пряным вином, могут завести в трясину, из которой самому уже будет сложно выбраться. Мне повезло. Эмилия, Настурция, Эшли, Альфонсо, Дебора, Бертран, Лайли, Парабелла и Бритсморру помогли мне подменить черствость на гуманность, некую жесткость на сострадательность, а «вежливый холод» на участие. В те времена я внутренне преобразился и, наконец, проникся завету Лорины – «Помни, ты человек и всегда должен им оставаться». И не только я, но и Вселенная тогда взглянула на меня совсем иначе. Я стал Ей угоден. Ратуя за Добро и противостоя Злу, чьи инспирации неуклонно коробят природное Равновесие, и Гармонию в целом, я ощутил себя состоявшейся, духовно зрелой личностью.
В последнее столетие, я часто думаю о том, что все, что можно было сделать для Вселенной, уже мною сделано. Однако это не так. Оглядываясь назад, а потом, опять смотря вдаль, я вижу только непроницаемый туман. Но он не пугает меня, потому что во мне есть надежда. Все обязательно будет хорошо. Когда–нибудь…

Глава 2. Рожки, хвостик и обаяние

Мы заночевали в холле Тысячелетнего Грома. Довольствуясь легкими одеялами и подоткнутыми под головы сумками, эльфы и люди, окруженные античными статуями, фресками и лунными бликами, что через слюдяные окошки рассеивались по истрескавшемуся мраморному полу, крепко и безмятежно заснули. Дозорных мы не выставляли. Почему? Вся соль заключалась в том, что здесь, в каждом из нас, возникла аксиома–ощущение, не требующее доказательства. Мысленно могу сформулировать ее так: если сейчас в Кузницу Ураха, в рукотворное творение Вседержителя Любви, заявится Зло или Тьма, пусть даже облаченные в одну из грандиозных Форм Ужаса, Его Свет уничтожит Их. Спокойствие… Кротость... Неторопливость… Они обволакивают меня… Мне хорошо…
Я долго и завороженно рассматривал настенную инсталляцию, где Урах выглядел, не как Бог, но как мужчина. Одетый в просторную красную тунику, со звездным венцом на голове и в блестящих перчатках из червонного золота Он стоял (спиной ко мне) на широком балконе дивного бастиона и обозревал валы бесконечного моря. Росчерки зеленого, синего, багряного и белого цвета, нанесенные на кусок монолита, были так фантастически правдоподобны, что мне показалось, что я слышу звук прибоя… Потрясающе! Даже Икки Тиру – художнику эпохи Сараха Бесславного, рисовавшего волшебной палочкой Зожей–Ожей, было бы не по силам создать такой шедевр. Нет, эта роспись не имеет в себе людского начала – она принадлежит Ураху. Он Сам ее запечатлел.
От этого, поразившего меня откровения, я слегка задрожал. Видеть своими глазами творчество Вседержителя… Нет, у меня нет слов для того, чтобы описать его красоту и изящество. Казалось, шагни вперед – и ты окажешься рядом с Урахом. О, как бы я хотел сделать это! Встать подле Него и пересечься с Ним взглядом! Услышать Его голос! Прикоснуться к Нему!… В Первородном Соблазне – храме Всеотца, прибывающем в Гамбусе, мне довелось посмотреть на нечто подобное. Там, как и тут, убранства помещений пестрели сверхъестественными и сверхгармоничными ширмами–воображениями. Есть ли еще где–нибудь такие места? Загадка…
Зевая, думая и любуясь, я не заметил того, как у меня появилась компания. Королевский шпион, лишившийся зрения по вине Купели Семи Преданий, уселся сбоку от меня. Когда я приметил его, он, спустя полминуты, тихо сказал:
– Я тоже вижу Его.
– Каким образом? – помолчав, спросил я. – Ты же слепой.
– Бесповоротно, – согласился Тень. – Мои очи – это бельма. В обыденности я натыкаюсь носом на все, что только можно и нельзя. Однако это мелочи, потому что то, что есть – «объективно» и «визуально» – это несущественно. Купель Семи Преданий поменяла меня. Она прибрала одно, но вручила другое. В Разломах Духовных Дверей, в Пространстве–Материи и в Переходах–Дырах, я прозреваю куда больше, чем оракулы всего мира.
– И что же ты видишь?
– Белый и Сиреневый Огонь, Охровое Железо, Скорбь, Частичную Предопределенность, Звездное Единство и Звезду Жизни, Любовь, Добро и Отверженность, Раздвоение и Печати Силы. Страдание и Искупление.  И, конечно же, Чудеса. Он состоит из Них. Это Его Метафизические Аспекты, которые доступны для моего восприятия, есть, конечно, и другие, вне меня, но я их тоже чувствую, – обронил Тень, немного поразмыслив. – Аспекты переплетаются между собой. Они сходятся в Индивидуума–Демиурга и распадаются на самостоятельные Осколки–Созидания. Купель Семи Преданий дает мне поглядеть на лицо Ураха. Когда–то Он был человеком. Был им или будет. А может и есть прямо сейчас. Это Его Судьба, назначенная Ему Вселенной. Стать тем, кого Он породил.
– Значит, Урах был, есть или будет смертен? – заинтригованно промолвил я.
– Наверное. Но не так, как ты себе это представляешь. А как на самом деле – я объяснить не смогу.
 – Что еще явит тебе Купель?
Тень повернул свою непропорциональную голову точно на меня. В зеркальном отражении его монолитного шлема я стал глядеть сам на себя.
– Урах имеет черты каждого из нас – людей, Его Плодов Вдохновения. Там, «впереди», мне Он кажется то тобой, то мной, то всеми нами. Мужчинами, женщинами, детьми, стариками. Мы Его крупицы. Малюсенькие стяжки на Его коже. Из Его помыслов мы вышли. И у каждого из нас есть от Него какой–то свой определенный дар.
– Это как? Какой у тебя?
Тень улыбнулся желтыми зубами:
– Тебя интересует, не какой у меня, а какой у тебя.
– Допустим.
– Ты хочешь конкретики, но я не могу тебе ее преподнести. Ни тебе, ни кому бы то ни было другому. С каждым уходящим в прошлое днем мне все сложнее являть в себе Глазные Обличия, какие они есть для тебя. Солнце… вот по нему я скучаю… Я все больше и больше подвержен Метафорам–Спектаклям, Ураганам–Композициям и Сусально–хрустальным Веретенам Космоса. Я «смотрю» на тебя через призму Купели Семи Преданий. Для Нее ты одновременно Стосвечовый и Дымный, Маревый, Темный. Яркий, и вместе с тем, близкий к Невыразительности. Однако твой Цвет никогда не претерпевает переработок и переустройств. В спектре радуги, состоящей из Массы Тонов, ты – Ночной Сапфир. Свет в тебе, но и Мрак тоже глубоко пустил корни. Они дополняют друг друга. Они лучшие друзья и безжалостные противники. И они же дар Ураха для тебя.
– Наверное, пару столетий назад, я бы принял такое откровение о себе близко к сердцу. Я сразу бы стал искать разгадки на каждую твою аллегорию и персонификацию. Но не сейчас. (Я вздохнул) Сегодня, как ты сам сказал, в Купели Семи Преданий нет порядка. Ее диссонанс играет с твоим воображением. Миражи, ниспосланные тебе Купелью, ты облекаешь в двусмысленные словосочетания, которые могут быть интерпретированы тобой, и уж точно мной, неправильно.
– Ты прав. Величие Света. Оно потрясло Купель и вывернуло Ее наизнанку, – мотнул головой Тень. – Я гол. Я пуст. Я уже не я. А может я собой и никогда и не был, и только сейчас им стал?
Потом карлик неуклюже встал и, слепо вытянув перед собой руку, шатко пошел по коридору. На ходу он продолжал шепелявить:
– Я «увидел» его иначе. Увидел в самый первый раз, когда в сырых подвалах Ильварета надел на себя этот жестокий шлем. Ненавижу Настурцию! Она обманула меня! Все должно было быть не так! А что такое ненависть? Какого она цвета? Я уже не помню…Помнил? А ему… ему уже не уйти. Ему не отказаться. Но он сможет выбирать. Кого он отдаст на растерзание? Себя или не себя, себя или не себя?... Кому он будет служить? Себе? Рифф? Ураху? Назбраэлю? Вселенной? О! Рифф сильна и очень сильна! Он под Ее опекой!... Но и Купель тоже хочет взять его… Меня ей мало. Ей все мало… Это только начало…
Последние фразы Тени прозвучали зловеще. Купель Семи Преданий – непознанная и губительная чаша, вышедшая из времен темных и тайных. Она вполне может обладать собственным разумом и «желанием». Купель Семи Преданий такая же старая, как хитрый паразит Тихий Наблюдатель, Кристалл–Бог Фосгейн, Ютвинг или Калибард, который некогда построил город Минтас на останках черепахи Минтамансия в океане Темного Холода. Купель Семи Преданий – очень тлетворная штука. 
Размышляя над разговором с Тенью, я искал Серэнити. Она, спящая и прижимающая к животу Корону Света (так некогда Лютерия Айс стискивала котомку с отсеченной лапой Дроторогора), нашлась подле неприхотливой каменной апсиды со звездой Ураха. Рядом с Великим инквизитором был расстелен незанятый походный лежак (для меня!). Я лег на него, а затем бережно обнял Серэнити за плечи. Она дернулась, но не проснулась. Спи, моя дорогая, спи… Уткнувшись в каскад белоснежных волос, я мгновенно заснул.
Продрав глаза, я сладко потянулся. Значительная часть людей и эльфов уже поели, и теперь молчаливо собирались в путь. Я приподнялся на лопатках, и мой взор упал на единорогов, чинно стоящих у гигантских дверей Кузницы Ураха. Да! Единороги! Они самые! Со всеми этими эпическими и историческими происшествиями я совсем забыл о них рассказать! Легендарные звери, признанные научным сообществом как вымерший вид, на деле очень даже здравствуют! Они куда грациознее обычных лошадей, но чуточку уступают им в холке. У единорогов невероятно мягкая, бархатистая ворса молочного цвета, которая несколько кудрявится к хвосту и копытам. У единорогов (как можно догадаться) на лбу есть прямой, слегка ребристый рог. Он необыкновенно острый. Говорю так потому, что видел, как он легко может проткнуть живореза насквозь. Глаза единорогов в основном голубые с длинными ресницами, но бывают (как мне объяснили) и смарагдовые, фиолетовые и синие, словно аметист. Копыта, что твое серебро, а зубы, как жемчуг речной. Их ржание мелодично и отзывается в сердце пульсацией радости. Единороги бегут быстрее ветра (но не Юнивайна). Они неуловимы, свободолюбивы и преисполнены величия. Эти поразительно умные животные для жителей Тумиль’Инламэ не просто верные друзья – они для них священны. Единорог сам «выбирает» себе эльфа и потом носит на себе только его. Никому и никогда не сесть на единорога сверху, если он того сам не захочет. Когда Захваш – Бог–Идол Хрипохора поверг весь народ Зеленого Королевства проклятием Одервенения, единороги, хранимые особой магией Сирвиллы (она же Сия Лаверлорд), смогли Его как–то избежать. Они сразились с Захвашем и тогда же почти все и были истреблены. Всего лишь нескольким особям удалось избежать печальной участи их удивительного вида. Они схоронились в недоступных для Хрипохора глубинах Великого Леса, и уже никому и никогда себя не показывали. Эти единороги – потомки тех, что некогда спрятались от Захваша. Когда Салидас Аторэ снял колдовство Бога–Идола с Зеленого Королевства, поместив в Пандус Лилии Хиловису – элизий Ураха, они почувствовали это, и вновь пришли под сени Тумиль’Инламэ.
– Шаттибраль, иди сюда, – позвала Серэнити, заметив, что я пробудился.
Я встал, быстро ополоснул лицо в фонтанчике и подсел к друзьям за стол.
– Приветик, – сказал я, беря из рук Салидаса пол краюхи хлеба и кружку чая. Потом я добавил: – Спасибо.
– Это тебе спасибо, Фиалковый рыцарь. Твоя скатерть «На любой вкус» более чем пригодилась альвам Тумиль’Инламэ. И сейчас самое время отдать тебе ее обратно.
Король Зеленого Королевства передал мне аккуратно сложенное волшебное покрывало.
– А как же вы все?
– За нас не беспокойся, – промолвила Серэнити.
Эльф указал на походные ранцы.
– Мы набрали из Скатерти много еды, – продолжил Салидас. – Поэтому до Соединенного Королевства доедим, не терпя абсолютно никакой нужды. Ты же отправляешься в Вестмарку, и ноша из тюков с провиантом станет тебе обузой. Легковесная, мало занимающая места в наплечном мешке, «На любой вкус» твоя по праву. Праву вечного скитальца.
– Хорошо, – сказал я, бережно укладывая «На любой вкус» в сумку. Затем, отстегнув от ремня Филириниль, я произнес:
– Я тоже помню свое обещание. Я… Нет. Все мы, каждый из нас, благодарны тебе, король Салидас Аторэ. Без меча твоего отца мы бы не смогли победить Дроторогора. Филириниль был взят мною на срок. Сейчас я возвращаю его тебе.
– Достойно! – громыхнул Аска.
 – Так было нужно, – беря клинок, улыбнулся Салидас. – Я принимаю Филириниль и преподношу его той, кому он принадлежит не меньше, чем мне. – Фридлейф!...
Помимо Салидаса Аторэ за нашим столом, на другом его конце, сидело еще три уроженца Зеленого Королевства. Один из них, а точнее «одна», эльфийка, отложила столовые приборы и приблизилась к своему королю.
– Фридлейф, – повторил Салидас, протягивая ей Филириниль рукояткой вперед. – Он твой, сестра.
Фридлейф Аторэ помедлила, но затем, уже решительно, сжала ручку в виде головы ястреба. Эльфийка взвесила клинок на ладони, после чего, глядя на меня, промолвила на безупречном диалекте Соединенного Королевства.
– Филириниль не покинет тебя, Калеб точно так же, как мой брат, король Салидас, не оставит Серэнити Темную. В Вестмарку я иду вместе с тобой. Я – твой щит от Зеленого Королевства.
Венценосный альв серьезно кивнул.
– Никогда «до» меня и никогда, надеюсь, что и «после», Фиалковые рыцари – герои Зеленого Королевства не оставались и не останутся без защиты моего народа. Народа, который помнит подвиги, совершенные ради «него». Ты, Калеб, сделал для Тумиль’Инламэ Больше, чем кто бы то ни было до тебя. Ныне тебе уготована дорога мрака, и я не отпускаю тебя идти по ней в одиночку. Фридлейф… В ратном поединке она не уступит ни одному известному тебе войну.
Салидас покосился на сестру, затем улыбнулся.
– Вчера, если честно, ко мне за «этой» честью подходили почти все окружающие тебя тут альвы, но… Фридлейф… Я не могу ей отказать.
Данное заявление меня слегка сбило с толку. Я не то чтобы колдун, «который гуляет сам по себе», но вот такие вот безапелляционные предъявления – «это твой спутник–телохранитель, прими и распишись», как бы это сказать, мне не очень нравятся.
А отказываться тут нельзя. Причем никак. Ведь эскортировать мою скромную фигуру вознамерилась сама владычица Зеленого Королевства («владыка» – титул братьев и сестер королей Зеленого Королевства. В анналах истории Соединённого Королевства упоминаются только два владыки: Сингариэль – брат короля Лузановиэля и Элтуана – сестра Кириана Летящей Стрелы). Мое «нет» – может быть принято Салидасом, как оскорбление или того пуще, как унижение его сестры и всего Тумиль’Инламэ. Поэтому, здесь только уместно – «да, я чрезвычайно счастлив!»
Эх, эх… приноравливаться к кому–то, выполняя ответственное задание, не входило в мои планы… Хотя, если посмотреть на это с иной стороны то, кто из людей современности горазд похвастаться тем, что с ним захотела путешествовать эльфийка? Никто! Если продолжить ковыряться в этом прецеденте и отметить, что эта эльфийка дочь того самого Легии Аторэ, то мое восклицание – «никто» видоизменится на «вообще никто и никогда»! Никто в квадрате! Ну и теперь серьезно. Обузой она не станет мне – это точно. Так чувствовать меч, а у меня на это глаз наметан, дано не каждому.
Я встал со стула и, чуть поклонившись, сказал:
– Тогда я стану вашим щитом от Соединенного Королевства, миледи.
Аска вдарил кулаком по столешнице с такой силой, что кубки с него полетели на пол.
– Верно, кабан Карака тебя подери! Верно! Калеб тоже вашу принцессу в обиду не даст! Соединенное Королевство своих друзей не бросает!
– Даже я тут согласна с генералом, – прокомментировала Серэнити. – На Калеба можно положиться на все сто.
Фридлейф, чуть шевельнув ушами, (нет, уши у альвов не размером с суповую плошку. Они такого же размера, как и у людей, только чуть заостряются к кончикам) сказала:
– Пусть так, Фиалковый рыцарь.
Аска поманил к себе какого–то из зала, а я внимательно поглядел на эльфийку.
Хоть и ниже своего брата, она была все же высокой – ее рост я бы оценил где–то под семьдесят дюймов. Волосы у Фридлейф Аторэ (переплетенная тугая коса) имели оттенок песка, а очи – грозового облака, кобальтовый. Все черты ее лица: нос, лоб, губы, скулы – представляли собою совокупность четко выверенных пропорций. Так скульптор мог бы вылепить свою музу мечты. Кожа Фридлейф дышала молодостью и ухоженностью. Она будто бы сияла! Красота эльфийки была идеальна и неоспорима. Хрупкая, но в то же самое время по–кошачьи ловкая и гибкая, Фридлейф излучала уверенность и спокойствие. Ее легкий серо–зеленый доспех прикрывал длинный шерстяной плащ, застёгнутый у горла фибулой в виде лунного полумесяца. У пояса эльфийки, рядом с ножнами Филириниля, притаился изогнутый кинжал, а за спиной висел колчан и рекурсивный лук.
– Значит Калеб и Фридлейф, – мягко промолвил Салидас.
– И Малыш Брюм! – гаркнул Аска, обращая наше внимание на… человека. – Теперь я вас благословляю!
Брюма, без всяких сомнений, Малышом величают только лишь в шутку. На самого рослого тут из нас (какого–то эльфа) он глядел сейчас сверху вниз. Его крупная голова с розовыми ушами некогда пострадала от «обширной плешивости» – щеки, подбородок, брови и макушка Брюма были лишены каких–либо волос. Уже и без того выразительное лицо великана, еще как–то совмещало в себе тонкие девичьи губы, бугристый нос с сеточкой вен, лоб с коряво вытатуированной звездой Ураха и глаза… да, такие глаза не так часто встречаются. Нет, в их радужке нет ничего необычного – карие, а вот сам взгляд. Точно таким обладает Птикаль из моего замка Шато. Исполин, закованный в безупречную броню рыцарей–плютеранцев, был умственно неполноценным. Брюм с интересом нас осматривал, беззлобно хмыкал, шморгал и поигрывал громадным молотом, примеряясь им то к одному предмету на столе, то к другому. Потом, глядя на Аску, он изрек:
– Что расплющить Колотушкой?
– Пока плющить ничего не надо, но это только «пока», Малыш! – хохотнул генерал.
– Малыш Брюм, – с сомнением в голосе протянул я.
– Брюм, – подтвердил Малыш Брюм, широко расставляя ноги. – А ты?
– Калеб.
Выдержав секундную паузу, я спросил:
– Я не совсем понимаю тебя, Аска. Что значит «теперь я вас благословляю»?
– А что тут понимать? Ты и Фридлейф, уверен, ребята не промах, сами за себя постоять можете, но… В столкновении с вампирами или живорезами, куча на двоих, одной магии и плясок с мечом будет маловато. (Видя, как я поднимаю палец вверх, Аска, чтобы не дать мне возможности вставить слово, заговорил громче) Вам нужен «таран». Тот, кто раскидает «погань» перед вами. Надежный. Бесстрашный. Верный. Здоровый, как гора. Брюм такой. Он мой лучший воин и самый любимый мальчик.
– Отец? – пророкотал Брюм, косясь на Аску.
Фридлейф и Салидас переглянулись, и вслед за этим король полюбопытствовал:
– Ты его родитель?
– В каком–то смысле да, ваше величество. Один из них. У Малыша их три, – отозвался генерал, после чего обратился к Брюму:
 – Перечисли мне своих папочек.
– Урах, Аска, Вильгельм, – пробасил Брюм.
– А кто из них есть кто? – попробовала узнать Серэнити. В ее очах я прочел неподдельную жалость.
– Урах – Бог. Он Главный из отцов. Отец всем. Аска – второй отец. Вильгельм – третий отец, ему служит мой отец, поэтому он тоже отец.
– Умница, Малыш! – похвалил Аска, потом генерал как бы нехотя проворчал:
– Я наткнулся на Брюма, когда он вот таку–у–у–сенький был, как вон та ваза. Больной чахоткой и голодный, этот волчонок слонялся по Мышиной Дыре, неблагополучному району Шальха, и искал своего папу. Я тогда сказал ему – «ты нашел меня, Малыш. Я отведу тебя домой».
– Мой Дом – там, где мои братья! – раздувая ноздри, подтвердил Брюм. Гигант стащил щит с кирасы, и, обведя им вокруг нас, так чтобы мы увидели герб его Ордена (орел, сидящий на крепости), повторил: – Дом!
– Да, мы – рыцари–плютеранцы стали для Малыша братьями, казарма – Домом, а молельня – местом отдыха и духовного просвещения. Он любит меня, Ураха и Вильгельма. И не раздумывая готов отдать за нас свою жизнь.
– Но Вильгельм Темный умер, – промолвила Великий инквизитор. – И кто будет для Брюма новым отцом пока не ясно.
– Поэтому я и не говорил Малышу об этом… Однако это упущение и я его сейчас исправлю, – обронил Аска, косясь на Серэнити. – Брюм, теперь он (генерал ткнул на меня) твой старший брат, и «он» (перст перешел на Фридлейф) тоже брат.
– Хорошо, – рявкнул Малыш. – Раз ты так говоришь, значит, они оба мне братья, отец! И один из них старший брат!
– А почему ты назвал меня братом, Аска? – изумилась Фридлейф Аторэ.
– Брюму не понятна разница между мужчиной и женщиной. Поэтому для него нет сестер. Все братья. Так проще.
Генерал–плютеранец притянул Брюма к себе (оба огромные, они походили на двух медведей).
– Мы смертны?
– Нет!
– Правильно! Твой отец Вильгельм ушел на Небо к Главному Отцу – Ураху.
– Значит, на Земле у меня осталось два отца!
– Слушай и не перебивай меня. У Вильгельма есть брат – Фабиан. Он в опасности. Ты должен его спасти.
– Спасти брата отца! – сам для себя утвердил миссию Брюм.
– Да. Когда ты это сделаешь, Фабиан станет для тебя третьим отцом. Вместо Вильгельма. Ему ты будешь должен повиноваться как мне. Ты уяснил?
– Будет снова три отца!
– Именно так.
– Кого шмякнуть?!
– Тебе это покажет твой старший брат – Калеб, – сказал генерал–плютеранец. – А так шмякать тебе предстоит всю нечисть, что и вчера.
– Га! Мне это по нутру! Раздавить и выкинуть!
– Аска, я польщен, что ты заботишься обо мне и посылаешь со мной Брюма, но…
Я стал подбирать приличествующие ситуации слова.
– Ты упускаешь из вида то, что я не могу взять его с собой хотя бы потому, что Юнивайн, если он даже откликнется на мой призыв, не унесет на себе три наездника! Меня и Фридлейф – да, вместе с Брюмом – нет.
– Я не сяду на Юнивайна, – категорично произнесла эльфийка. – Я поеду на Люгли. Это мой друг, единорог. Он не отстанет от призрачного коня.
– Отстанет! – уперся я.
– Ненамного, – бесстрастно парировала Фридлейф Аторэ.
– Нам важна скорость!
Я повернул голову к генералу.
– И, прости меня Аска, но соображать в Вестмарке надо будет тоже быстро. Если Брюм, где–то «высунется» не там, где нужно, то его стальные мускулы и молот нас уже не уберегут!
Я тяжело вздохнул.
– Ничего личного, но из–за Малыша все наше предприятие может лопнуть, как мыльный пузырь. Я против того, чтобы Брюма зачислили в мою команду.
– Калеб, сейчас тобой руководит здравый смысл, однако, в особенных случаях, у Вселенной есть на кого–то Свои собственные виды, – негромко промолвил Салидас Аторэ. – Доверься моему чутью. Не отвергай Брюма. Провижу, что он тебе пригодится.
Я перевел взор на Серэнити.
– Ты меня знаешь. Я всегда и во всем опиралась только на себя… Ты мне показал, что это неправильно. Бывают моменты, когда достигнуть результата возможно, только если действовать сообща. Я так же, как и король Салидас, чувствую, что Брюм будет тебе полезен. Да, Юнивайн, конечно, способен принести тебя в Вестмарку скорее, если поскачет один. Но «скорее», еще не значит, что это будет «своевременнее». Пусть даже и в нашем случае.
– Если Юнивайн не отзовется, то Люгли все равно не позволит тебе сесть на него сверху, – сказала Фридлейф. – И тогда мы пойдем пешком, Фиалковый рыцарь.
Я развел руки в стороны.
– Пусть будет по–вашему.
– Решение принято. Пора в путь, – утвердила Серэнити.
– Гвардия Ураха, на выход! – тут же гаркнул Аска своим рыцарям–плютеранцам. – Братчет! Эй, Братчет! На тебе Тень! И не вздумай его потерять, где–нибудь, а то его злобная Купель обернет тебя обратно свиньей!
– Слушаюсь, генерал!
Аска обнял Брюма, а потом стиснул меня.
– Даст Бог, увидимся!
Следом, Салидас Аторэ, разомкнув руки за спиной своей сестры, произнес:
– Возвращайся, Фиалковый рыцарь!
– Непременно!
Серэнити Темная подошла ко мне последней. Ее глаза–айсберги неотрывно смотрели на меня.
– Ну… пока, дорогая!
– Шаттибраль. Я тебе не дорогая, не родная и не любимая!
– Опять начинаешь? Ты сама отказалась, чтобы я относился к тебе, как к внучке Нолда Темного. Так что… До свидания, моя драгоценная!
Великий инквизитор пропустила мою шутку мимо ушей.
– Я буду ждать тебя с Фабианом или, по крайней мере – твою весточку о том, что принца уже нет в живых. От тебя зависит, каким станет Соединенное Королевство уже «завтра».
– Я постараюсь, вернуть Фабиана… Если это еще возможно. Только если…
– Если что?
– Если в Вестмарке из него сделали вампира? Тогда, что?
Серэнити поглядела на вереницу выходящих из Кузнецы Ураха людей и эльфов. Когда последний из них покинул Тысячелетний Гром, Великий инквизитор глухо сказала:
– Мое мнение относительно вампиризма не поменялось. Он – несмываемое клеймо. Он разложение, ниспосланное нам Назбраэлем. Любой, кто попадает под укус Его кровожадных тварей – втягивается под колпак Тьмы. Кому из них, из навечно проклятых, подвластно побороть в себе шлак Зла? Никому.
– А как же Грешем?
Серэнити отрицательно помотала головой.
– Он доказал, что… мы для него небезразличны. Да. И даже я это признаю. Сейчас Грешем борется за «нас». Однако… У меня есть привычка все подвергать сомнению. Нельзя отрицать, что ты полезен Грешему. Ты и Эмилия. Он учится у вас. Но, что, если за обучением кроется лишь сиюминутная выгода, а не искренняя дружба? Вампиры бессмертны, и ты для Грешема можешь оказаться не более чем ориентиром к его могуществу. Я сама видела, что умеют вытворять его клинки. Вооруженный не только ими, но и магией, Грешем, спустя годы, а то и раньше, займет нишу «мастера». И ты думаешь, что после этого Назбраэль не обратит на него Своего внимания? Если так – то ты глубоко заблуждаешься. Мне известны случаи, когда Повелитель Ужаса, посчитав цель достойной, приближал выбранную душу к Себе. И после этого уже ничто не могло спасти ту душу. Она преобразовывалась в угоду Назбраэля – Его амбиций и Его постоянного желания причинять всем боль. Понимаешь? Исход тут тогда будет только один.
– К чему ты клонишь?
– К тому, что Грешем – это нонсенс среди вампиров, недосмотр Назбраэля, Его упущение. Он не такой как его соплеменники. Но все может поменяться в одночасье и к этому надо быть всегда готовым.
– Спорить с тобой в эту минуту я не намерен. Поэтому давай все–таки вернемся к Фабиану.
Серэнити не мигая уставилась на меня.
– Королева Констанция Демей умерла за Свет. Пусть и Фабиан для нас тоже останется Светом. Даруй ему последнюю милость.
– Ты отсекаешь любую перспективу… Ты же помнишь, что я смог вылечить свой вампиризм у ворожей? Всегда есть вероятность, как–то изменить положение вещей…
– Если она у тебя будет – действуй, но только не затягивай, – поколебавшись, дала добро Серэнити.
Я улыбнулся своей подруге.
– Ты тоже теперь «свободна». Яд ушел из тебя.
– Живая Вода… Да. После Величия Света я ощущаю себя иначе. Странно. Я как будто бы внутреннее преобразилась… К этому надо привыкнуть…
Великий инквизитор замолчала, но потом добавила:
– Благодаря тебе я не умру.
– Возможно уже никогда. Думаю, что ты стала бессмертной.
– О таком ли я мечтала? Но спасибо…
– Ты же знаешь, что я всегда в лепешку разобьюсь, но друзей в беде не брошу. И… И, верь мне, Фабиан вампиром не будет.
Серэнити растянула губы в улыбке.
– Кажется, я стала понимать, почему Констанция Демей и Элизабет Темная так тебя ценили. Ты всегда говорил им то, что они хотели услышать.
– И неизменно это выполнял.
 – Самоуверенный ты, Шаттибраль.
– Такой уж я.
– Я не прощаюсь с тобой.
– Такую роскошь тебе уже никогда не получить, – рассмеялся я.
Великий инквизитор хмыкнула и, не оглядываясь, поспешила к дверному проему. Спустя минуту затрубил рожок – это Серэнити, Аска, Тень, Салидас Аторэ, и все те, кто выжил в Битве против Вестмарки и Хрипохора, направились к рубежам Соединенного Королевства, в Карак.
Малыш Брюм отрешенно таращился на роскошные гобелены, свисающие с потолка, а Фридлейф расчёсывала гриву Люгли. Даже среди собратьев единорог отличался красотой и благородством.
Я почесал затылок, а затем сказал:
– Я попробую вызвать Юнивайна. Если он «придет», то мы с тобой, Брюм, скачем на нем. Если же ответа от призрачного коня не поступит, то я, чтобы узнать путь к Вестмарке, обращусь к Запретному Ремеслу.
– Хлопнем или шлепнем! – возликовал Малыш, подкидывая в воздух, а затем ловя свой пудовый молот.
Такой трюк впечатлил бы даже Дурнбада.
– Начинай, – мелодично обронила Фридлейф Аторэ.
Я вынул из сумки Кампри – Камень Призыва, преподнесенный мне ворожеей Петраковель в Оплоте Ведьм, и швырнул его об плиты. Не долетев до тверди нескольких дюймов, шарик загудел. Его сапфировые створки завибрировали, но не открылись. Видимо у Юнивайна имелись свои заботы, и ему было не до меня. На всякий случай я кинул Кампри еще раз – и ничего.
– Что же, мы, как видите, пока в планы Юнивайна не входим.
Чертить изуверские шестигранники в Тысячелетнем Громе было бы кощунственно (и ой, как небезопасно!), поэтому я, поманив за собой Брюма (нахлобучив на себя шлем, он покорно пошел следом), двинулся за стены бастиона.
Перисто–кучевые облака волнами стелились по небу. Однако солнце они собою не заслоняли. Я подставил лицо теплым лучам, а затем поморщился и улыбнулся. Мне было необходимо настроить себя на то, «что» я намеревался сделать. А конкретно на воспроизведение ритуала скорбного и потустороннего. Выискав полянку без всякой растительности и подобрав палочку, я принялся разводить линии заповедного круга Тьмы. Я хотел поймать в его сети какого–нибудь неуспокоенного духа, витающего неподалеку от Тысячелетнего Грома (если такой тут вообще есть после Величия Света).
Приблизившись, Фридлейф поморщила нос.
– Мне ведомо, что значат эти символы. Тот – «запрет», этот – «приказ», а вон тот – «плен». Ты используешь руны Назбраэля. Падшего и завистливого Бога Тьмы.
– Да, – подтвердил я, не отрываясь от своего занятия. Помолчав, я сказал: – Это не доставляет мне радости.
– Тогда, что побудило тебя изучать магию Смерти?
– А ты откуда знаешь, как эти письмена расшифровываются? – вопросом на вопрос ответил я.
– Я тренировалась в залах Лусфира. Это святилище–храм, в котором альвы раскрывают в себе таланты и до предела их оттачивают. В Лусфире, на его площадках, я уяснила себе, что я «воительница луны». Я посвятила себя «боевому танцу», «языкам» и «разгадкам тайного». Днем я до седьмого пота занималась с мечом, а вечером читала инкунабулы о волшебстве и учебники по лингвистике.
– Ты говоришь на диалекте Соединенного Королевства без всяких запинок, – с ноткой восхищения сказал я. – Но, ведь, за минувшие столетия он неимоверно изменился! Ну, то есть, он отличается от того, которому ты научилась изначально.
– Вчера я целый день слушала вашу речь. Теперь нужные слова сами собой всплывают во мне, – пожала плечами Фридлейф. – Наверное, это мой талант.
– Молодец, худой, щуплый брат! – оценил Малыш Брюм.
– Спасибо, – улыбнулась Фридлейф Аторэ (по–моему впервые).
– Разрешишь мне еще поспрашивать тебя? – осведомился я, выводя партитуры дурного толка.
– Разумеется. Как в этот момент, так и в последующие за ним.
– Ничего, что я с тобой, владычицей Зеленого Королевства, сразу перешел на «ты»? Этикет, с позволения сказать, в авантюре такой, как наша – излишен.
– Ты – Фиалковый рыцарь. Ты принес элизий–Хиловису Салидасу. Ты поборол жутких и бедных Легию и Пиримиэля. Ты поспособствовал пробуждению Тумиль’Инламэ и всех альвов. Для тебя, весь мой народ – родичи.
– Я польщен!
– Если ты прельстился чем–то, то это порок, старший вороний брат (наверное, в самом себе рыцарь–плютеранец соотнес мои черные одежды с вороном), – серьезно оповестил меня Брюм. – Ураху пороки противны. Помолись, постой коленками на горохе, и Отец простит тебя.
– Эм, непременно! Горох!
Я придирчиво осмотрел пентакли, после чего вновь заводил палочкой по земле.
– Итак, Фридлейф, ты обмолвилась о том, что ты воительница луны. В нескольких манускриптах, которые я штудировал по молодости, мне встречался этот термин. Насколько помню, он относится к какой–то боевой касте альвов, верно?
– Воины и воительницы луны – это элита защитников Зеленого Королевства, – с гордостью ответила Фридлейф, поправляя выбившийся из косы локон. – Неуловимые, словно дыхание, и смертоносные, как дракон, воителей луны боялись все живорезы Великого Леса. Так было раньше… До прихода Захваша. Ныне, я последняя, кто носит на плаще «полумесяц».
– Пока ты единственная воительница луны, да, но появятся и другие, ведь Лусфир вновь принимает учеников. Может, потом, именно ты и будешь наставницей для тех, кто захочет стать стражем Зеленого Королевства.
– Ты мыслишь позитивно.
Оторвавшись от почти законченного шестиугольника–узора, я спросил о том, что мы уже затронули в разговоре:
– Ты сражалась с Ним? С Захвашем?
– Кому устроить «оладушки», братья?!
Я увидел слезы в глазах Фридлейф Аторэ.
– Мой отец и дед спрятали брата в пещере Гомивальда. Так было надо. Хотели и меня тоже туда запихнуть, но я воспротивилась! Наотрез отказалась! Я воительница луны! Я… Они уступили мне… Да… Бог–Идол был ужасен в своем могуществе. Но альвы Его не убоялись. Мы ряд к ряду вышли из Тумиль’Инламэ и сцепились с ордой Хрипохора. Видимо–невидимо их стянулось к порогу Зеленого Королевства. Летели стрелы, лилась кровь, казалось, что вот–вот и мы победим. Но сеча все продолжалась и продолжалась, долго, очень долго, потом… Захваш… Бог–Идол вдруг схватил деда Пиримиэля, и это ввело в неистовство всех живорезов. Они будто бы обезумели… Тогда отец благоразумно увел нас обратно в город. Мы молились, о, как же мы молились! И Урах услышал нас! Подле Ураграммы возник святой Всеотца Джаддед Хар и мать матерей наших – Сирвилла. Сирвилла покровительствовала моему отцу. Этот меч (Фридлейф тронула рукоятку клинка), Филириниль, она отковала специально для него. Сирвилла заговорила с Легией, предлагая пойти с Захвашем на мнимую сделку, чтобы потом напасть на Него и вызволить Пиримиэля из плена. Сирвилла… Одно ее присутствие рядом с нами давало надежду. Отец согласился на ее план.
По щекам воительницы луны побежали прозрачные струи.
– Легия, Джаддед Хар и Сирвилла, втроем вышли из Тумиль’Инламэ, а мы остались ждать… Взрыв! Он и поныне всплывает в моем разуме огненным колесом! Захваш вошел к нам под Кров и простер на нас Свою мерзкую длань. Дальше я уже ничего не помню. Я очнулась и увидела тебя с Настурцией и Салидасом.
В своем рассказе Фридлейф Аторэ затронула Джаддед Хара – соратника Ураха, который в летописи Соединенного Королевства вписан, как Джед Хартблад. По замыслу Всеотца он стал Его сосудом–хранителем и одним из четырех сегментов–ключей к Пророчеству Полного Круга. Высокий, худой гуманоид с лысым черепом, синими зубами и глазами–брильянтами – так он выглядел, когда предстал передо мною в Мил’Саак, башне Милтара Бризза. Но не внешностью запомнился мне Джед Хартблад, а своими словами, касающимися Бога Света и событий, отдаленных от нашего времени пропастью лет. Он сказал (две цитаты я воспроизведу их почти точь–в–точь): «Моё имя гремело от одного края Великого Леса до другого. Мягкошёрсты, эндориты и люди боялись меня пуще огня!» и еще: «Лучше поторопитесь, а то Урах сдерёт с вас кожу и сделает из нее воздушные шарики». Заявления Джеда Хартблада идет в разрез с тем героическим образом, о котором молвил Салидас Аторэ, а теперь и Фридлейф. По их уверениям колдун, помазанный Урахом, наоборот, был для Зеленого Королевства эгидой и защитой от Хрипохора и порождений Бездны. При первой встрече с Салидасом Аторэ у меня выскочил этот факт из головы, не до того было, а сейчас… Нет! Что–то тут упущено! Какая–то основная деталь! Ведь и Альфонсо Дельторо отзывался о Джеде, как о прообразе Духа Зелени – ласковом покровителе Энгибара и всех животных! Хотя и Эмириус Клайн, и Цхева – они тоже изменились…
– Фридлейф, ты видела Джадедд Хара… каков он?
– Как выглядит?
Вспоминая, эльфийка подняла взгляд на шпили Тысячелетнего Грома.
 – Как и Сирвилла он полнится светом! У него короткие, чуть вьющиеся каштановые волосы, очи цвета сочного мандарина, а улыбка – такая белоснежная, что кажется то не зубы во рту, но кусочки первозданного льда! Джаддед Хар…  Этого не объяснить иначе, как…  Он сосредоточение любви Всеотца. Когда он проходит мимо тебя – сердце трепещет от радости! Сразу хочется улыбаться и петь! Он кроткий, застенчивый и непостижимо умный. Снискав высшее доверие Ураха, Джаддед Хар несметное количество раз обращал выродков Хрипохора в бегство.
– Я спросил тебя не просто так…
Я поведал Фридлейф о своих мыслях и сомнениях.
– Тот, кого ты видел, не был Джаддед Харом, – с ноткой грусти сообщила Фридлейф Аторэ. – Вернее не так, твой Джед Хартблад –  это некая часть Джаддед Хара – перековерканная индивидуальность–двойник, принесшая альвам много горя. Это сложно осмыслить… Джаддед Хар, как он сам, при мне, изъяснил королю Пиримиэлю, некогда попал в западню Назбраэля. Пытаясь уничтожить слугу Ураха, Властелин Мира Тьмы вторгся в его душу. Чтобы избежать гибели, Джаддед Хар пошел на отчаянный шаг. Он разделил самого себя на две личности, два создания – на Джаддеда и на «второго» Джаддеда, для упрощения назовем его по–вашему – Джедом Хартбладом. На «сохранившего в себе свет» и на «второго», уже порабощённого теургией Мрака. Став чистым сиянием, Джаддед ухитрился выскользнул из лап Мира Тьмы, оставив в путах опухоль ненависти и изуверства – Джеда Хартблада. Это взбесило Назбраэля, но поделать с этим Он уже ничего не мог. После всяческих мытарств, Властелин Мира Тьмы, наигравшись, закинул Джеда Хартблада в Великий Лес. Чтобы тот чинил разрушение, катастрофы и всяческие беды в Его угоду.
Прервав речь всего на секунду, воительница луны продолжила:
– Их теперь два. Джаддед Хар и Джед Хартблад. И «второй», всегда множил ложь, и ты по наивности попал в ее сети. Урах никогда и ни с кого не срывал кожу, и уж тем более не мастерил из нее шарики. Как только такое можно было выдумать?! Урах – Вседержитель! добро во Всем! То же и об ином обмане, о напыщенном самомнении; О Джеде–мерзавце в Соединенном Королевстве и слыхом не слыхивали. Да, для всех, кто жил в Великом Лесу он был, как кость в горле, но люди и мягкошерсты от него притеснений не получали – одних хранил Сам Урах, а других Кашеак.
– Твои уточнения для меня бесценны. Спасибо тебе за них. Однако во мне по–прежнему есть недостающие пазлы. Получается вот, что: Я согласен с тобой, что по всем признакам я общался со «вторым», с Джедом. Хищный, лицемерный, и прочее – тут его не перепутаешь. Но именно он и был сосудом–хранителем Всеотца! Как так вышло, что вместилищем благодати Ураха остался он, а не «светлый» Джаддед Хар? И еще, когда к нему обращались Эмириус Клайн и Цхева, я не заметил того, чтобы они считали Джеда ненастоящим или нецелым. Почему? Следует так же задаться вопросом – где же «светлый» Джаддед Хар? И как он допустил то, что в Килкваге, как у себя дома, поселился его «черный двойник» Джед Хартблад?
Фридлейф поглядела на ковыряющегося в носу Брюма.
– Тут я тебе не подскажу, потому что знаю не больше твоего.
– Для мира, пока ты спала, миновали целые эпохи, но некоторые загадки так и остались загадками.
– Это так, но для альвов Зеленого Королевства ничего не изменилось, – твердо сказала Фридлейф Аторэ. – Сновидение–миг. Как и раньше, мы будем жить, любить и поражать живорезов, где только можно и нельзя.
– Я с тобой, брат! Твои враги – мои враги! А враги моих врагов – тоже враги! Потому что все враги, кроме братьев! – громко возгласил Малыш Брюм, от избытка чувств наступая стальной пяткой мне на ступню.
– У–у–у–у! – взвыл я, прыгая на одной ноге.
– У–у–у–у! – солидарно подвыл Брюм, так же подскакивая всей своей громадной фигурой.
Мой шестигранник засветился сам собой и уже третий голос, сладкий, как мед, так же пропел:
– У–у–у–у–и–и!
Кляня себя, на чем свет стоит, что где–то допустил ошибку и «призыв» произошел раньше (сам по себе!), чем на рунический круг были наложены обереги от Тьмы, я, поджимая под себя ноющую ногу, выставил перед собой Лик Эбенового Ужаса. Череп посоха ехидно осклабился пламенем. Брюм завел Колотушку за лопатки, а Фридлейф оголила оливковое лезвие Филириниля. Хлопок в ладоши… и мы все попадали там же, где и стояли.
– Мои конфеточки, я же вас не «сильно»?! Это только за тем, чтобы вы ненароком мне не навредили!
Из сверкающего шестигранника вышла улыбающаяся суккуб. Одетая в сапожки, черные облегающие штаны и белую блузку на завязках, она сложила за спиной кожаные крылья и задорно покрутила хвостом.
– Софи!
– Он помнит! Помнит! Калеб мягонький калачик! – растроганно засюсюкала суккуб, помогая мне подняться. – Оу! Тут и эльфийка! И такой весь из себя грозный мужчина! Всем приветули!
– Кто она?! – настороженно спросила Фридлейф Аторэ, выставляя Филириниль и кинжал перед собой.
 – Шмякнуть, как надо! – свирепо гаркнул Малыш Брюм.
– Стой! Она мне брат! – осек я рыцаря–плютеранца, вновь вздымающего молот.
– Но у «него» рога и крылья! Шмякнуть обязательно! Расплющить! Он Тьма и я втопчу Тьму в грязь!
– Они «накладные», ненастоящие! Для маскарада! Для праздника!
Нахмурившись, Брюм повторил:
– Для праздника? А для какого?
– Для Дня Всех Святых!
– Получается, что «он» тоже брат, раз об этом мне говорит старший брат. Да? Отец же сказал мне слушать старшего брата.
– Да!
– Ммм! Калебушек–хлебушек? Что за игры?
Суккуб высунула язычок и кокетливо зажала его в уголке губ.
–  Хочешь, чтобы я притворилась твоим братом, а потом вдруг оказалась горячо обожающей тебя сестрой? – промурлыкала Софи мне на ухо. – О, да! Мне это по нраву! Сестра долго выдает себя за брата, чтобы войти в доверие, а потом…
– Нет! – оборвал я странные и не понятные мне фантазии суккуба. – Для Брюма все друзья – это братья! Сестер для него нет!
Софи сфокусировала свои выразительные фиолетовые глазки на Малыше, затем понимающе вздохнула:
– Брюмчик–Тугодумчик. Ага.
Вывернувшись из рук суккуба, я попросил:
– Представься, пожалуйста, остальным.
Пройдясь взглядом по Фридлейф, суккуб утробно сказала:
– Я Сол’Фимитриэль. Но для таких ватрушек–плюшек, моих близких и родных, как Калеб, я – Софи, Софушка или Софиичка.
– Значит, вы знакомы, – не опуская Филириниля, подозрительно вопросила Фридлейф Аторэ. – Она опасна?
– Как и все суккубы Мира Тьмы, – честно ответил я. – Но у нас с Софи есть общее дело, поэтому сейчас, так статься, нам ничего не угрожает.
Тем временем Сол’Фимитриэль, достав из–за пазухи зеркальце и губную помаду, принялась наводить марафет.
– Красный! – огласил Брюм. – Зачем ты малюешь себе рот?
Софи вскинула бровки.
– Этот цвет нравится «тому» твоему брату.
– Неправда! Я склонен ко всему черному! – возмутился я.
– А на губках к красному, – бесстыже подмигнула мне Сол’Фимитриэль.
– Софи, хватит меня забалтывать! Я собирался вытянуть из Великого Леса какую–нибудь скитающуюся горемычную душу, чтобы разузнать, как мне добраться до Вестмарки, а явилась ты! Либо я заблуждаюсь, либо ты пришла с новостями о Бингсе Флаерсе!
– Кто такой Бингс Флаерс? – уточнила Фридлейф.
– Это длинная история, – проворчал я.
– Ты преувеличиваешь, мой обворожительный мармеладный ягненок! Ничего не длинная!
– Я не твой мармеладный ягненок!
– А чей?
Суккуб озабоченно заморгала, а затем огляделась.
– Той же нимфетки с зелеными глазами и каштановыми волосами тут нет. Или есть? Настурция, ау! Выходи, не прячься! Настурция–я–я!
– Твои заклятия заставят ее рассказать, где лежит Вестмарка? – задала вопрос Фридлейф Аторэ.
– Хмм, – глубокомысленно изрек я.
Точнее точного, что Сол’Фимитриэль «пришла» к нам сама. Суккуб уловила мои чаротворения в Космической Выси и переступила черту между реальностями, раньше, чем я сложил иероглифы–оковы в общий рисунок. То есть на Софи, как на высшее создание Тьмы, ныне не действовали какие–то метафизические ограничения. Внезапность, с которой Сол’Фимитриэль смогла вклиниться в мои только зреющие колдовские начертания, говорят о ее громадном опыте в манипуляции различных мистерий. Если бы Софи сейчас желала причинить нам вред – у нее бы могло это получится. И это в некотором роде страшно.
– Я, конечно, могу, и более того – сообщу, где расположена эта забавная страна Вестмарка, – утвердила суккуб, опять подходя ко мне вплотную и обвивая руками мою шею. – Но чуточку попозже. Ладно? Ты же интересуешься, кто такой Бингс Флаерс, Фридлейф, вот о нем–то давайте и поговорим.
Поворошив мои волосы тонкими пальчиками, суккуб укрыла меня своим крылом.
– Так тебе тепло?
– Пожалуйста, прекрати! Сейчас лето и мне не холодно! – попросил я, делая шаг назад. – Бингс Флаерс! Что тебе известно о нем нового!
– Мой ты муси–пусик! Неуютно тебе под крылышком?
– Да!
– Ну, не злись, бубличек! Хотя, когда ты так дуешь свои щечки, ты становишься такой лапушка!
Суккуб легонько потрепала меня за ремень.
– Совсем исхудал с этими гулянками! Прекращай! Это плохая диета!
– Софи!
– Твой голос! Как ты произносишь мое имя! Ахх! Если ты будешь к Софи еще иногда добавлять – ослепительная или элегантная, то я за себя не отвечаю! Унесу тыковку с собой, и никто ее не найдет!
– Она пытается тебя соблазнить! – возмущенно выпалила Фридлейф Аторэ.
– Нет!
– Разумеется, что нет. Ведь ты и так мой, персик!
– Нет!
– Никак не согласится! Ах! Но я работаю над этим!
Сол’Фимитриэль уселась на камень и томно подперла кулачками подбородок.
– Ну? Приступим? Наверное, я начну с начала, да, Калебулечек? Ведь твои друзья все равно увяжутся за тобой.
– Брат за брата, так за основу взято! – прогрохотал Малыш, кладя на Фридлейф свою медвежью руку. Эльфийка аж согнулась.
– Бингс Флаерс – очаровательный маг и хитрец, но сумасшедший! Аха–а–ха! Абсолютно и бесповоротно! Бингс коллекционирует «ненависть» разных незаурядных личностей. Видимо ему не хватает азарта в жизни, и так он щекочет себе нервы. До недавнего времени Бингс Флаерс бегал от всяких мегер и фурий, сходился с ними в поединках и снова пускался в бега. Выбирал он целью себе всегда кого посерьезнее и помаститее. В общем, развлекался, мальчик, как только мог. Но однажды ему показалось своих приключений–похождений мало, ну не такими они были животрепещущими, наверное, по его мнению, и он вошел в контакт с моей госпожой Плаймой Осквернительницей…
– Плайма генерал армии Тьмы. Невероятно жестокая и деспотичная искусительница, – брезгливо скривило личико Фридлейф. – Она в фаворе у Назбраэля и стоит наравне с Богами–Идолами Хрипохора.
– Моя патронесса сочла бы это за комплимент, – добродушно рассмеялась Сол’Фимитриэль. – Действительно, Плайма Осквернительница повелевает всеми инкубами и суккубами, а также зачинает всякие крупные катаклизмы на разных Планах Бытия. Назбраэль к ней «неровно дышит» и это бесит Его жену – Черноволосую Кобру и Госпожу Черных Свечей, королеву Тьмы Альстад – женщину более чем опасную и ревнивую. Угу. Но сейчас не об Альстад. Так вот, как тут ясно – Плайма всюду на первых ролях. Она топчик! И этот Бингс Флаерс, съехав с катушек, вознамерился поводить ее за нос. При личной встрече, маг как–то умудрился украсть у моей повелительницы колечко Мелису – такое себе впечатляющее колечко, я вам скажу. Красивое! Плайма, конечно же, дико разозлилась и послала меня возвратить Мелису ей обратно. Опуская некие детали, сразу подведу итог, что задание я провалила и Бингс от меня ускользнул.
Сол’Фимитриэль печально воззрилась на меня.
– Плайма проведала про это и схватила меня. Она вынесла мне жесткий вердикт, от которого я неимоверно страдала. Потом ко мне явился Калеб–Обольстительный–Герой.
Суккуб послала мне воздушный поцелуй.
– По стечению обстоятельств Калебушек тоже разыскивал Бингса Флаерса. Мы договорились с ним, что если он вызволит меня из западни, то я помогу ему в поисках Бингса.
– Все верно, – подтвердил я рассказ суккуба.
– Мне достанется Мелиса, а Калебу Бингс Флаерс. Бингса я, безусловно, тоже приберу для Плаймы, но позже, когда он перестанет быть нужным Безымянному.
– Для чего он тебе, старший вороний брат? Этот Бингс Флаерс, – покумекав, спросил у меня Малыш Брюм, усаживаясь подле Сол’Фимитриэль.
Вводить или не вводить в курс всех событий своих новых друзей? Я всегда подозрительно отношусь к тем, с кем знаком без года день и неизменно молчу о том, «кто» я, «что» я и «куда» я, но тут – случай исключение. Во–первых, Фридлейф и Малыш Брюм бились за Ураха против Вальгарда Флейта и Дроторогора, что уже выводит их на пьедестал добра и света. А во–вторых, возможно, что Фатум сулит нам много совместных приключений. Да, мы еще толком и не притирались, но доверять друг другу надо уметь уже сейчас. Ложь и недомолвки – семена разлада, которые рано или поздно, но неизбежно, дают свои печальные всходы. Сомнительный, двоякий, нечестный, скользкий – такие колосья–прозвища пожнет потом тот, кто обманывает своих товарищей. И отмыться в будущем от такой грязи будет почти уже нереально.
Малыш потрогал рог суккуба и сказал:
– Твердые. Для праздника?
– Для маскарада, для Дня Всех Святых, – поддержала мои изначальные слова Софи. – Нравятся?
– Ага. Тем, что они твердые, но мои мускулы тверже.
Я вынул из сумки кривую спицу с рукояткой, стилизованной под змею.
– Чтобы уколоть его Гадюкой, – ответил я на вопрос Брюма.
По всей вероятности рыцарь–плютеранец уже забыл то, о чем меня спрашивал, но Фридлейф – нет.
– Вначале ты показался мне другим, – холодно произнесла воительница луны, изучающе осматривая Гадюку. – Вон, по острию, лосниться масло. Держу пари, что твоя спица ядовита!
Я убрал Гадюку обратно в «кожаную спутницу».
– Так и есть. Мне глубоко плевать на этого Бингса Флаерса. Я даже его не видел ни разу, но… Он нужен троллю–лавочнику по имени Безымянный.
– Троллю?! А ты тут тогда при чем?! – удивилась Фридлейф Аторэ. – Ты, что?! Состоишь в сговоре с живорезом?!
– Расплющить живореза?! Где он?! – вскакивая, возопил Малыш Брюм. – Прямо по черепушке шмякнуть и раздробить! Колотушкой!
– Тише, тише, дорогой, их тут нет, – попыталась успокоить рыцаря–плютеранца суккуб.
– Ладно, рогатый праздничный брат!
– И да, и нет, – сухо промолвил я.
Фридлейф подошла ко мне вплотную.
– Как это так?! Да и нет?!
– Все куда запутаннее, чем тебе кажется на первый взгляд. У меня есть подруга Эмилия, которую поразило проклятие «Старости» Тауруса Красного Палача. Чтобы его снять, мне необходимо отыскать осколки некого фиала – Светочи. Эти осколки разбросаны по всей земле, и только Безымянный может навести меня на их след. За свою услугу тролль попросил меня наказать Бингса Флаерса, расплатившегося с ним за какой–то артефакт кучей зачарованного золота, которое со временем превратилось в обычное железо.
– Если бы ты не был Фиалковым рыцарем, то я бы сочла, что ты несешь какую–то чушь, – тихо сказала Фридлейф Аторэ. – Тролль, владеющий каким–то магазином, собирается обменять тебе свою информацию о Светочи на «отравленный привет» для Бингса Флаерса. Я верно поняла?
– Быть может, это звучит несколько притянуто, но все действительно так, – отозвался я.
– Фридлейф! Не куксись на Калеба, – вступилась за меня Софи. – Твой Фиалковый рыцарь не станет убивать тщедушного Бингса Флаерса. У Гадюки нет такого потенциала. Спица лишь заставит мага приползти к Безымянному, чтобы умолять его о прощении. Ведь, Бингс – вор! А каждый вор обязан сесть в тюрьму или хотя бы раскаяться в своих поступках! Так что, если осветить дело с моральной точки зрения – к Калебу претензий никаких нет! Он выступает в роли возмездия! Исполнителя закона, если угодно!
Я и Фридлейф вместе воскликнули:
– Откуда тебе известно, как будет действовать Гадюка?
– Это ты–то, суккуб, выходец из Бездны, говоришь мне о каких–то раскаяниях?! Не верю!
– А я и не прошу тебя верить мне, – улыбнулась Софи. – Важно то, что ладошки нашего Калебуленьки не обагрятся убийством человека. Тебе же это нужно для себя уяснить?
Склонив головку в мою сторону, Сол’Фимитриэль промурлыкала:
– Условимся с тобой? Давай я стану твоей энциклопедией по всем интересующим тебя вопросам, пирожочек? Знаю, знаю, что ты знаешь о том, что по законам Мира Тьмы за сведенья тебе придется со мной чем–то рассчитываться. Но тут у меня все под контролем. Один ответик с меня, одно свидание с тебя.
Суккуб встала с камня и, приблизившись ко мне, взялась разглаживать воротник моей мантии.
– Обещаю, что ты не пожалеешь о нашей дружбе! Пылкой! Темпераментной!
– Свидания?! Свидания – точно нет! А на счет дружбы я подумаю, – выдавил я, отцепляя от себя пальцы Софи.
– Уже лучше! Я на верном пути! – хихикнула суккуб.
Скучающий Малыш Брюм вновь крикнул:
– Братья! Шмякнем?!
– Бингса Флаерса, – кивнула Сол’Фимитриэль. – Недавно мне открылось, где он отдыхает–загорает. Калебушек, ты готов сорваться к нему на вечеринку прямо сейчас?
– Как я и подозревал – ты пришла, чтобы возвратить мне свой должок! Однако говоришь об этом только спустя полчаса! – нервозно выпалил я, внутренне трепеща от того, что клубок, ведущей к возвращению красоты Эмилии, обозначил свое начало.
– Не ругайся на меня! Я девушка! И как девушка я использую любую возможность для того, чтобы подольше поболтать с тем парнем, который запал мне в сердечко!
– Ты не исправима!
– Девушка? – повторил Малыш Брюм. – Девушками братья зовут тех, братьев, которые носят юбки. Как по мне – это неудобно. Зачем вообще придумали эти юбки? На них не нацепишь поножи!
– Я не оставлю Калеба наедине с тобой, исчадье Тьмы – это раз, – четко, почти по слогам проговорила воительница луны, смотря то на меня, то на суккуба. – Два – у нас сейчас есть более неотложные дела, чем ваш Бингс Флаерс. Поэтому мы с тобой никуда не идем.
– Ты уверена, эльфиичка? Я – нет. Расскажу почему.
– Один и два! – тоже высказался рыцарь–плютеранец.
– Того три! – посчитала Сол’Фимитриэль. – Три – это то, что Юнивайн слышит «воззвания» симпопончика Калеба, впрочем, отклика на них не дает, так как на его круп свалились чрезвычайно важные обязанности. Поэтому заявлю авторитетно – Юнивайна на этой, да и на следующей неделе не ждите. Что же до Вестмарки, то получается, что к ней вы потопаете на своих «двоих», да? Она там, за грядой (суккуб неопределенно махнула хвостом). До нее идти, идти и еще раз идти. Идти и не перейти!
– Тогда что ты предлагаешь? – уточнила воительница луны.
– Короткую дорогу к Бингсу Флаерсу, затем в Вестмарку, – осклабилась суккуб.
– Что это за такая короткая дорога? – насторожился я.
К Фридлейф подбежал Люгли (пока мы все тут общались, единорог гулял, где–то у опушки Тысячелетнего Грома). Он забил копытом и недвусмысленно нацелил свой рог на Сол’Фимитриэль.
– Ух, какой красавчик! – по–детски распахивая фиолетовые глаза, восхитилась суккуб. – Можно мне его погладить?
– Если не хочешь получить дыру в боку, то нет, – процедила Фридлейф, на всякий случай, придерживая единорога за холку.
– Жаль! Обычно животные ко мне благосклонны!
Сол’Фимитриэль надула губки.
– Что же! Бингс Флаерс, как и Вестмарка, очень далеко отсюда, на севере Великого Леса. Но для нас это не проблема. У меня есть котелок – «Дымок», в котором я могу перенести туда тебя–кексика, Брюмчика–Тугодумчика и Фридлейф. Всех кроме единорога. На него места в Дымке не хватит.
– За Люгли не переживай. Он отыщет меня где угодно, – промолвила Фридлейф Аторэ.
– Здорово! – захлопала в ладоши суккуб. – Какой он у тебя умный и восприимчивый!
– Когда разберемся с Бингсом, ты же не забудешь о том, что нам надо попасть в Вестмарку? – уточнил я.
– Как я посмею? Этого же требует мой ненаглядный котеночек!
– Что это за Дымок такой, в котором мы куда–то отправимся? – скептически спросила Фридлейф.
– Погодите, сейчас все сами увидите!
Сол’Фимитриэль залезла в кармашек штанов, из которого спустя секунду извлекла миниатюрный котелок без крышки, но с ручкой. Суккуб положила Дымок на землю, потом щелкнула пальцами (на них появилось пламя), после чего стала сверху–вниз сыпать искрами (так приправы добавляют в суп). От соприкосновения с колдовским огнем котелок принялся менять свою форму. Он постепенно расширялся и вытягивался до тех пор, пока не обрел возможность принять в себя несколько человек. Я бы оценил Дымок в пять футов в поперечнике, и где–то четыре в высоту.
– Отец Урах! Маскарадный праздничный брат, ты еще и фокусник! – исступленно заорал Брюм, подпрыгивая на месте.
– Впечатляет, – тоже одобрил я.
– Мне это не нравится, – беря меня за лацкан, сообщила воительница луны. – Суккуб может поднять нас на нем в воздух, а затем просто сбросить вниз!
– Если бы Софи желала нас погубить, то, уверяю тебя, она выбрала бы менее изощрённый способ.
– Если самая короткая дорога в Вестмарку лежит через Бингса Флаерса, и ты веришь этой… Сол’Фимитриэль. Что же, тогда в путь, – без всякого энтузиазма сказала эльфийка.
– Бубончики, лезьте в Дымок! – пропела улыбающаяся Сол’Фимитриэль.
– Раз ты так настаиваешь, – проворчал я, подтягиваясь на двух руках.
Кряхтя, я перелез в волшебный котелок. Дно Дымка хоть и было черно, как ночь, но никакой сажи и гари в нём не было. Я провел по холодной стенке мизинцем – ни пылинки.
Я встал в полный рост и нос к носу столкнулся с суккубом.
– Я часто его мою! Вот такая я хозяюшка! – похвасталась Софи. – Присмотрись ко мне!
– Если только на досуге, – устав сопротивляться настырному суккубу, согласился я.
– У–и–и–и! Я счастлива!
Сол’Фимитриэль прижала меня к своей груди, так что у меня захрустел позвоночник, но затем, (когда я недвусмысленно захрипел) все же отпустила. Фридлейф в это время что–то шептала приникшему к ней Люгли.
Разминая онемевшие от пылких объятий бока, я помахал Малышу Брюму – мол, айда сюда. Великан, закинув молот и щит за спину, грузно зашагал ко мне.
По моему мнению, рыцарь–плютеранец во всей своей амуниции весил около трехсот фунтов. Очень даже прилично! Я ожидал того, что Брюму не удастся самостоятельно забраться в Дымок и уже приготовился ему в этом хоть как–то помочь, но… не пришлось. Малыш уверенно ухватился стальной ладонью за борт, и следом (как?!) закинул туда же ногу. Усилие… Бзццц! Бахах! Брюм грохнулся, заворочался и вот он уже вновь возвышается надо мной, как пожарная каланча.
– Старший брат! Я тут! – оповестил он меня.
– Сколько же в тебе «дури», что ты так легко преодолеваешь подобные препятствия в своих доспехах?
– Могу шмякнуть или поломать любого, на кого ткнет мой старший брат! А могу и расплющить!
– Хм. Это полезное умение.
– Но только не отца Аску! За отца Аску и отца Ураха я сам поломаю любого брата! В том числе и тебя! (Малыш Брюм поочередно ткнул пальцем на Фридлейф и Сол’Фимитриэль) И тебя, и тебя!
– Шикарно! – скривился я.
– Брюмчик–Тугодумчик по силе среди всех живущих сегодня людей занимает почетное двадцать восьмое место! – оповестила меня Сол’Фимитриэль, предварительно посмотрев в блокнотик, разрисованный кустовыми розами.
– Не кисло. Кстати, классная обложка у твоей записной книжки!
– Я ее сама разрисовала! Могу и тебе что–нибудь разукрасить! Ты только попроси!
Наконец, наговорившись с Люгли, в котелок (котлище!) запрыгнула Фридлейф (только альвам, видимо, дано так плавно совершать акробатические трюки!). Нам было тесновато. Почти касаясь друг друга спинами, мы повернули головы к суккубу.
– Готовы? – осведомилась Софи.
– Да! – хором, но с разными интонациями в голосе, отозвались мы.
– Раз так, то погнали!
Суккуб приподнялась на мысках, потянулась и широко расправила крылья. Вслед за тем она вспорхнула и, сжав в кулак ручку Дымка, потащила его ввысь так, как ветер подхватывает гусиное перышко. Внизу заржал Люгли. Тысячелетний Гром быстро уменьшался в размерах, а небо, наоборот, ширилось и вырастало в объеме.
Вряд ли Софи солгала мне на счет Юнивайна. По всей вероятности, призрачный конь где–то носится по своим потребностям или чужим просьбам (ворожеи тоже ему друзья), считая их более значимыми, чем мои докуки. У меня есть догадка, что Юнивайн как–то чувствует, нахожусь я в опасности или нет. Если мне что–то угрожает – в приоритете для себя он ставит меня, если же явной беды со мной не происходит, то «извини, Калеб, как разберусь «тут», свидимся». К чему я веду? Да к тому, что Сол’Фимитриэль – это подарок судьбы! Без нее я бы плелся к Вестмарке недели, а то и месяцы! А так, при благоприятном раскладе я «шлепну» Бингса Флаерса, а потом сидя в Дымке домчу до Арт Паури, Зинат Альфадаха и Лившихтмаха! Кучеряво? Да! Но задаваться не стоит! Как пить дать, все так гладко не пройдет. Ну, там видно будет.

Глава 3. Опасные развлечения неуловимого мага

В моем богатом опыте искателя приключений ранее отсутствовал пункт – полет по небу в громадном котле. Сегодня я смело вычеркиваю это упущение из своей жизни. Насколько же быстро мы сейчас мчимся по надзвездной сфере? Настолько, что меня укачивает, а беднягу Брюма едва не тошнит. Пока Сол’Фимитриэль – суккуб из Мира Тьмы неумолимо машет крыльями куда–то в сторону севера, мы все гадаем (каждый про себя, ибо ветер ревет поистине оглушительно), как долго продлиться наше воздушное путешествие.
Суккуб взлетела так высоко, что мои вспотевшие ладони покрылись инеем, а деревья внизу стали различаться глазом, как сплошная буро–зеленая клякса. Вопреки всем неудобствам, мной, разумеется, как и всегда, овладело любопытство. В данный момент, борясь с головокружением и недовольным урчанием желудка, я наблюдал за Софи. Вне всяких сомнений, что суккуб получала удовольствие от того, что оказалась среди облаков. Когда она поворачивала к нам голову, чтобы проверить, не вывалились ли мы ненароком за края Дымка, ее лицо лучилось улыбкой, а фиолетовые глаза сверкали. Отмечу, что Сол’Фимитриэль относилась к своей «поклаже» чрезвычайно бережно.
Суккуб держала котелок в одной позиции и почти никуда его не наклоняла. Страха, как такового я не испытывал пока голос Софи не произнес у меня (наверное, у всех нас) в голове:
– Внимание, я нашла точку Опоры! Иду на разгон!
После этих слов суккуб сманеврировала вправо, и я увидел причудливую грозовую тучу, по форме смахивающую на пончик. Мы пролетели через «дырку» и… Всего пару мгновений назад мне казалось, что мы летим подобно соколу и нашу скорость увеличить уже не получится – я ошибался. Соприкоснувшись пальцами свободной руки с молнией, мигнувшей из дождевой хмари, суккуб засветилась. Следом пространство–время вокруг нас подверглось метаморфозе. Оно вытянулось и свернулось в дугу. Мы ворвались в белый коридор, и шум сразу стих. Даже не так, воцарилось полное безмолвие. Я не слышал ровным счетом абсолютно ничего. Так же пропало и ощущение какого–то движения. Для моего восприятия Дымок и Софи стали статичны и лишь круговерть как–то рывками меняла перед взором антураж–картины, представляющие собой разные узоры и оттенки марева.
Могу объяснить происходящее так: воспользовавшись какой–то особой магией, Софи разогналась до такой степени, что мой мозг, дабы не оказаться под ударом перенапряжения, попросту перестал фиксировать для себя большую часть деталей и подробностей окружающей действительности. Замедленное, заторможенное, избирательное осознание реальности – известный защитный механизм, включающийся у людей, подвергающихся деперсонализации посредством колдовских актов, серьезных травм или событий, выходящих за рамки привычного.
Хоть время, как таковое, приостановило для меня свой бег, я все же думаю, что Сол’Фимитриэль тащила нас по тонкой грани миропонимания не меньше дня. «Белые» волны–инсталляции постепенно подменились «черными», а затем вновь обозначились, как «белые».
В какой–то момент суккуб плавно подняла ладонь вверх…
Гвалт! Ледяной шквал, сдирающий кожу с лица! Калейдоскоп красок перед глазами! Это для нас ритм Бытия вернулся в знакомый ему уклад. Крылья Софи сотрясали высь, как угорелые. Однако, постепенно, их темп пошел на спад. Спустя, где–то полчаса суккуб застопорилась в одной точке, после чего, внимательно оглядев местность, принялась планировать вниз.
Наконец мы опустились на поросшее травой плато. Меня мутило. Несмотря ни на кого из товарищей, я выбрался из волшебного котелка и направился в кусты. Там меня вырвало. Дал так о себе знать вампиризм, от которого я благополучно избавился в Оплоте Ведьм, или турне по небесным просторам – ответить не решусь, так как причина может крыться, как в чем–то одном, так и в совокупности обоих факторов.
Отерев рот платком, я вышел к друзьям. Пепельно–серая Фридлейф едва заметно дрожала, Малыш Брюм долбил кулаком по своему шлему (так он пытался прийти в себя?), а Сол’Фимитриэль, согнувшись пополам, часто–часто дышала – она устала.
Завидев меня, суккуб выпрямилась, выдохнула, и следом улыбнулась:
– Ты как? Нормально?
– Да, спасибо, я в порядке. Где мы?
– Мы там, где нам надо, золотце! Погоди… Вдруг ты так меня, свою Софочку, успокаиваешь?...
Суккуб потрогала мне лоб.
– Жара вроде нет, но появится он еще может, ведь, вы, люди, не привычны к резким перепадам температуры.
– Я сообщу тебе, если это случится.
– То самое проклятое логово… – ахнула Фридлейф, снимая с плеча лук.
Спустя миг до меня дошло, почему воительница луны решила вооружиться. С филигранной точностью, мы приземлились у самого края громадной пропасти, такой глубокой, что и не ясно – есть у нее дно или его нет. В Великом Лесу много беспроглядных ям, но такая грандиозная, скорее всего, в нем только одна.
Давным–давно здесь случилась какая–то масштабная катастрофа, приведшая к образованию разлома, который с течением времени принял форму ассиметричного гало. Свет тут имеет поверхностные права, однако там, где он все же теснит мглу, видно, что впадина по большому счету состоит из рыхлого и податливого суглинка. И в этом суглинке, словно оспины на теле чахоточника, проступают безобразные дыры, диаметром фут на фут. Влажные по окантовке, они почти неприметно курятся сизым химерическим паром. Спуск в недра тут тоже намечен – неровная растрескивавшаяся тропа, по эллипсу уводящая к мрачным и чудовищным загадкам.
Допустимо обмолвиться, что все изначальные впечатления вторят о том, что перед нами раскинулся некий исполинский термитник, извращенный грязным и чужеродным оккультизмом. Но это не совсем так. Тогда вопрос – кому же принадлежит это худое место?
По всем признакам мы находимся в преддверии самого крупного, старого и печально известного гнезда ядовитогубых причмокивателей. У Гривирдана. Здесь, в заплесневелых кавернах жуткого города король эльфов Лузановиэль Аторэ, совершив ратный подвиг, поборол Захваша, впервые воплотившегося в Явь после того, как Урах выкинул Его в Пустоту еще на заре всех эпох.
Та битва – Сотня Ножей была такая страшная, что молва о ней дошла даже до Соединенного Королевства. Тысячи альвов Тумиль’Инламэ вместе со своим королем зашли в Гривирдан и лишь горстке из них, потом, вновь удалось подняться к солнцу. Да, Гривирдан стал могилой для ядовитогубых причмокивателей и клеймом позора их спесивому Богу–Идолу, но цена сему оказалась дорогой – получив смертельную рану, Лузановиэль Аторэ тоже погиб. Его тело вернули в Зеленое Королевство и запечатали в янтарь, а вот… вот других альвов, потерявших свои жизни в Сотне Ножей, вроде как упокоили в самом Гривирдане – в общем кромлехе, где–то в центре Урочища. Это тех, кого отыскали в бескрайних червоточинах. Но, как понимаю, было много и таких альвов, коих не нашли, и они и поныне возлежат в прогорклых галереях среди поверженных ими врагов.
Не знаю, правда, это или нет, но кое–кто из научного общества, сопричастного к исследованию мифов, иногда, опираясь на реминисценции древних чернокнижников, молвит о том, что Боги–Идолы Хрипохора, разгневанные пресветлым деянием Лузановиэля Аторэ, наслали на души умерших в Гривирдане альвов особую инфернальную Волшбу. Якобы, что из–за Нее, похороненные под сводами уродливого лабиринта эльфы обернулись призраками. Бедные, сомкнутые Местью Зла, они принуждены раз за разом сходиться в сражении с эфемерными ядовитогубыми причмокивателями и без конца им проигрывать. Этакая пытка, растянутая в тонкий волос бесконечности. Правда ли это? Надеюсь, что я этого так и не узнаю…
– Гривирдан, – глухо промолвил я через минуту.
– Тут есть, кого шмякнуть, братья? – с надеждой в голосе осведомился Малыш Брюм.
– Полагаю, что этого исключать нельзя, – ответил я, глядя на Сол’Фимитриэль.
Пока я и Фридлейф раздумывали над тем, куда нас занесло, (Брюму это было все равно, ему лишь бы шмякнуть и расплющить) суккуб успела сжать Дымок до кукольных габаритов и убрать его обратно в кармашек. Прибрав одну свою чудодейственную штуку, Софи вынула из штанов другую – крошечную бутылочку, которая под сакральными пассами приняла форму обычной тары. Отпив из нее мутно–киноварного раствора, суккуб распорядилась:
– Попей и передай друзьям по кругу!
– Не буду я это пить! Что это за дрянь вообще?!
– Это не дрянь, милый мой эклерчик, а Бодрос! Бодрос – это выжимка из клубней «Бодростевельника» Мира Тьмы. Мы не спали целые сутки. На нас еще действует заклятие «Скорости» и от того истощение не чувствуется, но оно есть!
Видя мое нежелание хлебать пойло из Бездны, Софи нравоучительно добавила:
– Если ты не выпьешь Бодроса, то просто свалишься или заснешь на ходу! Я не шучу! Усталость придет мгновенно – так всегда сказывается Вихревой перелет! Бодрос нейтрализует отрицательно–негативный эффект «Скорости» и придаст тебе сил. Доверься мне, куксик, так надо! Я же сама прямо при тебе его отведала!
Вот в чем вопрос! Вкусить или не вкусить то, «что» тебе предлагает суккуб? Ответ – никогда и ни за что! Ни в коем разе! Под запретом! На замке! Это же суккуб! Хитрый и безмерно коварный! Однако тут есть одно занятное «но». Суккубы – создания Предвечной Ночи считают себя «выше» остальных демонов Мира Тьмы и от того придерживаются своеобразного кодекса чести. Обрисую гипотетическую ситуацию–дозволение: если какой–нибудь персонаж вызволит суккуба из беды, то потом этот спасенный суккуб будет считать себя обязанным отплатить персонажу той же монетой. Я не только освободил Сол’Фимитриэль от наказания Плаймы Осквернительницы, но и дал ей шанс кардинально изменить свою жизнь к лучшему – преподнес вторую попытку добыть Мелису. И суккуб это учла. Вредить она мне точно не станет… Пока не станет.
– Положусь на твою честность, – скептически отозвался я, прикладываясь к стеклянному горлышку.
– Не пей!... – воскликнула Фридлейф Аторэ.
Глоть… О, как же вкусно! Что–то сродни минеральной воде с примесью шоколада! Затем… Меня будто бы окрылили и наполнили энергией! Я преобразился! Помолодел! Взбодрился!
Я уважительно выдохнул:
– Вау!
– Тебе понравилось? Дай тогда и мне тоже хлебнуть из фляги, старший брат! – потребовал рыцарь–плютеранец.
– Эээ! – откликнулся я, еще не придумав, как отказать Брюму в его просьбе.
И тут бутылка почему–то выскользнула из моей перчатки. Сама собой! Ну воооот… Однако Софи в последний момент поймала Бодрос хвостом!
– Аккуратнее, дорогуша! – с укоризной сказала суккуб.
Она взболтала тару, а затем подала ее Малышу.
– Бери, Брюмчик–Тугодумчик.
Фридлейф перехватила бутылку.
– В ней может содержаться яд, который становится опасным, если его как следует потрясти! – предостерегла Брюма Фридлейф. – Суккуб могла добавить его для нас с тобой, Брюм! Чтобы избавиться от нас! По–ни–ма–ешь? Чтобы только она шла с Калебом! Без меня и тебя!
Брюм глуповато заморгал глазами.
– А? Отдай мне бутылку, брат!
– Я вполне на такое способна, – не стала юлить Сол’Фимитриэль. – Однако Калебулечка мне небезразличен. У меня на него виды! Свадьба там или еще что в перспективе, поэтому я не желаю портить с ним отношения по таким пустякам, как ваши испорченные кишки… или загубленные жизни.
– Свадьба?! – воскликнул я. – Софи?! О чем хоть ты говоришь?!
– Это мы еще обсудим, пупсичек, – защебетала суккуб. – Повторю, проглотить Бодрос нужно всем, иначе Вихревой перелет на Дымке запомнится на… очень долго.
– Если ты смочишь губы этим пойлом (воительница луны воздела Бодрос над головой), то у тебя вырастут такие же рога, как у нее!
– Как у маскарадного праздничного брата? – осмыслил Брюм. – Не хочу!
Нахмурившись, суккуб поглядела на Фридлейф Аторэ. Та кинула ей бутылку обратно.
– Мы отказываемся.
– Как пожелаете. Только потом не жалуйтесь, – пожала плечами Сол’Фимитриэль.
– Уж не будем!
– Софи, ты же суккуб. Поэтому всем вместе пить Бодрос из твоих рук категорически воспрещается, – улыбнулся я, чуть надувшейся демонессе. – Нынче утром ты не прочь выйти за меня замуж, но в полдень вдруг решишь, что это была плохая затея. И что тогда? Твой отвар, разбежавшийся по моим венам, под словом–заклинанием, к примеру, вскипит, и я сварюсь заживо. То, что ты говоришь про последствия путешествия в Дымке – важно, но еще более важно то, что если Бодрос отравлен, то друзья смогут прийти ко мне на помощь. Ну а, если всё наоборот, и Фридлейф с Брюмом завалятся в кусты, то тут уж мы с тобой не оплошаем!
– Я тоже твой друг! – со слезинкой в глазу выпалила обиженная Сол’Фимитриэль. – И в будущем твоя счастливая жена!
– Конечно, – поспешил подтвердить я, пропуская мимо ушей слово «жена». – Считай это все проверкой для тех, кто тебя еще не знает. Если все окажется, как ты говоришь – то потом Фридлейф и Брюм будут тебе доверять как самим себе.
– Это логично! – просияла Софи, подходя к Фридлейф, которая рассматривала замшелый монолит с изящной клинописью.
Эльфийка негромко прочитала:
Мы слышим музыку – она прекрасна
В ночи стылого Гривирдана звучат её ноты
Край, что теплом объят, дал ему жизнь
Кузнечиков и цикад хороводы сплели ему венок из лавра
Минул миг, и жизнь прекратила для него свой бег.
Так предопределенно для каждого.
Мы тоже уйдем.
Знайте, потомки! Он содеял подвиг!
Он не убоялся Бога–Идола!
И мы не боялись рядом с ним!
Что видеться нам в застывших глазах его?
Вечность.
Как и раньше, он неувядающе красив
Душа, что подарила нам цветы счастья
Мы по–прежнему любим её.
Улыбки таят печаль
Что будет после?
Не дано узнать нам.
Мы чувствуем тайну.
В увитых плющом стенах растут её соцветия.
О, Битва Гривирдана! Слезами Ты наполнила наши чаши до краев!
Есть здесь и сейчас, потом всё исчезнет
Но его голос, его милый голос пройдёт через Тьму.
За Чертой, что скрывает Безвременье, он освободился от боли.
И даже если нам никогда не доведется там увидеться
Мы навечно сохраним его образ.
Неувядающий образ в лепестках лавра.
– Это эпитафия посвящена моему прадеду Лузановиэлю Аторэ, – чуть погодя отрывисто произнесла Фридлейф. – Спустившись в Гривирдан, он уже сам оттуда не вышел.
– Красиво, – честно сказал я.
– И печально! Мне кажется, что я вот–вот заплачу! – объявила Сол’Фимитриэль, порывисто прижимаясь к моей мантии. – Срочно меня утешь, Калебуленька!
– Софи, ты же привела нас сюда не для того, чтобы мы просто погрустили, – проворчал я, глядя сверху вниз на серебристые локоны. – Напомню! Бингс Флаерс! Мы здесь из–за него!
– Какой же ты иногда бываешь жестокий! Берешь и обрываешь женские переживания своими мужскими упреками! Ммм! Ты такой властный при этом! Такой…!
– Софи!
– Братья! – грянул Малыш Брюм, обнимая нас с суккубом.
– Ну ладно! Ладно! В начале – Бингс, потом – ужин с белым вином и тигровыми креветками!
Сол’Фимитриэль ловко вывернулась из тисков рыцаря–плютеранца, а затем продолжила:
– Короче! По моим сведеньям Бингс Флаерс забрался в Гривирдан. Что он тут искал – не знаю, но определенно точно, что маг попал в какую–то древнюю ловушку ядовитогубых причмокивателей, причем аж в самом начале своего пути! Внутренним взором я вижу, что он приклеился к одному месту и двинуться ну никак не может! Сейчас мы снизойдем в Проклятый город, отыщем Бингса и исполним то, что нужно. Ты – поцарапаешь его Гадюкой, а я заберу у него Мелису.
– Ого! Звучит не сложно, – обрадовался я. – Но ты сказала, что–то про ловушки. Чего нам ждать?
– Чего угодно, – ответила Фридлейф вместо Софи. – В Гривирдан опасаются соваться даже живорезы.
– Живорезы! Где они, братья?! Где?!
– Так было еще, когда ты не погружалась в… сон, – указал я. – С той поры могло многое изменится. Однако я согласен с тобой – будем соблюдать максимальную осторожность.
– Тогда, вперед! – просияла суккуб.
Сол’Фимитриэль первая, за ней я, за мной Малыш Брюм, а за нами Фридлейф Аторэ – в таком порядке мы отправились в Гривирдан.
Ядовитогубые причмокиватели – это зубоскальство Захваша, Его издевка над всем прекрасным. Он сотворил их длинными, полуслепыми, землистыми, внешне напоминающими слизней, с громадными ртами, усеянными токсичными иглами–парализаторами и руками–ногами крючьями. Эти живорезы самые загадочные и непостижимые из всей братии Хрипохора. Сколько их обитает в Великом Лесу? Возможно мириады. Гривирдан был негласной столицей ядовитогубых причмокивателей. Однако после событий Сотни Ножей он опустел. Хотя так ли это на самом деле? Скоро мы это выясним…
Ядовитогубые причмокиватели не нуждаются в лестницах. Они прободают в почве ходы, роют траншеи и углубления, выминают своими телами склизкие склоны и скаты. Занятно то, что данным живорезам высокие потолки априори не нужны, но кое–где, особенно в центральных галереях, они их мастерят, вероятно, уповая на возвращение своего кошмарного господина.
Ступая по закоченелому желтозему, мы спускались все ниже и ниже. Когда нас обволок полумрак, я сконцентрировал несколько шариков «Света» и предусмотрительно запалил Лик Эбенового Ужаса. Естественно, что Альдбриг я тоже вынул из ножен.
Постепенно рытвин в стенах становилось все больше и больше. Каждый раз, проходя мимо сочащегося тьмой провала, я ожидал, что из него кто–то может на меня выпрыгнуть. Но этого не происходило. Спустя какое–то время нашего продвижения в глубины, солнце превратилось в маленькую точку. Теперь повсеместную черноту разгоняло только мое заклинание–освещение. Нам приходилось идти, внимательно смотря под сапоги – на тропе сплошь и рядом обнаруживались затаенные корневища и бугры (и высохшая кровь!), за которые можно было споткнуться и упасть в пропасть. Слава Вселенной, что обошлось без этого и мы достигли дна (все же оказалось, что оно тут есть) этой траурной котловины. Перед нами возникла пещера. Ее горловину–вход обметывали засечки явно рукотворного толка. Тишину нарушала лишь падающая, где–то капель. С нарастающим волнением, мы переглянулись и зашли вовнутрь…
Мои шарики «Света» пронзили стародавнюю Тьму…
Оказавшись в холле Гривирдана, я будто бы перенесся на тысячелетия назад. Дурно пахнущие испарения, зародившиеся в подземельных свищах, о которых человеку лучше и не знать, овевали мореные шири. Оклеванные мелкими пиктограммами и убогими изображения Хрипохора, они вторили нам об эрах угрюмых и незапамятных. О тех днях, когда Великий Лес и Лес Скорби еще являлись одной Чащей. О той ветхой поре, когда ни эльфов, ни гномов, ни людей еще не было и в помине. Тогда ядовитогубые причмокиватели мнили Гривирдан ядром мира, а себя его владыками.
Там и сям валялся какой–то сор и каменное крошево. Из свода свисали сталактиты, а с тверди торчали сталагмиты. Кое–где натечные формы соприкасались, образовывая сталагнаты.
Софи всплеснула руками. В ее ладонях появились глобулы малинового цвета. Я почему–то знал, что если такая глобула попадет в кого–нибудь, то от этого «кого–нибудь» не останется даже пепла.
– Он тут, в тупике, за тем поворотом, – прошептала мне суккуб.
– Шмя!?..
 Фридлейф зажала Брюму рот перчаткой.
– Да, – тихо ответил я. – Там не брат. Если он нападет на нас, шмякни его. Расплющи!
– На счет три, – промолвила Сол’Фимитриэль. Ее глаза засветились странным колдовским огнем. – Раз, два, три!…
Все вместе мы выскочили из–за угла и нацелили свое оружие на овальное углубление…
В нише действительно был человек. Он сидел на корточках в блеклом голубом круге, и выйти из него, по–видимому, не мог. Облаченный в бордовую тунику, с откинутым назад капюшоном, он словно бы пребывал в трансе. При нашем появлении на его точеном лице не дрогнул ни один мускул. Как же выглядел Бингс Флаерс? Да ничего уж такого примечательного! Не знаю, почему Сол’Фимитриэль посчитала его красавцем. Явно не юнец, но и без морщин (ему, как и мне могло быть пару сотен лет), худой патлатый брюнет, с серыми глазами и выделяющимися скулами. На указательном пальце мага застряло вычурное кольцо с геммой в виде клыкастого лика Назбраэля.   
– Ха–ха! «Попався», который «кусався»! – удовлетворенно рассмеялась Сол’Фимитриэль. – Плайма будет в восторге!
– Так навскидку скажу, что он нечаянно угодил в «Йодль», – придирчиво оглядывая Бингса Флаерса, изрек я. – Это такая капкан–руна, предназначенная специально для тех, кто аккумулирует в себе флюиды Вселенной. Мистик, подпав под воздействие Йодля, получает мощный паралитический импульс, и таким образом, лишается контроля над своим телом. В основном Йодль используют шаманы гоблинов и, ну, ядовитогубые причмокиватели тоже. Йодль – мощная штука.
– Хлебушек–мягонький–творожочек, ты такой умный! – просюсюкала суккуб.
– Безусловно, что это так, – не стал спорить я.
– Капкан! – рявкнул малыш Брюм, намечая молот на макушку Бингса Флаерса. – Достать вам его, братья, или просто бабахнуть Колотушкой по кукушке?!
– Погоди, Тугодумчик, твоя погремушка его пока не проймет, – отозвалась Софи. Потом суккуб добавила для нас всех: – Сейчас я сниму Йодль с Бингса. Будьте начеку, ирисочки! Если что, нокаутируйте его! Он не должен вновь сбежать с Мелисой! Только не в этот раз! Только не сейчас!
Я вынул из сумки Гадюку.
– Хорошо, – сухо обронила Фридлейф, натягивая тетиву лука. Она целилась в жезл, примостившийся в складках мантии, на коленях у колдуна.
Сол’Фимитриэль сцепила ладошки (соединив так две глобулы), покрутила малиновую взвесь в замочке кулачков, а затем кинула ее на Бингса Флаерса.
Всплеск света… Что произошло потом? Суккуб уничтожила ловушку, да, покровы сошли с мага, только вот… только вот вместо того, чтобы развеяться, чары перекинулись на нас! Высвободившийся заряд Йодля обволок меня, Фридлейф, Сол’Фимитриэль и Малыша Брюма! Всех четверых! Окутанный синими всполохами, я не мог пошевелиться, но продолжал дышать. А что же Бингс Флаерс? Он, как ни в чем небывало встал, улыбнулся, затем насупился и осуждающе произнес:
 – Почему вы? А? Ну почему? Разве вы всемогущие? Разве вы важные и необоримые? Я ждал Плайму Осквернительницу и Безымянного, а вовсе ни тебя, Калеб, и тебя, Сол’Фимитриэль! Уж простите, но вы «никудышные»!
Маг недовольно прищелкнул языком.
– Я должен был предугадать! Тролль–то почти не высовывается из Анонимного Дельца, а Плайма всегда все делает чужими руками! Обидно, ведь, для моего «увеселения» нужны сильные персоны! Герои!
Бингс Флаерс расстроенно выпятил губу.
– А вы? Да каждого из вас в три прыжка обойдут все другие игроки! Никакого наслаждения и азарта!
Маг удосужился взглянуть на Брюма и Фридлейф.
– А это кто? Ба! Да это же настоящая эльфийка! Хрупкая и нежная, как хрустальная ваза? Где вы только откопали ее с этой орясиной?
Бингс страдальчески воздел глаза на суккуба. Однако через секунду он встрепенулся.
– Меня посетила идея! Вы с Калебом будете выступать за одну команду! Идет? Это компромисс! Ну и эти двое с вами заодно, раз уж они тоже здесь. Так у вас будет хоть какой–то шанс не оплошать в самом начале! А? Лихо я уладил нашу проблему? Еще бы! На то я и Бингс Флаерс, чтобы все расставлять по полочкам!
Бингс Флаерс прочертил Мелисой зигзаг. Я стоял к нему вполоборота, поэтому что произошло – судить не решусь. Бингс как бы разрезал материю–холст и следом, нащупав в невидимом для глаза эфирном пространстве «веревку» Йодля, рывком стащил нашу повязанную магией компанию в… иной План Бытия? Про План Бытия – не уверен, но в какую–то другую залу – точно. Сомкнутая со всех сторон непроницаемой тьмой, она все же подсвечивалась прозрачными куполами, состоящими из всполохов молний. Готов побиться об заклад, что эта электрическая «застежка», если до нее дотронутся, может изрядно подпалить незадачливый нос. Я и друзья очутились как раз в одной из таких светящихся «мышеловок», расположенных по кругу. Так же я приметил, что в соседних мигающих орбитах стоят какие–то фигуры (мы и они – словно оцепеневшие мухи – влипли весьма обстоятельно) Вдруг ниоткуда, прямо между нами – всеми пленниками, вынырнул серебряный шар. Плавно опустившись к тверди, он явил из себя Бингса Флаерса. Потом колдуна озарил магический свет, как бы пробившийся из пола. Бингс Флаерс разгладил мантию и торжественно покрутился на месте.
– Здравствуйте, мои дорогие и именитые гости! – громко поприветствовал всех Бингс Флаерс, щеголевато опираясь сапогом на диковинный сундук из черного дерева. – Ровным счетом вас тут двадцать три, поэтому я буду обращаться к вам, использую словосочетание «вы все». Итак, «вы все», кроме той «четверки», (маг махнул в сторону нашей «мышеловки») ненавидите меня! И «вы все», тут без исключения, желаете меня поймать! Поверьте, ваше внимание для меня – бесценно! «Вы все» сейчас, кто уже как день, а кто и два, задаетесь вопросами: Первый – что же произошло? Второй – где вы? И третий – для чего все это? По порядку отвечаю. Случилось следующее – «вы все», посчитав себя умнее меня, попали в мои западни. Место это то же самое, куда «вы все» изначально и пришли, то есть достославный Гривирдан. А вот зачем же «вы все» здесь – об этом мне надо рассказать вам чуть–чуть поподробнее.
Бингс Флаерс широко улыбнулся.
– Еще, будучи ребенком, я полюбил опасности! Не приключения, нет, господа и дамы, а именно опасности! Я говорю об ощущении, которое наполняет тебя, когда ты раскачиваешься на соломинке между жизнью и смертью! Куда накрениться эта соломинка? Неизвестно! И это адреналин! Это мандраж и бешеный пульс, который изнашивает твое сердце! Где я только не был! Чего я только не видел! Кого я только не встречал! Я выбирал себе врага и неизменно ускользал от него! Знаменитые короли и королевы, отважные воины, пронырливые шпионы, выдающиеся мудрецы, прославленные дуэлянты и акулы бизнеса – все они, получившие от меня «щелчка» по лбу, так и не смогли зажать в угол даже мою тень! И мне стало невыносимо скучно! Я подумал – неужели во всем мире нет того, кто способен припереть к стенке Бингса Флаерса? Тогда во мне вновь проснулся интерес! Я вознамерился провести эксперимент! Или лучше сказать игру – лихую и гибельную! Однако все мало–мальски достойные игры имеют, как победителей, так и призы для этих победителей. Так? Разумеется! Свою затею я назвал – «Пока тикает минутка», а главной наградой в ней определил – себя! Повторю – «вы все» желаете сграбастать меня в свои сети! И я дам вам уникальную возможность получить то, что вы хотите! Без хвастовства заявляю – нынче вокруг меня собрались самые «сливки» отваги и ярости, мастерства и таланта!
Колдун обвел жезлом всех присутствующих и по «мышеловкам» пробежала искристая рябь.
– Мы уже почти начинаем! Через пару мгновений моя волшба спадет и вас перекинет в разные точки Гривирдана! Между вами состоится гонка за право поучаствовать в моем конкурсе «Пока тикает минутка»!
Бингс Флаерс показал пальцем на сундук, который затем открыл, пнув по нему ногой.
– Смотрите!
Наружу выпорхнул имп (существо с красной кожей, крыльями, рогами и копытами – родственник бесят из Мира Тьмы).
– Знакомьтесь – это Ограбэр!
Колдун направил жезл на Ограбэра, и тот застыл в воздухе. После этого, Бингс Флаерс, всунув в лапы импа продолговатый сосуд, дважды подул на Мелису. От первого выдувания над колдуном возник оранжевый как бы мыльный пузырь, а после второго – новый (зеленый) пузырь, поверх уже надутого. Сферы, имеющие между собой крупный зазор, закачались, не касаясь друг друга. Подняв Ограбэра (левитацией), Бингс Флаерс поместил его в полость между сферами. Отряхнувшись, как мокрая кошка, имп принялся летать по дозволенному ему пространству и злобно поглядывать то на нас, то на Бингса Флаерса.
– Ограбэр – мой слуга, который, как вы догадываетесь, не переносит меня на дух и страстно мечтает укокошить. На ваших глазах я вручил ему «Сальвелию». При попадании на человека, да и вообще на кого угодно, эта жидкость вызывает паралич мускулатуры. Когда кто–то из вас откроет дверь в эту потаенную залу, полость, где теперь находится Ограбэр начнет накаляться – таково заклинание. Импу удастся покинуть «воздушный карман» и не изжариться, если только он совершит сакральное действие – плеснет в меня Сальвелией! Подразумеваю, что сейчас у вас где–то в затылке заскребся вопросик – а не врет ли нам старина Бингс на счет Сальвелии? Ответ – нет. В «Пока тикает минутка» все честно! Иначе, зачем бы я все это устраивал? Но… Нам же с вами нужна стопроцентная гарантия того, что Сальвелия достигнет своей цели, то бишь меня? Вдруг я в последнюю секунду не решусь окропить себя этой гадостью и захочу умотать от вас куда подальше? 
Бингс Флаерс мотнул подбородком на импа.
– Поэтому поручим это дело любезному Ограбэру. Уверяю вас, что он с превеликим удовольствием обольет меня любой кислотой и даже «спасибо» за это не попросит. Да, Ограбэр, ты такой?
Имп недвусмысленно зарычал, а Бингс Флаерс ухмыльнулся.
– Теперь, перейдем к развязке. Как только Ограбэр окропит меня Сальвелией – я упаду на пол. С этого мига и начнется «Пока тикает минутка» и у вас, наконец, появится возможность сцапать мою персону. Но все не так просто! Не все!
Бингс Флаерс достал из–за пазухи бурый окатыш, затем проглотил его.
– Я съел противоядие. Оно подействует на мой организм ровно через минуту после того, как меня намочит Сальвелия. Вникаете, что к чему? «Пока тикает минутка» я буду беззащитен и вы, приложив определенные усилия, уничтожив вот эту вот преграду, (маг указал жезлом на оранжевую поволоку) сможете меня пленить, ну или прибить, тут уж для себя сами решайте! Если вы не успеете этого сделать, то я вновь очухаюсь, наколдую на вас какую–нибудь нехилую пакость и убегу! Все ясно?
Маг ощерил зубы в улыбке.
– Молчание – знак согласия!
Ограбэру, видимо, надоело порхать, и он умастил свой пухлый зад на оранжевый купол (под весом импа он прогнулся). Только оболочка, которую маг поставил перед собою заслоном, оказалась скользкая (но хоть не дезинтегрирующая – наблюдение в копилку!). Ограбэр поехал по ней вниз, и не успев взлететь, грузно брякнулся вверх тормашками. Имп сердито хрюхнул (да–да, они это умеют, словно свиньи), а Бингс Флаерс хмыкнул.
– В заключение пройдемся по некоторым особенностям моего соревнования. Я склонен полагать, что каждый из вас привык к тому, что успех – ваш верный друг. В точку? И потому, отвергая всякие трудности, «вы все» с воодушевлением ринетесь на поиски меня. Впрочем, не исключено, что кое–кто из вас (Бингс посмотрел на меня) при нынешнем раскладе предпочел бы пока не гнаться за удачей. К такому суждению, если оно у кого–то есть, я отношусь с уважением. Но, прошу уж меня понять – одобрить его, увы, не могу, так как в этой эстафете я, прежде всего, отстаиваю свой собственный интерес – престиж, если уж не кривить душой! Покинуть Гривирдан до завершения «Пока тикает минутка» будет хлопотно, а так статься, что и небезопасно. В Гривирдане есть бессчётное количество узких лазов и крупных проходов, ведущих из подземелья наружу, к Великому Лесу. Так вот, все крупные проходы я забаррикадировал волшебными плитами. Ищи не ищи – глухой камень, не иллюзия. Плиты «растают», когда «Пока тикает минутка» подойдет к своему концу. Так же я учел еще и то, что кое–кто из вас в состоянии наколдовать на себя чары «Телепорта» для того, чтобы смотаться из Гривирдана или наоборот сразу «переместиться» ко мне. Не в моей власти блокировать какую–либо магию на такой громадной площади, как «эта», но, что касается «Телепортации», то на этот мошеннический трюк у меня есть свой козырь. Если вы вдруг захотите «проявится» где–нибудь в другом месте, то я вас предупреждаю – эффект от ваших спиритических манипуляций будет не таким, каким нужно. Я бы охарактеризовал его, как скверный и малоприятный.
Маг продемонстрировал нам Мелису.
– Это колечко настроено на то, чтобы ловить «телепортирующихся» и перенаправлять их в Мир Тьмы. Поговаривают, что выбраться из Царства Назбраэля обычно… сложно, поэтому… подумайте дважды, прежде чем применять «Телепортацию» до того, как кто–то из вас поставит Точку в нашем предприятии – сему будет звонкий сигнал–оповещение, не пропустите. Хм, по «передвижению» – у меня все. Что еще осталось сказать? Для того чтобы стать чемпионом в «Пока тикает минутка» можно пользоваться любыми имеющимися у вас средствами: оружием, нюхом, колдовством, да чем угодно. Убивать друг друга, как и вступать в какие–то коалиции, союзы–группы – не возбраняется.
Маг вынул из нагрудного кармана зеркало. Оно походило на то, в которое Бертран Валуа показывал мне Кристалл Хадингтона в Магика Элептерум.
– В него я буду смотреть за вами и сопереживать! Нус! Да начнется Охота за Бингсом Флаерсом!
Маг покрутил жезлом и… отовсюду полился ослепительный свет. Спустя миг он пропал, резко подменившись кромешной тьмой. Мы (фишки «настольной игры» Бингса Флаерса) очутились, где–то в недрах Гривирдана… Кататония (ступор, застывание в одной позе) исчезла. Мы опять могли управлять собой.
– Надо было его шмякнуть! – заорал Малыш Брюм, где–то сбоку от меня. Эхо его голоса устремилось куда–то вдаль.
– Не кричи! – шикнула Фридлейф Аторэ.
Между тем я вновь сотворил заклинание «Освещения». Искрящиеся шарики – бледно–розовый, индиговый, лазурный и золотой оттеснили от нас вековечную ночь глубинного лабиринта. Магия Бингса Флаерса перенесла нас в центр длинного и достаточно широкого коридора, по которому гулял стылый сквозняк, воняющий каким–то перегноем. По ободку стен росли лиловые папоротники и причудливые грибные колонии. Кое–где на откосах вертикалей проглядывалась вездесущая пиктография. Слева и справа от нас, во мгле, притаились дороги, уводящие в неизвестность…
– Какой мерзавец! Каков красавец! Каков подлец! – полушепотом стала восторгаться Сол’Фимитриэль, плотно прижимая крылья к спине. –  Приманил! Обхитрил! Пленил! И принудил проказничать по его правилам! Сумасшедший он, правда, тюкнутый, но, Калебулька, ты только не ревнуй, ладно? Бингс Флаерс тоже мужчинка персик–загляденье!
Истолковав кислую мину на моем лице по–своему, суккуб быстро добавила:
– Я знаю, ты у меня ранимый на такие констатации. Все, кто летушком рождены под созвездием Рака – обидчивые лисеночки. Фир–фир! Но тут не беспокойся, миленький мой козленочек, все мои возвышенные чувства посвящены только тебе! Бингс – вне моего сердца!
– Софи, все внимание миленького козленочка сосредоточено на том, что нам сейчас делать!
– Да расплющить, и все! Раздавить! – подсказал мне Брюм. – Как слизня!
Поправив шлем, рыцарь–плютеранец легонько постучал Колотушкой по своей пятке.
– Как вариант, – нервно хихикнул я.
– Знать бы, где искать этого Бингса Флаерса. Куда нам податься? Туда или в противоположную сторону? – протянула Фридлейф. Закинув за плечо лук, она вытащила из ножен Филириниль и серповидный кинжал.
– Так как мы не единственные участники в этой донельзя прекрасной забаве, то… Еще стоит покумекать о том, как нам обойти других кандидатов на Главный приз, – дополнил я слова эльфийки, заряжая «Огнем» Лик Эбенового Ужаса (потеряв подпитку от моей концентрации, он, как и шарики «Света», затух еще тогда, когда нас обволокла руна Йодля). – Софи, есть какие–нибудь соображения?
– Имеет смысл, поторопиться, – оповестила суккуб, сморщивая носик. – Пока Бингсик соловьем заливался нам о своих неуловимых похождениях, я разглядела кое–кого из его гостей. Он пригласил к себе на чашечку Сальвелии, не мелких сошек, а ребят и девчат с Именем! Кейвергена и Клигрингрина из Щита Света, Хургурду – безволосую обезьяну, любимицу Бога–Идола Маморгамона, Хлоца – акивала, высшего жреца Ату–Сигилла из Муат’Лан и ну, да, точно это была она, Астру–Алису! Поэтому …
Я поперхнулся, тем самым перебив речь Сол’Фимитриэль.
– Тебе не хорошо, ананасик? – тут же участливо осведомилась суккуб.
– Да! – кое–кое как выдохнул я, ощущая то, как мои ладони становятся влажными. – Астру–Алису?! Бингс Флаерс точно чокнутый, раз догадался ставить палки в колеса самой Астре–Алисе! Да она разорвет его на платочки и тряпочки! Нет, ну Бингс, конечно, сорвиголова… однако…
Я недоумевающе почесал подбородок гардой Альдбрига.
– Как ему удалось подстеречь Астру–Алису? И более того, нас то понятно, а вот как он ее–то сковал по рукам и ногам в той «мышеловке»?
– Наверное, так же как и околпачил Плайму Осквернительницу, – предположила Сол’Фимитриэль. – Промашка моей госпожи, а так статься, что и Астры–Алисы, да и наша тоже, заключается в том, что мы недооценили Бингса Флаерса. Нужно было сразу признать – он скользкая рыбка.
– Ты аж два раза наступила на одни и те же грабли, – обронила воительница луны.
Глаза суккуба недобро сузились, но ее тон остался дружелюбным.
– Не без этого. У суккубов и инкубов есть такая поговорка – розги от госпожи не получает тот, кто не работает. Свои ошибки я учла.
– Мне все равно, что ты там учитываешь или не учитываешь, – холодно ответила Фридлейф Аторэ. – Ты можешь сколько угодно убеждать Калеба, что ты ему подружка, но меня – альва Тумиль’Инламэ, не проведешь! Ты рождена в Мире Тьмы! Ты предашь нас, как только мы перестанем быть тебе полезными! Даю голову на отсечение, что ты задумала кинуть нас на растерзание Астре–Алисе, чтобы самой!…
– Ты зря так распаляешься, голубушка! И головушку свою тоже побереги – она у тебя одна, авось пригодится еще за чем–нибудь! – возвышая голос и негодующе дергая хвостом, перебила Сол’Фимитриэль. – Впрочем, если речь здесь идет конкретно о тебе, то уж прости – я пока никакой «пользы» от тебя и правда не вижу. Хотя, вдруг ты своей «пользой» мнишь чрезмерную подозрительность? Это так? Если так, то воображение у тебя богатое, но оно мешает нам действовать сообща. Запри свои глупенькие фантазии в чулан, а ключик от него выкини в болотце. Так нам всем будет спокойнее.
– Я уверена, что ты пришла к Калебу не с чистым сердцем! И я буду следить за тобой!
Суккуб вздернула носик.
– За собой следи, эльфиичка. А то мало ли что? Ведь в Гривирдане сгинуло много твоих родичей…
– Ты угрожаешь мне, бестия?! – прошипела Фридлейф, надвигаясь на суккуба.
У Сол’Фимитриэль в руке проявился кожаный кнут, усеянный мелкими драгоценными камушками. Суккуб была готова отразить нападение воительницы луны.
– Не я, а ты сама себе! Язычок такой прыткий у тебя, когда ты говоришь грубости – вдруг прикусишь его еще ненароком! Вот досадно–то будет. Как мороженце потом лизать уж не знаю!
– Не ругайся, худой, щуплый брат, и ты тоже, маскарадный праздничный брат, не бухти! Или я вас обоих отдубашу! – взревел Малыш Брюм, преграждая путь Фридлейф Аторэ.
Я же, взяв суккуба под локоть (на всякий случай), присовокупил:
– Пожалуйста, давайте пока отложим все дрязги и займемся Бингсом Флаерсом! Он, фигурально выражаясь, идя по заточенному лезвию ножа, стянул у Плаймы Осквернительницы Мелису! Это важно! Я уже увидел, так навскидку, потенциал этого перстня!
– С Мелисой он стал в тысячу раз сильнее, – тихо подтвердила мои слова Сол’Фимитриэль. – Нельзя отрицать того, что, владея могущественным кольцом Мира Тьмы, Бингс нынче может побороться и с Клигрингрином, и с Кейвергеном и даже с Астрой–Алисой.
– Что это за цветок, братья?! Его надо растоптать или что?!
Из–за перепалки Фридлейф и Сол’Фимитриэль Астра–Алиса почти выскочила у меня из головы… А зря! Кто же эта леди? И почему мы все так разволновались?
Есть такая жуткая страна–анклав – Владычество Теней, в которой испокон веков правит королева–некромант Астра–Алиса. Размером примерно с четверть Соединенного Королевства, она гнилым прыщом пучится внутри еще более громадного государства шипунцов Острохвостии. Что–то наподобие Залуссии в Великом Лесу только в ином, превосходящем масштабе. Владычество Теней – это Земли порочных ритуалов, жертвоприношений и бесовских воззваний. Населяют ее последователи Назбраэля; как «живые» – некроманты, медиумы, экстрасенсы, ведуньи и искусители. Так и мертвые – скелеты, вампиры, упыри, зомби, мумии и прочая нечисть.
Тут надо обмолвиться о том, что Владычество Теней повязано с Острохвостией очень необычным и злым, Вселенским колдовством. Каждый шестьсот шестьдесят шестой шипунец (таких называют «закланцами» или, реже, «тремя шестерками») почивший в пределах Острохвостии не попадает в Дугунуд – сакральную Область, принадлежащую Шахсмирхалю – Демиургу шипунцов, но восстает во Владычестве Теней. Любой студент Магика Элептерум здесь бы сразу возопил – стойте, стойте, лектор, это как так, восстает?! Да вот так. Проще говоря, как только кому–то из шипунцов не везет и он становится закланцем, то есть умирает (при чем все равно по какой причине, но обязательно в Острохвостии), его (уже поделенного на бездумную плоть и мыслящую квинтэссенцию) незамедлительно засасывает в возникающую из ниоткуда дыру. Закланца (две половинки) выкидывает во Владычество Теней, где он, околдованный извращенным и безжалостным магическим пактом – Выкупом Рода, попадает в вечное рабство к королеве–некроманту Астре–Алисе.
Острохвостия, как и Владычество Теней, существуют уже многие тысячи лет, и если представить, сколько же шипунцов за все это время приняли на себя ярмо – закланца, то можно получить примерную картину того, насколько большая армия находится под водительством Астры–Алисы. Безмерная! Чудовищная! Несметная! Как же так вышло, что Острохвостия – королевство гигантское, грозное и гордое не только «терпит» Астру–Алису, но еще и платит ей такую страшную дань? Для того чтобы ответить на этот вопрос надо обратить свой взор на мрачную, шельмоватую и частично недостоверную историю.
Всем нам известно, что Острохвостия шипунцов и Бархатные Королевства мягкошерстов – непримиримые враги. Так вот, однажды, падишах Мурлон Второй из Бархатного прайда, достигнув значительных успехов в войне против крысы–бога (аналог короля) Пискалки, осадил со всех сторон Тысячеголовый Глог – столицу Острохвостии. Шипунцы тогда были в панике, ведь если падет престольный град, то сдастся и вся страна! В самый критический для Острохвостии момент, когда падишах Мурлон Второй со всеми своими отважными мяу–ханами уже штурмовал ворота Тысячеголового Глога, к Пискалке неожиданно явилась Астра–Алиса. Крыса–бог знал о ее уже тогда неблаговидной репутации, но все же решил послушать, что она скажет.
Астра–Алиса предложила Пискалке следующее: Она отведет от Острохвостии беду, если крыса–бог выполнит то, что она попросит. Предвещая недоброе, Пискалка спросил «что»? Условия гешефта Астра–Алиса сформулировала так: крыса–бог должен отдать ей (ведьме) во владение все чащи, горы, реки и поля от Миленских скал до залива Ильюста и поклясться кровью на алтаре Шахсмирхаля, что никто и никогда из его потомков не потребует сие обратно. Но это еще не все! Одних только территориальных уступок Астре–Алисе было мало! Она хотела власти над невинными душами (и грешными, разумеется)! И от того, второе поручительство «на крови» Пискалки Астра–Алиса определила таковым: крыса–бог так же клянется не только собой, но еще и Именем Шахсмирхаля, что от сего дня и до окончания всех вех, каждый шестьсот шестьдесят шестой шипунец, сникший в Острохвостии, будет считаться ее (ведьмы) собственностью. Этот пакт Астра–Алиса окрестила Выкупом Рода. Наказанием за нарушение Выкупа Рода, ведьма назначила «обрушение» всей Острохвостии в Мир Тьмы. Говоря простым языком – если шипунцы что–то учудят то, кусок нашего материка Олфолии провалится в тартарары. Возможно ли такое пусть даже чисто теоретически? Проверять бы не хотелось.
Когда ведьма договорила – сталь уже вовсю звенела под окнами крысы–бога. Под вопли, военную брань и рев катапульт, Пискалка, зажатый в тиски безвыходного положения, кинулся к алтарю, на котором с обетом на устах и с чародейским наговором Астры–Алисы вскрыл себе вены. Так, оформившись в «Действие–Слово», Выкуп Рода обозначил собою Прецедент среди Высших Сил.
Как только Пискалка дал зарок Астре–Алисе, Шахсмирхаль, наблюдавший за всем этим из Дугунуда, и ждавший от крысы–бога (к Себе!) молитву о защите, пришел в лютую ярость! Как это так Мои (Демиурга) поданные будут теперь принадлежать какой–то вшивой ведьме?! Как это так Острохвостия склониться перед Миром Тьмы?!
Шахсмирхаль вознамерился отменить Выкуп Рода и более того, покарать Астру–Алису. Но у Него ничего не вышло, так как, зачиная грязный Обряд, ведьма призвала в свидетели своего господина – Назбраэля. Несущегося с Небес на Землю Шахсмирхаля, где–то в воздухе, перехватил аватар Владыки Тьмы. Произошло сражение, в котором Назбраэль выиграл и, смеясь, запульнул Шахсмирхаля обратно в звездную высь, тем самым закрепив за Астрой–Алисой всё то, чем побожился Пискалка.
Всесторонне скрепляя сделку, ведьма, при поддержке Назбраэля, так же выполнила то, что было обещано и ею. Астра–Алиса наделила Пискалку безумством, гневом и неуязвимостью. Крыса–бог, окутанный тлетворными чарами, презрел трусость, схватил свое копье и ринулся в атаку. В тот день от копья Пискалки пал Мурлон Второй, а его мяу–ханы с войском были откинуты от Тысячеголового Глога. Затем Пискалка и вовсе выгнал всех мягкошерстов за пределы Острохвостии. И уже потом, не остановившись на достигнутом, крыса–бог добавил несколько уделов Бархатных Королевств к своей вотчине. Почти сразу за этим Пискалка умер. Кое–кто поговаривает, что ему выпал незавидный жребий окончить жизнь шестьсот шестьдесят шестым, и теперь он вечно служит Астре–Алисе у ее престола. Стал закланцем Пискалка или нет – точно никому не известно, а вот то, что та экспансия крысы–бога пошатнула Бархатные Королевства – достоверный факт. Под нажимом военных поражений и политических неурядиц, Бархатный прайд уступил трон прайду Белых Воротничков. Это тоже небезынтересное событие, но пока не о нем, а об Астре–Алисе…
Если Ютвинг из Клирдвайта (по мнению магического общества) сегодня держит ветвь первенства, как самый могучий мистик–эзотерик мира (классический колдун), то Астра–Алиса, без всяких сомнений, стоит с ним наравне и почитается за маэстро Черной Мессы. Заявляю об этом так уверенно, почти в ультимативной форме, потому что Запретное Ремесло – это моя основная, профессиональная стезя, и в ней–то уж я разбираюсь: «чё почём и какой тролль с каким мячом». Я – мастер–некромант (хотя все чаще отношу себя к волшебникам широкого профиля), а Астра–Алиса – королева–некромант. Звучит по–разному, правда? Мастер и королева. Это как «умелый муравей» и «королева всех муравьев». Того же суждения придерживаются и в Щите Света Королевства Бурунзии (то же самое, что у нас Братство Света). Некогда отцы–настоятели, сойдясь на Священную Конгрегацию (своего рода Архиурат), постановили признать Астру–Алису личным врагом Щита Света. И что? Вообще ничего! Ноль! Астра–Алиса, не прячась и абсолютно никого не боясь, как раньше, так и сейчас, живет в громадном, неприступном оплоте – Шо–Гринбарде. Бытуют разные толки о том, как в молодости (еще до Выкупа Рода) Астра–Алиса достигла метафизических вершин. Кто–то заявляет, что она как–то умудрилась снизойти в Мир Тьмы и искупалась там в Пруду Смерти. А кто–то настаивает на том, что Астра–Алиса, когда–то стала «сосудом–вместилищем» для Варахурта (Шпиона Среди Живых, генерала Тьмы) и с тех пор сама себе уже не принадлежит. Ну а еще кое–кто болтает о том, что ведьма такая сильная, потому что проглотила близняшку луны, которая в старину кружила вместе с сестрой по вечерним просторам.
Как бы там ни было, а доподлинно всем известно только одно – Астру–Алису и Назбраэля связывают какие–то мерзкие, инфернальные договоры. Однако я не «все» и мне есть что добавить. Уникальные сведения! Парам–пам–пам! Некая чернокнижница далекого прошлого по имени Летающая–на–Помеле написала эссе о том, как она побывала во Владычестве Теней в канун праздника Миллиарда Могил – анафемского церемониала, прославляющего Назбраэля. В период правления Манфреда Второго это эссе как–то очутилось в архивах Минтаса, где его случайно прочел посол Соединенного Королевства, некий проныра Бертран Валуа. Со слов Бертрана суть эссе такова: Летающая–на–Помеле удостоилась чести увидеть, как королева–некромант, верша лицедейство на Миллиарде Могил, смогла вызвать из Бездны фантом Назбраэля. Тогда призрачный Властелин Мира Тьмы, в присутствии сонма Его идолопоклонников, назвал Астру–Алису Своим регентом на земле. Как по мне так этот титул всем титулам титул.
И еще об одной занятности.
Некоторые маги, так же, как и Летающая–на–Помеле, побывавшие во Владычестве Теней, шепотом молвят об удивительном артефакте – Глумлинге, коим владеет королева–некромант. По их описанию выглядит он так: деформированный лосиный череп с прорезью на темечке. Из этой прорези высовывается тусклый кристалл, мигающий искрами–снежинками. Из глазниц Глумлинга, покоящегося на тумбе измаранной изуверскими пентаграммами, валит пар. Глумлинг – это своеобразное хранилище, как губка вбирающее в себя опыт и навыки закланцев. Да, он точно уникален, но в чем же его затравка? А в том, что по приказу Астры–Алисы, Глумлинг может в секунду обучить счастливчика всему тому, что он скопил в себе за минувшие века. А?! Каково?! Естественно, что расплатиться за новоприобретенную ученость с Глумлингом и Астрой–Алисой тоже чем–то придется, но… ведь среди закланцев были и гении, и ведуны, и исследователи! Хлоп, и ты, по воле Глумлинга, теперь, к примеру, имеешь точные познания обо всех континентах мира или разбираешься в любой магии на уровне виртуоза! А? Дорого–богато!
Так что...
– Астра–Алиса цветочек с шипами. С острыми шипами, которые могут проткнуть и тебя, и меня, и всех нас разом, – ответил я Брюму.
– Хрипохор ненавидит Астру–Алису. В былые времена королева–некромант наведывалась в Великий Лес не раз и не два. Разрушенный Блабардан – цитадель оморов и сожжённый Приляст – ее работа. Нельзя отрицать того, что Астра–Алиса исключительно опасная ведьма, – сказала Фридлейф.
– Меня защищает мой молот Колотушка и Отец Урах! Ваш цветок меня не проткнет! – рыкнул рыцарь–плютеранец.
– Понадеемся на это, – кивнула Сол’Фимитриэль. Суккуб показала хвостом вправо. – Я чувствую, как оттуда тянутся эманации Бингса Флаерса.
– Я не юнец и уже давно привык здраво оценивать свои возможности, поэтому скажу прямо – вся наша бравая четверка, «тьфу», по сравнению с Астрой–Алисой. Если мы пересечемся с ней сегодня – нам конец, – отозвался я.
– Предлагаешь дождаться, когда закончится «Пока тикает минутка» и отбыть в Вестмарку? Как мы изначально и планировали? – спросила Фридлейф Аторэ. – Это разумно.
Я вздохнул.
– Фабиан очень важен для нас, да. Но мы все равно уже здесь, в Гривирдане и… Второго такого шанса, повинтить Бингса Флаерса у меня не будет. Как я уколю его Гадюкой, если после встречи с Астрой–Алисой он просто перестанет существовать? Никак. Я провалю задание Безымянного и… Захочет ли после этого тролль менять свои знание о Светочи на что–то еще? Велика вероятность, что нет. Для меня же это будет равносильно катастрофе. Моя подруга Эмилия, где бы она сейчас не находилась, ужасно страдает, и я в лепешку расшибусь, но верну ей ее красоту.
– Какой же ты отважный! – воскликнула суккуб, прижимаясь ко мне с боку.
– Ты ставишь свои проблемы выше всего Соединенного Королевства! В погоне за Бингсом Флаерсом ты можешь умереть! Кто тогда спасет принца Фабиана?! – вознегодовала Фридлейф.
– Я! Отец Аска сказал – спаси Фабиана! Значит я его спасу!
– А ты не думала, дорогая, что тут есть еще и другая сторона шоколадной медальки? – проворковала Сол’Фимитриэль. – Если Мелиса окажется у Астры–Алисы, то всё, пиши пропало! Надетое на ее изящный пальчик, колечко натворит на земле таких бед, что мне даже и вообразить–то страшно! Так что Фабиан тут выступает на вторых ролях!
– Не ври! Не наши беды тебя волнуют, а твои собственные рога! – осекла суккуба воительница луны. – Ты боишься, что Плайма с тебя шкуру спустит за то, что Мелиса ушла у тебя из–под носа к Астре–Алисе!
– И это тоже, – заметно погрустнев, не стала отнекиваться суккуб. – Госпожа… накажет меня, куда серьезнее, чем в прошлый раз.
– Я никому не дам наказывать праздничного маскарадного брата!
Я в упор поглядел на Фридлейф Аторэ.
– Я не эгоист и никогда им не был. Но Бингс Флаерс мне нужен. И я рискну его поймать.
– Показывайте мне врагов моих отцов! – пробасил Брюм. – Отец Урах! Отец Аска! Отец… эээ! Два отца! Пока два! Но с Фабианом будет опять три!
Фридлейф разочарованно покачала головой, но сказала так:
– Я с тобой.
– Спасибо!
– Вот увидишь, эльфиичка, удача будет на нашей стороне! – возликовала Сол’Фимитриэль.
– Или только на твоей?
Суккуб пожала плечиками, мол – ох, уж мне этот скептицизм.
Я собирался встать во главе отряда, но Фридлейф не позволила мне этого сделать. Воительница луны промолвила:
– Нет, Фиалковый рыцарь, пусть, как и прежде, первой идет «она».
– Я так и собиралась поступить.
Взмахнув кнутом (для проверки) и, чуть согнув ноги в коленях, Сол’Фимитриэль пошла вглубь Гривирдана…
– За маскарадным праздничным братом! – позвал Малыш Брюм, ступая следом.
Ради осторожности, я свел до минимума интенсивность магического освещения. Теперь шарики «Света» не сияли так ярко, как раньше, но лишь худо–бедно помогали нам что–то видеть перед собой.
Идя по ассиметричным, пахнущим каким–то тленом ходам, которые в незапамятные эоны проложили своими уродливыми лапами ядовитогубые причмокиватели, мы держали оружие так, чтобы его сразу можно было пустить в дело. Коридоры подменялись коридорами. Из малюсеньких трещинок в потоке на нас постоянно капал какой–то маслянистый экссудат – то, чем стала вода, пройдя через волглую толщу Гривирдана. Окутанные колдовской люминесценцией, мы робко отгоняли от себя извечную ночь лабиринта. Медленно разрываясь на тысячи теней, наволочка тьмы, вопреки своей воле, оголяла перед нами тайны и секреты Проклятого города. Где–то из зловещих ниш, как поганки, выступали костяные крышки сундуков–ларей. Некоторые из них были закрыты громоздкими замками или заколочены четырёхгранными гвоздями, а иные, распахнутые настежь, демонстрировали нам предметы оккультизма и кабалистики. Иногда наши сапоги задевали ржавые цепи, вбитые в гранитную основу, остовы хитиновых панцирей или доспехи, под которыми белели скелеты альвов. Гривирдан – это место величайшей славы и безмерной скорби Зеленого Королевства. Отголоски той самой битвы – Сотни Ножей встречались нам почти постоянно. Будь то меч, латная перчатка, амулет Сирвиллы, янтарные бусы или истлевший колчан – каждая такая находка отзывалась болью на личике Фридлейф. Стараясь шагать как можно тише, я машинально обводил посохом овальные своды. Всюду иероглифы Хрипохора, всюду роспись–рисунки, восхваляющие пантеон Огня, всюду каракули и письменные завитушки.
Спустя какое–то время мы, протискиваясь в очередной узкий проем, вдруг отчетливо услышали звуки, принадлежащие живому существу. Они доносились с противоположного конца непроглядных хоромин и, что важно, нарастали в громкости с пугающей быстротой.
Рычание, гулкое шлепанье босых лап и присвисты, направлялись точно к нам. Прятаться не имело смысла – нас увидели. А почуяли еще раньше. Поспешно обменявшись кивками и жестами, мы застыли в оборонительных позах… Шарики «Света», повисшие чуть впереди Брюма, отгородившего собою Сол’Фимитриэль, внезапно вырвали из мрака очертания широкоплечей, стремительно надвигающейся фигуры.
Предчувствие… Почему ты такое плохое?

Глава 4. Глубоко, глубоко под землей, в древнем городе Гривирдане

– Арвархар! – взревел животный голос.
Так вышло, что наша компания была вынуждена принять бой в довольно–таки тесном проходе. И оттого, когда громадный серо–розовый кулак бабахнулся по щиту рыцаря–плютеранца, мы все, бросившись к товарищу на выручку, лишь создали вокруг себя сумятицу, и как итог упустили хорошую возможность ответить на натиск, атакой из тыла.
А между тем, Малыш Брюм – здоровенный и мускулистый, облаченный в прочнейший доспех Братства Света, второго зубодробительного тычка не выдержал. Всей своей нехилой массой он повалился на суккуба, которая топталась прямо за ним. Софи жалобно вскрикнула (это Хургудра!), а я, между тем, наконец, увидел того (ту), с кем мы имели дело. Секунда–наблюдение! Скаля желтые клыки и раздувая ноздри–дыры, к прыжку готовилась безволосая обезьяна таких исполинских размеров, что у меня от удивления (от страха!) отвисла челюсть. Скачок!...
Я выстрелил из Лика Эбенового Ужаса. Огонь вмазался в отвратительную морду и, не причинив ей никакого вреда, опал на пол снопом искр! Да какого тролля?! Откуда у этой гадины стопроцентная защита от магии Стихии?! Не иначе, что это дар Самого Маморгамона! Но разбираться будем потом! Не получив даже ожога, Хургудра, перепрыгнув Брюма (приземлившись рядом с рыцарем–плютеранцем обезьяна уперлась в него задней лапой, чтобы тот не поднялся), схватила меня за башлык и притянула к себе! А–а–а–ам! Пасть у моего лица!... Однако моя физиономия, хвала Вселенной, осталась при мне (или на мне?). В самый последний момент Фридлейф, как–то просунувшись сбоку, засунула Филириниль в пасть Хургудры! Плюясь и все так же злобно рыча, любимица Бога–Идола Маморгамона перебросила меня через себя, а затем обрушила свою ярость на воительницу луны. Как тряпичная кукла, я пролетел, наверное, футов пять и, ухнулся головой об стенку. Превозмогая тупую боль в черепе, я, зная, что из–за стресса никаких заклинаний сотворить сразу не смогу, потянулся за отлетевшим в сторону Альдбригом. Нащупав рукоятку меча (вот он!), я кинул взгляд на Фридлейф.
Безволосая обезьяна, как–то освободившаяся от Филириниля, наградила воительницу луны чудовищным ударом по виску. Я вскочил, а Фридлейф, явно потеряв сознание, завалилась там же, где и стояла. Издав ликующий вопль, Хургудра потянула пальцы к горлу эльфийки… И Фридлейф верно бы погибла, если бы не Сол’Фимитриэль. Все в том же положении – лёжа, суккуб повернулась на одном бедре и щелкнула своим кнутом. Кожаная спираль обмоталась по безобразной ноге… Усилие!
Безволосая обезьяна потеряла равновесие и (дудых!) шибанулась подбородком об нишу с какой–то рухлядью ядовитогубых причмокивателей. Надо ставить точку в этой баталии! Сейчас, бестия, я воткну в тебя Альдбриг! Распластавшаяся Хургудра отпихнула меня левой пяткой (я кубарем отлетел куда–то вправо!). А вот рыцаря–плютеранца она отогнать не сумела. Грязная стопа столкнулась с серебристым щитом (бубух!), после чего Колотушка, ниспосланный дюжей рукой (за Отца Ураха!), низринулся на череп живореза. Раздался противный хруст… Нет, Хургудра не умерла (куда уж такой махине), но иступлено заорала. Однако Малыш Брюм не струсил. Он вновь занес молот над головой, но… нанести новый удар ему не удалось. Хургудра, подавшись вперед, обхватила Брюма посреди торса, затем единым разом перевернула его спиной к себе и стала давить, желая сломать хребет. Вместе с этим, зубы безволосой обезьяны рвали стальной ворот на шее. Собираясь хоть как–то помочь Брюму вырваться из тисков Хургудры, я воздел Альдбриг... Меня опередила Сол’Фимитриэль. Подхватив валяющийся кинжал Фридлейф, она, поставив на карту все, ловко перекувыркнулась аккурат к подмышке Хургудры. Суккуб, понимая, что жизнь Брюма висит на волоске, отвлекла на себя одну из лапищ безволосой обезьяны. Блеснул кинжал… Он метил в ухо живорезу, но вместо того поцарапал броню рыцаря–плютеранца – это Хургудра встряхнула суккуба, тем самым изменив направление убийственного укола.
Я взмахнул мечом… Повезло! Я вогнал Альдбриг в подреберье! Безволосая обезьяна завопила, отпятилась, грохнула головами друг об друга Брюма и Софи, а потом побежала от нас прочь… Брюм, ворча «Колокола, колокола звонят внутри моей башки!», потряс Сол’Фимитриэль, которая в свою очередь пролепетала «Они такие громкие, что я их тоже слышу». Я же склонился над Фридлейф Аторэ… Она дышала!
– Из нас никто не погиб! – с облегчением объявил я.
– Повезло, – в несвойственно сухой манере откликнулась Сол’Фимитриэль. – Хургудра не такая, как все остальные безволосые обезьяны. Она выкормлена в Червонном Капище. При высших жрецах Хрипохора. При внимании Маморгамона. Хургудра могла убить всех нас.
– Могла. Но нам подфартило. Еще бы чуть–чуть и я уложил бы ее баиньки. Жаль, что она убежала.
– Рана Хургудры не была смертельной. Ее спугнул не твой клинок, Калеб, а то, что она услышала.
– И что же она такое услышала? – озадаченно спросил я, осматривая висок Фридлейф. Под кожей у нее вспухал громадный лимфатический пузырь.
– Нет, не то, я неправильно выразилась. Но как объяснить?
Суккуб приложила ладонь к своей груди.
– Оно тут. Вибрации. Рифмы без слов. Превосходство Света над Тьмой. Это чувство… Оно доступно для восприятия, таких, как я и Хургудра. Думаю, что ты тоже скоро поймешь, о чем я.
Сол’Фимитриэль напряженно вглядывалась в сумеречный коридор.
– Где–то там идут Клигрингрин и Кейверген.
Малыш Брюм грузно опустился рядом с Фридлейф Аторэ.
– Брат ушел к Отцу Ураху?
– Нет, брат пока с нами, но брату плохо.
Ответив рыцарю–плютеранцу, я задал вопрос Софи:
– Кто такие эти Клигрингрин и Кейверген?
– В Соединенном Королевстве есть верховный понтифик – глава Братства Света, а в Бурунзии этот же пост называется иначе – иерарх. В Бурунзии их аж два. Так вот Клигрингрин и Кейверген – как раз–таки и есть эти иерархи. Они храбрые и непобедимые воины Щита Света, – прошептала суккуб. – Им покровительствует сам Даратанаэль. Он наставляет их, защищает и молвит то, что угодно Ураху. Даратанаэль задает иерархам цель. И эта цель, какая бы она ни была, всегда достигается.
– Иерархи, как же, слышал… А Даратанаэль, хм, это же небожитель Всеотца?
– Верно. Даратанаэль – владыка Царства Небесного. Месть и Каратель Ураха. Его еще иногда зовут Бич и Гнев Господень. Все суккубы и инкубы трепещут, зная, что в Конце Времен им придется сражаться против него. Даратанаэль держит при себе хоругвь Света и копье Молнию Света. Да–да, ты не ослышался, воробушек, именно то копье «Света», которым Харальд Темный низверг Дроторогора в Полдень Игл.
Я уже открыл рот, чтобы осведомиться «как это так», но суккуб затараторила:
– Ладно, уговорил, блиц–подшивка хроник прошлых лет. Плайма Осквернительница проводила для нас, суккубов, разнообразные уроки, показывая на Стене Прозрения те или иные фрагментики истории, которые были или только будут, а так статься, что и нет. Полдень Игл и предшествующие ему события, мы, конечно, тоже проходили. Значится так. У Харальда была жена Линда Фаления. Так, бубличек? И родилась она в Королевстве Бурунзия. Так, сладенький? У нее было три братца – король Куминг Велжуйский, герцог Влимлинг Остлегицкий и иерарх Владуморг. Ага, козличек? За час до замужества к Линде, молящейся Ураху, нанес визит Владуморг и высокий–высокий мужчина, покрытый капюшоном. Брр!
Сол’Фимитриэль вся передернулась, как от холода.
– Мужчина скинул капюшон, и стало видно, что весь его лик светится. Это был Даратанаэль. Владыка Царства Небесного вручил Линде свое копье Молнию Света, сказав, так: «Дева из Бурунзии, твой брак – это Замысел Ураха. Однажды любовь Всеотца спасет мир, а твоя – Соединенное Королевство. Когда наступит Черный час, снаряди Харальда моим копьем Света. Сделай так, и тогда он выстоит».
– Я знал, что Харальд Темным владел особым копьем, благословенным Урахом, но как оно ему досталось – нет. Спасибо за подробности!
– Не за что, мармеладочка! – откликнулась суккуб, игриво похлопав меня по щеке. – Вот и эльфиичка проснулась!
Мое внимание было сосредоточено на Сол’Фимитриэль, и оттого я пропустил то, что Фридлейф пришла в себя.
– Фиалковый рыцарь, я…
– Ты как? – сразу же спросил я.
– Жить буду. Где Хургудра?
– Улизнула.
– Брату лучше! – возликовал Малыш Брюм.
– Нам пора уходить, пупсики! Если мы попадемся Кейвергену или Клигрингрину, ну то есть если я им попадусь, то от меня не останется ни рожек, ни ножек, ни хвостика!
– Маскарад закончится, и ты станешь обычным братом!
– И нам–то что с того? – кое–как вставая, обронила Фридлейф Аторэ.
– С того, что будете тогда шкандыбать до своей Вестмарки весь следующий годок! Годок и еще маленькую тележку дней!
– Причина весомая. Пошли, – отозвалась воительница луны.
После знакомства с Хургудрой наша компания обзавелась различного вида синяками и ссадинами (Фридлейф, наверное, еще и сотрясением мозга). Но в целом, нас, что говорится, пронесло. Обошлось без отгрызенных конечностей, переломов и иных неприятных последствий.
Как ни крути, а Бингс Флаерс был прав, утверждая, что мы – я, суккуб, рыцарь–плютеранец и эльфийка, не шибко–то вписываемся в формат его состязания. Если бы не счастливый случай, вылившийся в то, что безволосая обезьяна унюхала иерархов Бурунзии, то мы могли бы уже выбыть из конкурса.
Софи шла размашистым шагом, иногда чередуя его с короткими перебежками.
Когда я повстречал суккуба первый раз, она была скованна цепями и терпела издевательства бесят, выполняющих жуткое поручение Плаймы Осквернительницы. Тогда я, Настурция Грэкхольм и Альфонсо Дельторо избавили Софи от мучений, но не от оков (от них тоже, но не сразу). Я помню, как испугалась суккуб, когда почуяла то, что к ней приближается магистр Ордена Милосердия – Лютерия Айс. Она сообщила, что Лютерия может закинуть ее в Мир Света, где ее растворят в Святой воде. Магистр Ордена Милосердия – моя подруга, погибшая в Тумиль’Инламэ, имела ярко выраженную духовную силу. Но от нее не исходил тот почти неуловимый поток эфирного пламени, как от Алана Вельстрассена. Находясь подле верховного понтифика, ты понимаешь, что его огонь Добра вполне может стать осязаемым. Кожей. Что ему подвластно не только лечить и успокаивать души, но и сжигать их дотла.
К чему это я? К тому, что Алан, появившийся на свет уже отмеченный Урахом (со звездами на ладонях – знак верховных понтификов), неимоверно могущественен. Это же, без всяких сомнений, касается и тандема иерархов. С той только разницей, что как «два» больше, чем «один», так и пара иерархов – это как верховный понтифик в квадрате. Арифметика! Для Сол’Фимитриэль, существа из Мира Тьмы, свидание с Клигрингрином и Кейвергеном сулит стопроцентную смерть. А кто хочет умирать? Никто! Поэтому суккуб, настроившаяся на зов Мелисы, вела нас к Бингсу Флаерсу, видимо, самым коротким путем. Но безопасным ли? Надеюсь, что да!
Мы миновали вытянутую залу–кладовую, запруженную багровыми кувшинами, а затем стали подниматься куда–то наверх. Покинутый город ядовитогубых причмокивателей, в основном обнаруживающий себя извилистыми туннелями или вогнутыми полостями–пещерами, вдруг предстал передо мной в совершенно ином ракурсе. Кое–как взобравшись по рыхлой круче, я был остановлен выставленным локтем Софи. И не зря! Еще один пустопорожний шажок и поминай, как звали! Я стоял в начале узкого виадука, уводящего на другую сторону пропасти… Когда ты всю дорогу тащишься по кривым подземельям и, бац, перед тобой вырастает пустота, непроглядные недра которой сифонят затхлостью и тленом, то твоя клаустрофобия, отирающаяся где–то на задворках сознания, подменяется липким страхом высоты. Отгоняя от себя нахлынувший ужас, я помотал головой. Помогло. Подо мной, как и надо мной тоже, разверзли свои уста мосты–перемычки. Аллегорически это можно представить так – что–то наподобие рук, растягивающих нити незаконченной пряжи. Аккуратно, придерживая (страхуя) впереди идущего товарища за пояс (перил–то нет!), мы, балансируя над хтоническим провалом, двинулись к противоположному концу виадука. Вспышка! Я невольно глянул вниз.
На двух почти соприкасающихся друг с другом мостах разгоралось сражение! Два человека против гнома в одеждах Минтаса! Вопреки всему я, тараканившийся позади Сол’Фимитриэль, затормозил. Уж так меня заинтересовал этот поединок! Людей я для себя назвал – Красным и Белым, по цвету их доспехов, а гнома окрестил Чародеем. Красный выстрелил в гнома из арбалета, а Белый достал из–за пазухи волшебную палочку. Чародей увернулся, и, выставив перчатку, ответил зигзагом «Молнии». Заклинание угодило Красному в колено. Он скособочился, закричал и новый арбалетный болт полетел совсем не в то место, где стоял гном. Между тем Белый, все водивший волшебной палочкой туда–сюда, послал в Чародея сгусток магмы. Вждух! В последний момент гном успел сконцентрировать заклинание «Элементарного Щита». Тогда Белый выпустил из волшебной палочки еще один Расплавленный шар – его так же поглотила колдовская броня Чародея из Минтаса. Сдача гнома не заставила себя ждать. Электрическая дуга громыхнула по Белому, но серьезного ущерба тому не нанесла. Как бы запутавшись в плаще, она заюлила на мерцающем воротнике, после чего потухла. Недовольно проведя пальцем по обожжённой горловине, Белый достал золотистый ятаган. В следующую секунду он совершил сальто через себя и тем самым перепрыгнул на мост гнома. Красный опять стрелял из арбалета, но промазал. Его покалеченная нога под алым доспехом дымилась, очевидно, причиняя запредельную боль и мешая целиться. Ятаган сошелся клин к клину с маленьким топором. Еще и еще раз! Отбив очередной финт ятагана, гном с разворота (технично!) ударил врага кулаком в солнечное сплетение. Короткий всплеск света, а сразу за ним протяжный хрип! Да и как тут не скулить, когда в тебя врубается перчатка, зачарованная на магический урон! Белый, отлетев от Чародея на пару футов, упал на спину, у края обрыва. Пшить! Пшить! Пшить! Третий арбалетный болт все же достиг гнома. Он врезался ему под ключицу и принудил выронить топорик.
Чародей закряхтел. Он силился разогнуться, но почему–то не мог. Острие болта было смочено ядом? Возможно. Ухмыляясь, Красный стал неспешно заряжать свое оружие какой–то особой серебристой стрелой, а Белый, упершись руками об пол, вспрыгнул на ноги. Кивнув Красному (мол, все на контроле, не вмешивайся), он приблизился к гному. Решая, чем погубить Чародея – волшебной палочкой или ятаганом, Белый расслабился… Это твоя непростительная ошибка, приятель! Гном, превозмогая судороги во всем теле, вновь двинул Белого колдовской перчаткой. Сиянием–взрывом Белого снесло за пределы моста. Ву–а–а–а–а–а! Печальный вскрик понесся в глубины Гривирдана. Эхо… Слабее… Слабее и слабее…
Красный, в гибели друга ничего плохого не усмотрел. Злобно рассмеявшись, он поднес арбалет к глазу. Что–то мне подсказывает, что та серебристая стрела, куда бы она ни вонзилась, непременно убьет гнома… «Пиу» – сказал лук над моим ухом! Человек недоуменно приложил палец ко лбу – из него торчало тонкое древко с оперением. Закачавшись, уже бездыханный Красный отправился в Бездну вслед за Белым. Чародей из Минтаса исподлобья, снизу вверх, глянул на нашу компанию. Фридлейф подняла лук над головой, и тогда гном благодарно кивнул.
– Все! Посмотрели на мальчиков–болванчиков? И хватит! У нас свой Брюмчик–Тугодумчик есть! – шикнула Сол’Фимитриэль. – Пора дальше!
– Почему ты вступилась за гнома? – спросил я у ступающей за мной Фридлейф Аторэ. – Он же тебе «никто».
– Двое на одного. Схватка уже изначально была нечестной, – прошептала воительница луны мне в шею.
– Так и ну?
– Что, и ну? Я уровняла ставки.
– Нет, ты выставила победителем гнома. Почему?
– А почему ты допытываешься?
– Мне интересен ход твоих мыслей.
– Брат! Отец Урах заповедовал защищать маленьких! Гном – это человек с бородой, но только маленький? Худой, щуплый брат поступил правильно!
– А я бы не стал вступать в перепалку. Не мне тут, решать, кому жить, а кому двинуть кони, – буркнул я. – Вселенная рассудила бы их. Я же этих парней даже близко не знаю.
– Та, что дирижировала волшебной палочкой и крутилась с ятаганом – Химильва знаменитая судья–палач из Империи Хло. Продажная чиновник, изумительный боец и аморальная почитательница бурлеска! Ров Ги Клош – Надзиратель тюремных камер Мира Тьмы будет рад, такому гостю как она! Ну, в смысле, ничего хорошего Химильве это не сулит, – поведала суккуб. – А тот, что арбалетиком играл, то Рюми Пак, наемник–стрелок из княжества Балитии. В его коллекции много отрубленных кистей и стоп. Парень он противный и спесивый. Был! Теперь уже Рюми Пак составляет компанию Химильве, и жариться на одной из сковородок Ров Ги Клоша или тянется на дыбе у Таккилада’Ан’Халада. И тот досуг, и этот, как по мне – так себе. Гном же – Гуфадоль. Он из Минтаса. Маг – и этим все сказано.
Фридлейф не замедлила прокомментировать речь Софи:
– Вот видишь, Калеб, мое сердце не прогадало!   
– Я и не сомневался в этом, – быстро отозвался я, накидываясь с вопросом на суккуба. – Что это еще за княжество такое – Балития? Первый раз о таком слышу!
– Есть такое, зайчик, есть. Оно там, на западе. За океаном Лирики. Левее и ниже Олфолии.
– За Вольными городами есть еще один материк?!
– Ага. Большой. Со своими Богами, обычаями, народами и странами…
Споткнувшись, суккуб рефлекторно взмахнула крыльями. Одно из крыл хлестануло мне по щеке.
– Хармх! Софи…
– Не шипи, сладенький. Я не нарочно.
– Да я не про это, – вновь зашептал я, обуреваемый научным интересом (со мной так всегда – скажи, что–то, чего я не знаю и все, приехали). – А про материк!
– Сейчас не лучшее время обсуждать картографию! – одернула меня Фридлейф Аторэ.
– Калебулька, ты представляешь? А, ведь, я сейчас согласна с эльфиичкой. Давай потом об этом поболтаем? Когда у меня будет Мелиса, а у тебя секретики Безымянного.
– Ну ладно! – вздохнул я.
Благополучно преодолев акведук и оставив позади себя ту неохватную разумом впадину, что, быть может, напрямую ведет к Пеклу Назбраэля, мы опять заплутали по лабиринтам Гривирдана. Сол’Фимитриэль безостановочно понукала нас увеличить свой и без того не прогулочный темп ходьбы. Она во что бы то ни стало и вопреки всему, желала первой добраться до Бингса Флаерса. «У него Мелиса, котик! Он ее поносил и все! Теперь вернет! Мне!» «Рядом» со словами о сумасшедшем маге – любителе острых ощущений и кольце Плаймы Осквернительницы, за насущной нуждой, еще ошивался инстинкт самосохранения. Суккуб ой, как не хотела пересечься с Астрой–Алисой (да и мы все тоже!) или с Кейвергеном и Клигрингрином. Поэтому… Поэтому, когда перед нами внезапно взорвалась стенка, мы изрядно струхнули.
Надсадный вопль!
Из пламенеющей бреши вывалилось бесформенное, обгорелое тело. Через мгновение оно превратилось в кучку праха. Из–за каменного зазора показался желтый глаз и… Фридлейф тут же спустила тетиву. Стрела воткнулась в жаркий ком оплывшей грязи.
– Гаваргахар мир–ату тухарган ватайри, Со–ло’Фимитри–а–эль! Плаймус таха–эбе!
– Стойте! В том проеме не враг! – возвестила суккуб. Впрочем, говоря это, она выглядела раздосадованной.
– Пусть покажется! – рявкнул Брюм.
– Я не одна, Глимус! Выходи!
Софи бросила взгляд на приготовленное нами оружие.
– Выходи, но только медленно! Без фокусов, чтобы не спугнуть моих друзей! И изъясняйся на языке Соединенного Королевства!
Тот, кто выступил из–за дымящегося пролома, своим видом, спровоцировал нападение Брюма. Широко шагнув вперед – на манер физкультурного упражнения (левая нога выпрямилась, а правая присела в колене), рыцарь–плютеранец, прикрывая себя щитом, взвихрил молот. Малыш Брюм – лучший из лучший бойцов Соединенного Королевства (элита!), состоящий в Ордене Плютеранцев, не понаслышке знаком с тем, как выглядят живорезы или рабы Назбраэля. И если экстравагантную внешность Софи, мне худо–бедно удалось растолковать Брюму (почему она такова), то в эту пору… Рыцарь–плютеранец, естественно, услышал то, что сказала Сол’Фимитриэль, но его мозг, воспринимать это отказался. Тут по любому надо «шмякнуть»! Почему?
Существо, появившееся из–за скола, было полностью покрыто шерстью. От рогатой макушки до пяток, она лоснилась ухоженным коричневым цветом. Эластичный хвост–трезубец. Рост шесть футов. Пальцы с длинными черными когтями. Без одежды, да она и не нужна, когда на тебе такая ворса. Уши с кисточками. А морда… Большие желтые глаза–блюдца, под ними нос–рыло, как у летучей мыши, и рот с пухлыми алыми губами… В этом рту сидело много иглообразных, острых зубов – некоторые загнутые, иные волнистые или трехгранные, выпирающие под своеобразными углами. То есть чудище коварное и непредсказуемое. Олицетворение Тьмы. Оно, он (Глимус) – «гоэтия». Гоэтии – командиры среднего звена. Они – горделивые и амбициозные, по градации чинов приравниваются к суккубам, инкубам и «нечестивым». Их творец – выдающийся полководец Назбраэля, сверхумный демон, гениальный стратег и тактик Сабесску. Гоэтии издревле славятся различными талантами, как военными, так и творческими. От природы склонные к колдовским мистериям, они так же зарекомендовали себя, как и хорошие маги. Гоэтии – инициативные, непоколебимо уверенные в себе, необычайно сильные, сметливые человекоподобные твари. Изредка некоторым высокопоставленным Князьям Страха и Ужаса получается уговорить Сабесску продать Им (дорого!) того или иного гоэтию. Без всяких яких – это ценное приобретение! Выменянного гоэтию, лорд Мира Тьмы будет использовать у себя в качестве старшины, шпиона, воина, счетовода, кудесника или управляющего. Конечно, гоэтии не лыком шиты, но будь тут Серэнити Темная или Лютерия Айс – верховные жрецы Света, то, возможно, судьба Глимуса сложилась бы иначе, а так…
Гоэтия обратился дымом и молот Брюма лишь цапнул маревую пустоту. Проявившись чуть правее Сол’Фимитриэль, Глимус выставил перед собой мохнатую ладонь. Из нее вылетел маленький металлический шарик. Бумс по Брюму (заклинание «Замедления» опутало рыцаря–плютеранца тягучими нитями) и обратно к Глимусу. Осознав, что теперь двигается не быстрее улитки, Малыш Брюм взревел (по слогам):
– Ве–дьми–но кол–до–вство! Бра–тьяяяя! Убе–йте–ег–гооо!
Держа Глимуса на мушке Лика Эбенового Ужаса, я сотворил сферу–антидот к заклинанию «Замедления». Я мог снять с Брюма ворожбу гоэтии, но дожидался развязки (развеяв чары, я бы поставил точку в еще не начавшемся диалоге – рыцарь–плютеранец опять бросился бы на Глимуса). Фридлейф–же повторно не спустила тетиву только потому, что Глимус предосудительно спрятался за Софи.
– Будьте любезны, охладите свой пыл, – плавным, красивым баритоном попросил Глимус.
В правой лапе гоэтия сжимал тлетворный меч, источающий хмарь, а в левой специфичное оружие – тот самый металлический шарик. Он оценивающе оглядел нас, а потом добавил:
– Нужды ссориться, у нас нет. Я тут не за вами.
– Тебя послала Плайма. Ты здесь по ее поручению, – упавшим голосом утвердила Софи. – Я помню, как Госпожа приобрела тебя у владыки Сабесску и… теперь ты тут.
– Поэтому я «тут». Не суккуб и не инкуб, а я. Гоэтии – никогда не ударяют в грязь лицом.
– Ты пришел за Мелисой.
– Именно.
– Она моя! – отрезала суккуб.
– Твоя? С каких это пор ты говоришь, что Мелиса твоя? Кольцо принадлежит нашей госпоже – Плайме Осквернительнице. Великой княжне и хозяйке Ягнес–Фарада. Если ты вдруг забыла, – не согласился Глимус. Один его желтый глаз глядел на Фридлейф, второй на Сол’Фимитриэль.
– Я не забыла, – отозвалась Софи, медленно отходя назад.
– А так и не скажешь. Впрочем, ты вообще должна проводить свой досуг несколько «иначе». Почему ты здесь?
– Так получилось.
– Да? Удивительно. Не слышал, чтобы Плайма снимала с тебя наказание.
– И что же? Побежишь–нажалуешься ей на меня?
– Отнюдь. Это нормально, что ты хочешь вернуть расположение Госпожи.
– Что–то вроде того.
– Вырвалась и вырвалась. Я бы тоже на твоем месте ровно на стуле не сидел.
Глимус провел по губам языком. Его желтый глаз вперился в меня, затем вновь вернулся на Фридлейф Аторэ. Видимо гоэтия считал эльфийку опаснее меня.
– Ну и раз мы так неожиданно пересеклись, то скажу вот что; Не только ты и я идем за Бингсом Флаерсом. Ты, разумеется, чувствуешь это, – елейно промолвил Глимус. – Еще Астра–Алиса и два иерарха. Гривирдан – нынче местечко не сахар. Поэтому для достижения цели… предлагаю объединить силы.
– Ни за что! – тут же отрезала Фридлейф.
– Зачем нам это нужно? – задал вопрос я.
– Не доверяйте ему! – воскликнула Сол’Фимитриэль.
– А тебе верить значит можно? – вскинул кустистую бровь Глимус.
– И ей нельзя! – обронила воительница луны. 
– Ммм, всем нельзя, но иногда приходиться идти на риск, – глубокомысленно произнес гоэтия, вновь поворачивая морду к суккубу. – Ситуация щекотливая, Сол’Фимитриэль, а вдвоем у нас больше шансов завладеть Мелисой.
– Но отдать кольцо госпоже может лишь один из нас.
– И это будешь ты.
– Смеешься? А что же тогда достанется тебе?
– Сам Бингс Флаерс. Для Плаймы он не менее желанен, чем Мелиса.
– То есть делим добычу пополам. Так?
– Все верно. Из нас никто не останется внакладе.
– Враль! – обвинила Глимуса Софи. – Ты предашь меня и присвоишь все себе!
– Разве я когда–то не держал свое слово?
– Конечно! Сотни тысяч раз! Как и все гоэтии!  – крикнула суккуб.
– Ба, какая! Ты сделала свой выбор, дурочка, и наши корабли теперь под разными флагами!
Гоэтия оттопырил мохнатое ухо.
 – Клигрингрин близко. А с ним Кейверген.
– Либо ты сейчас же уберёшься с нашей дороги, тварь, либо я отправлю тебя обратно в Мир Тьмы! – недвусмысленно предостерегла Фридлейф Аторэ.
– Я никогда не ел эльфов, но, признаюсь, с удовольствием бы попробовал, каковы они на вкус, – хмыкнул Глимус. – Кто знает, может еще доведется?
– Скорее ты слопаешь свой плешивый хвост! – отреагировал я.
– Ха! Ну–ну! Тут еще и Калеб! Знаем, тебя как же! Грозный ты наш! Хе–хе…
Гоэтия обрел форму дымной фигуры. Уносясь со сквозняком в дебри Гривирдана, он на прощание изрек:
– Еще увидимся, Со–ло’Фимитри–а–эль. Если ты, конечно, останешься жива. Иерархи вряд ли будут к тебе так же добры, как я.
Ответом ему стала выпущенная стрела воительницы луны. Не причинив вреда бестелесному Глимусу, она звякнула о камень
– Спасибо, – поблагодарила суккуб. – За меня еще никто и никогда не вступался.
– Я это сделала не потому, что ты мне дорога! – рыкнула Фридлейф. – Мы миримся с тобой по необходимости! Иначе!...
– Иначе бы разговор был бы другим? Знаю, знаю. Всюду расчет! Но все же, твой поступок для меня много значит, поэтому и спасибо, – шмыгнула суккуб, кладя мне руку на плечо. – Возвращай Брюмчику–Тугодумчику его естественную подвижность. Иерархи и правда, совсем близко.
Кивнув, я наложил на рыцаря–плютеранца заклинание–антидот. Почувствовав, что в состоянии двигаться как раньше, Малыш Брюм сграбастал нас всех за башлыки – одной рукой меня, а второй Фридлейф и Софи.
– Вы позволили ему улизнуть, братья! Почему?! Отцу Ураху бы это не понравилось! Падаль Тьмы должна быть уничтожена! Вырвана с корнем!
– Да шут бы с ним! – пискнула Сол’Фимитриэль. – Надо поторапливаться!
– Но мы его поймаем?! А, праздничный маскарадный брат?!
– Всенепременно! Мы как раз за ним и идем!
Как только Брюм разжал хватку, Софи побежала по коридору. Несясь по вертепу пещер и перепутий, из которых состоял Проклятый город, я спрашивал себя – «Насколько же обширен Гривирдан?» Сейчас мне кажется, что он бесконечен. Ядовитогубые причмокиватели проковыряли в толще лесной подстилки мили и мили ходов и патрубков! Преодолев галерею всю испещрённую пиктографической клинописью, мы, вильнув в очередной обметанный плесенью лаз, вышли на нечто напоминающее балкон–лодочку. Тупичок, а под нами естественная, неоглядная каверна. Надо поворачивать обратно! Софи вела нас наугад, ориентируясь на эманации Бингса Флаерса не расстающегося с Мелисой, поэтому некие огрехи в навигации – это нормально. Впрочем, то, что мы оказались сейчас тут, а не внизу, где вероятно, вон из того отверстия нам надлежало показаться – это удача! Потому как среди шаржированных и карикатурных колонн, увитых ярко люминесцирующими грибными припухлостями и всеобщей разрухи, намечающей в себе признаки грубой меблировки, между потенциальными участниками «Пока тикает минутка» зачиналась новая баталия. И было тут аж три противоборствующие команды. Мягкошерст и акивал – каждый сам за себя, а трое людей – вместе.
Черно–угольный мягкошерст, с белым кончиком хвоста, юркнул за сталагнат и голубой дротик, посланный человеком, его не достал. Для того чтобы мне было легче интерпретировать действия людей, я опять навесил им ярлыки. Только теперь я обозначил их для себя уже не по цветам, а по комплекции – Толстый, Средний и Башня (последний почти такой же рослый как Брюм). Средний, такой усатый дядька в шароварах и хитиновом нагруднике, попытался достать акивала алебардой – очень красивой и, вероятно, зачарованной на какую–то дурную магию. У него не получилось. Акивал, превосходно читающий язык телодвижений, ушел влево, следом нагнулся и снизу вверх нанес удар коротким посохом, оголовье которого было сделано в виде Бога–Змея Ату–Сигилла. Средний, тоже не зевая, заблокировал посох алебардой…
– Хлоц! Это Хлоц! Он важный блиночек в Муат’Лан! А мягкошерст – это Чернослив! Он известнейший герой и воин Адамантового налапника!  – прошептала Софи, прижимая нас расставленными руками к стене (так, чтобы нас не заметили). – Ух и жарко сейчас будет!
Стараясь не упустить ни одной, даже мелочной детали схватки, я, присев на корточки, украдкой выглядывал из–за осклизлого портика балкона–лодочки.
По сути, Бархатные Королевства и Соединенное Королевство – это страны–соседки, разделенные парочкой морей да Великим Лесом (так подумал будто бы это совсем чуточку, а–ха–ха). И оттого мягкошерсты, издревле мелькающие в истории людей (так–то в Хафлане есть аж целое посольство Бархатных Королевств – Маслице и Блинок!), первые, кого мы – «нескладные верзилы» вспоминаем (помимо гномов), когда речь заходит о том, что лежит там, за «грядой». Я – тому не исключение. В последние месяцы я много раз затрагивал темы прямо или косвенно относящиеся к мягкошерстам. Но есть и иные жители на нашей Земле, коих мой разум несправедливо обошел стороной! К примеру – акивалы! Случай их припомнить как–то не подворачивался, а зря! Сейчас, смотря на то, как сосредоточенный Хлоц сотворил посохом горчично–торфяной болид, заставивший отскочить Толстого, подбирающегося к нему с фланга, я одномоментно воспроизвел в себе некие тезисы относящиеся к акивалам.
Путешествуя туда–сюда, я бывал почти во всех уголках Олфолии. В том числе и в королевстве Муат’Лан или в Золотой Пустыне, как зовут ее некоторые из нас. В Муат’Лан, в обширных, истосковавшихся по дождям пустошах, уже как без малого тысячи и тысячи лет благоденствуют акивалы. Хладнокровные, обожающие жару и ненавидящие мороз, они – гуманоидные рептилии, сплетенные, по моему мнению, из несочетаемых элементов, граней личности – высокоразвитого интеллекта и животных инстинктов. Роста, как и комплекции, акивалы самого разного. Есть среди них и карлики, и великаны, так что выше человека, толстяки с лоснящейся чешуей, и ссохшиеся костлявцы. Впрочем, основная масса акивалов выглядит подтянуто и атлетически сложено. Кожа у уроженцев Золотой Пустыни варьируется от почти черно–зеленого и красного оттенков до, в редких случаях, белого и розового – эти своего рода альбиносы. Но стандартный окрас акивалов, разумеется, желтый. Живут они меньше, чем гномы, но дольше, чем люди – в среднем доживая до ста, ста двадцати лет, а в сто пятьдесят укладываются за очень редким исключением. Какая–либо растительность, усы или там волосы, у акивалов отсутствует. Их глаза не мигают, а время от времени смазываются особой плёнкой. Кстати, спят они, тоже не закрывая глаз, и от того не понятно, бдит акивал или же пребывает в дреме. Еще интересный нюанс, это то, что акивалы линяют. Ну, прямо, как змеи, подменяя износившуюся одежку, новой. И если уж речь зашла про одежку, то акивалы ее носят, предпочитая легковесные и полупрозрачные типы тканей, а также крупные золотые украшения, указывающие на статус индивида – тут все как у нас, чем богаче наряд, тем важнее его обладатель. Если представить себе ящерицу в длину, где–то в шестьдесят пять дюймов, стоящую на задних лапах, в червонных амулетах и браслетах, в шелковой юбке, с копьем–гарпуном и выдубленной броне из геккона – то в воображении проявится приблизительный образ акивала.
По Муат’Лан раскинулось множество городов, сложенных из обтесанного песчаника, известняка и гипса. Эти гигантские мегалитические сооружения, выстроенные в эпохи старые и загадочные, как горы, возвышаются над барханами и дюнами песка. Хотя к Муат’Лан и прикрепляют учтивое слово «королевство», таковым оно на деле не является. Восточный участок Тлингвы, принадлежащий акивалам, поделен на регионы (эрги). В каждом отдельном эрге (а всего их дюжина) правит свой государь – «василиск», которого подданные почитают наместником Ату–Сигилла.
Ату–Сигилл, в свою очередь, это мифический демиург, вылупившийся из яйца Начала прежде, чем Пустота обрела наполнение Веществом. Когда же в Бесцветности вдруг воспылала звезда Юката, Бог–Змей так восхитился светом, заполнившим Континуум, что тут же взял ее к себе в жены. В Соединенном Королевстве звезду Юкату зовут Авангардом. Лучше всего ее видно в ночи океана Темного Холода и в Муат’Лан. Но сейчас не о том. Акивалы верят, что от Юкаты и Ату–Сигилла произошли семь Великих духов и десятки Малых. На Великих Духов Бог–Змей возложил обязанности «Колец».  Над главным Кольцом – кольцом Жизни господствует Асх–Па, над кольцом Смерти – Эхнен–Па, над кольцом Песка – Халац–Дори, над кольцом Ветра – Мер–Хэрон, над кольцом Войны Ефей–Ха, над кольцом Мира – Дут–Диамант–Ха и над кольцом Судьбы – Афаяф–Ха. Для Великих и Малых духов, а также для Юкаты, по всей Золотой Пустыне содеяно неисчислимое количество храмов. Однако главным Богом акивалы почитают только предвечного Ату–Сигилла, имя которого в переводе с языка Муат’Лан дословно звучит так – «Над Всеми».
Социальный строй акивалов зиждится на фундаменте рабства. Почти половина обитателей Муат’Лан носят на себе цепи и имеют на лбу татуировку – «солнце в клетке». Иногда случается так, что раб становится свободным и тогда татуировку частично вымарывают – прутья, держащие солнце соскабливают вместе с кожей. После этого, все кто взглянет на голову бывшего раба, увидит то, что на его челе лучи светила беспрепятственно выходят за рамки клетки. К такому относятся как брезгливо, так и уважительно.
В Золотой Пустыне, на взгляд большинства людей (и не только), царят варварские обычаи и нравы. Закон тут выступает в роли предмета устрашения масс и диктатуры правящего класса. За незначительное преступление, пусть даже совершенное вынуждено, впоследствии будет вынесено весьма жесткое наказание. У пойманного на краже еды акивала могут усечь лапу, а за выпитую воду с чужого грота – иссечь кнутом или заживо закопать в песке. Лапа, кстати, может отрасти вновь!
Вода для акивалов священна. И если на границах с Острохвостией и Клирдвайтом ее раздобыть легко, то в центре Муат’Лан уже почти нереально. К примеру, в эрге Над–Костями–Предков можно преодолеть сотню миль, но так и не встретить ни одного оазиса или колодца. А если налетит суховей и засыплет едва приметные ориентиры пути – то все, понять в какую сторону двигаться уже будет нельзя. Такое положение вещей в высшей степени катастрофично, потому как потеряться в Муат’Лан – это равнозначно смерти. Но умереть в Золотой Пустыне можно не только от жажды. Жизнь здесь пытаются отнять и иссушающий зной солнца, и приходящий ему на смену хлад вечера. Посильную лепту в статистику «трагически усопших» вносят эфы и кобры. Кусь за голень и привет Урах, Назбраэль, Ату–Сигилл или любой бог В–Кого–Ты–Веришь. Надо было быть более внимательным! Но и это еще не все. Так же в Муат’Лан существует нехилая такая вероятность наткнуться на кочующих разбойников или работорговцев. Это, конечно, будет поприятнее мучительного издыхания от яда или обезвоживания, однако плюсы плена на этом и заканчиваются.
Помимо этого я, провожая взглядом новый магический эллипсоид Хлоца, попятивший Среднего, припомнил то, что акивалы среди народов мира возвеличены, как великолепные лекари, зодчие, астрономы, воители и торговцы. О–хо–хо! Торговля! В Соединенном Королевстве самый громадный рынок находится в Гельхе – это Королевский Базар (Толкучка Шальха все же поменьше). В Железных Горах гномов есть аналог Королевского Базара – под городом–горой Труздом – овеянный немеркнущими огнями, ведет свою купле–продажу Великий Базар клана Караз. Оба упомянутых мною рынка такого размера, что по ним ходить, ходить и не переходить. Что же до Площади–Перед–Храмом из Золотой Пустыни, то это скопище чайных, магазинов специй, фруктовых лавок, плавильных, гончарных, магических шалманов и рабовладельческих помостов по своей квадратуре превосходит Великий и Королевский Базары вместе взятые. Площадь–Перед–Храмом – удивительное и необычайно колоритное место. Я обязательно поразмыслю о нем, когда… вокруг станет поспокойнее.
Ага, Средний, вынырнув из–за укрытий, опять ткнул алебардой в Хлоца. Лишь чудо спасло акивала. В последний миг он наклонил голову в бок, и острие алебарды лишь порезало ему щеку.
Чернослив, пробравшись под носом у Башни, стоящего с дротиками наизготовку, выскочил перед опешившим Средним, как гром среди ясного неба. Мягкошерст мог ударить противника украдкой, со спины, но, по всей вероятности, из побуждения чести, так делать не стал. Сверкнули шипы налапника и… (в арсенале мягкошерстов есть оружие, сподручное сугубо их кошачьей породе. Похожее на кулак со стальными когтями и шипами, оно называется налапник) Средний, с пробитым горлом, завалился к лапам Чернослива. Разминувшись с Толстым, ловкий мягкошерст юркнул за нагромождения сундуков–ларей и там, был схвачен за загривок Башней. Отчаянно махая налапником Чернослив, душимый могучей пятерней, не доставал им до незащищенного кадыка Башни. Наверное, это конец… Громадина второй рукой спрятал дротик и уже потянулся за мечом, намереваясь пришить мягкошерста, однако… Хлоц, зажаривший Толстого электрической дугой, простер свою сморщенную длань в сторону Башни. Из ладони акивала вылетела гадюка! В полете она раззявила слюнявые челюсти, которыми потом впилась в подбородок человека. В ярости отшвырнув Чернослива, Башня попытался отделаться от волшебной змеи, но не смог и спустя пару секунд стушевался, а затем грудой доспехов упал на пол. Слизав капельку крови со скулы Башни, гадюка растворилась в воздухе. Поднявшись и сузив зрачки, Чернослив, немного пригнувшись и вздыбив холку, отдалился от неподвижного, но явно готового ко всему Хлоца. Когда расстояние между мягкошерстом и акивалом превысило пять–семь футов, Чернослив что–то мяукнул, а Хлоц приподнял свой посох с оголовком Ату–Сигилла.  Выжившие в стычке участники «Пока тикает минутка» разошлись по разным направлениям. Чернослив побежал в верхний левый коридор, а Хлоц враскорячку зашаркал куда–то вправо.
– Хорошо, что нас никто не заметил! А то, кто его там знает, что бы было! – облегченно выдохнула Сол’Фимитриэль. – Теперь можно спуститься вниз!
– Я устал сгибаться и чего–то ждать! Это не достойно рыцаря–плютеранца! Дайте мне хоть кого–нибудь расплющить, а не то я расплющу вас! – недвусмысленно оповестил Малыш Брюм.
– Встречи с Хургудрой тебе видимо показалось мало? – сквозь сжатые зубы спросила Фридлейф Аторэ.
– Ты худой и щуплый! Тебе не зазорно боятся!
– Я воительница луны и ничего не боюсь!
– Ничего не страшатся только дураки, – пошутил я.
– Так–таки! И ты не дурак, значит, – фыркнула Фридлейф.
– Брюмчик, потерпи, опасности они такие, ммм, как девушки. Навязчивые. Найдут еще тебя, и не отделаешься, – пропела суккуб, обнимая рыцаря–плютеранца за талию.
– Девушки – это те братья, что говорят тонкими голосами!
– Отличия у них есть не только в этом!
– Ты похож на девушку! У тебя слащавый голос!
– Какой шикарный комплиментик!
Сол’Фимитриэль расправила крылья и вместе с подхваченным Брюмом спрыгнула с балкона–лодочки.
– Ааа! Маскарадный бра–а–а–а–ат!..
Суккуб и рыцарь–плютеранец мягко спланировали на плиты. Держу пари, что я не смог бы даже приподнять Брюма, а тут…
– Давайте к нам! – позвала суккуб.
– Твоя сила, Софи, меня поражает. И, если честно, даже пугает, – промолвил я, перекидывая ногу через бортик.
– Мы уже выяснили, Фиалковый рыцарь, что ты не «дурак». А трусы от дураков чем–то отличается? – усмехнулась Фридлейф. – Ведь они оба бегут от опасности.
– Как узнать дурака? У него на все ответ есть. А трусы, хм, это такой вид нательного белья. В основном их шьют из хлопка. Трусы – это важная вещь в повседневном обиходе! Я всем рекомендую их к использованию!
– Ответ у него есть, – беззлобно хмыкнула воительница луны.
– Я специально так сказал! – рассмеялся я.
– Ну, уже! Ваши смешинки подождут! – заторопила Софи.
Прыжок!
Я приземлился рядом с Брюмом, через секунду рядом с нами очутилась Фридлейф.
– Моя настоящая сила кроется в заботе и ласке, мой ненаглядный барабуличек, а вовсе не в том, чтобы тягать на себе всяких Брюмчиков–Тугодумчиков, – проворковала Сол’Фимитриэль. – Вот испеку тебе фирменный тортик с ванильной начинкой, посажу за чашечку черного чая напротив водопада лавы и…
Суккуб запнулась, округлила глаза, а затем крикнула:
– Рядом иерархи! Бежим!
И вновь мы припустили по развилистым и запутанным анфиладам враждебного Гривирдана. Сол’Фимитриэль неслась так быстро, что наша компания едва поспевала за ней. Все же, даже принеся осторожность в жертву скорости, мы чувствовали, что за нами кто–то идет. Не просто идет, а настигает! Совершая марш–маневр, я все больше подпадал под странное, доныне неведомое мне, ощущение. Я бы не назвал его гнусным или противным. Нет. Но и приятного в нем ничего не было. У меня под ребрами насыщалось и пухло Нечто светло–гнетущее, упрямое и непримиримое. Оно принуждало взглянуть на себя по–иному, как на грешное и сломленное соблазнами создание, скудельное, бессмысленное и суетно–бестолковое. Это эмоциональное, а отчасти и физическое влечение мешало мне сосредоточиться на цели миссии, на Бингсе Флаерсе! Помимо этого, мое периферическое зрение, как бы смазалось. Мною овладевало безразличие. Было ли это следствием возникшей во мне ажитации или так на моем теле сказывался дефицит воздуха, «исконный мытарь подземелья» – утверждать не берусь. Но все же! Набегу я помотал головой. Помогло. Может я накручиваю себя?... Не останавливаясь, Малыш Брюм отпил из своей фляжки. А я когда последний раз пил? Бодрос у входа в Гривирдан, его да, а до этого? В Тысячелетнем Громе?... Хм, ну мне и не хочется вроде. Жажды я не испытываю…
Софи завернула за угол, а я сразу за ней… На меня обрушился поток блеска. Я едва не ослеп, и непроизвольно закрыл лицо руками! В щелочки между пальцев я различил, что сияние не статично, что его эпицентр движется. Затем кто–то применил магию «Голоса», сказав: «Моя воля – удар». Тут же по моей груди, словно кувалдой приложили. Задыхаясь и сипя, я сполз по стене. Иной тембр воспроизвел новый колдовской приказ «Ослаблены» (меня охватила жуткая усталость, такая, что я едва мог пошевелиться), а потом «Свет – рассейся». Лучше всех из моих друзей магией «Голоса» владела Настурция Грэкхольм, однако те люди, что сейчас стояли подле меня, знали ее не хуже, чем сестра Эмилии. Что я увидел; Приняв гротескные позы, наша компания возлежала у сапог двух мужчин. На вид им обоим было лет по тридцать пять, максимум сорок. Моложавые, коренастые, со светлыми короткими волосами и властными чертами лица, они, облаченные в какую–то легковесную, но явно прочную броню, придирчиво нас осматривали.
– Это не она, Кейв, – тихо сказал мужчина, приподнимая за башлык Сол’Фимитриэль.
Сотрясаемая мелкой дрожью страха, суккуб плотно зажмурилась.
– Но тоже нечисть, – сурово откликнулся другой иерарх. (А кто же еще? Если тот «Кейв», значит это «Клиг») – Отправь ее обратно в Бездну.
– Иначе никак, – вынимая из ножен самый обычный, заурядный меч, ответил Клигрингрин.
Внезапно уставившись на меня, Кейверген остановил занесенную руку Клигрингрина.
– Погоди.
– Что?
– Ты только погляди кто тут.
Не отпуская Софи (подтащив ее за собой), Клигрингрин приблизился ко мне.
– Калеб Шаттибраль. Некромант из Шато.
Я хотел спросить – с чего бы это мне вдруг оказана такая высокая честь, быть известным иерарху из Бурунзии, но по понятным причинам лишь смог невнятно зачмокать губами.
– И суккуб с ним, – заметил Кейверген.
– Не только суккуб, но и эльф и рыцарь–плютеранец со звездой Ураха на лбу.
– Эльф?... Да, точно, она эльф. Не вымерли они, получается.
– Алан упоминал о возрождении Тумиль’Инламэ и оживлении Ураграммы.
– Им.
Между тем, мой мозг анализировал сложившуюся ситуацию. Причем он почему–то не обкатывал какую–либо идею, как нам выбраться из незавидного положения, но отмечал некие только мне доступные частности. Ага, занятно. От иерархов будто бы идет флер Небесного света. Он не убаюкивает и не умиротворяет, хотя явно может и это, но наоборот, пронизывает и низвергает. Огненные ауры Клигрингрина и Кейвергена, которые в Яви не различимы невооруженным глазом, для чародейского Ока видны, словно пожарище в безлунную ночь.
– Чем–то насолил им Бингс Флаерс, – после недолгого раздумья, проговорил Кейверген.
– Только мы с тобой здесь из–за Астры–Алисы, – откликнулся Клигрингрин.
Брезгливо поморщившись, иерарх отпустил башлык Сол’Фимитриэль (голова суккуба «поздоровалась» с булыжником).
– От тебя веет могилой, – прищурившись, обратился ко мне Кейверген. – При иных обстоятельствах я, не колеблясь, убил бы тебя. Но не теперь.
– Мы и Алан Вельстрассен носим парные кольца, – подхватил Клигрингрин, демонстрируя мне красный перстень очень похожий на «Лики Всеотца», из которого Лютерия Айс черпала силу понтифика Братства Света. – У нас их два в Бурунзии, и у Алана их два в Соединенном Королевстве.
– От них мы знаем все, что ты сделал для Ураха, – сказал Кейверген.
– Ты не отринул стезю Тьмы. Однако Алан считает, что ты заслужил помилование. Мы уважаем его мнение и потому от нашей руки ты не умрешь. Сегодня не умрешь.
– Но суккуба мы пощадить не можем.
– Соф…фи… Пожалуй… ст–а… Не…е–е–ет! Он…ааа мо–о–о–ой дру…у–у–у–уг! – простонал я, смотря, как Клигрингрин буднично (привычку выдает точность действий, без контроля сознания) приставляет меч к шее Сол’Фимитриэль.
Кейверген и Клигрингрин переглянулись.
– Друг? – приподнял бровь Клигрингрин. – Ты заблуждаешься. У суккубов нет друзей. Она предаст тебя. Уже предала. Только тебе пока об этом не ведомо.
– Не–е..е–ет, не–е..ет! Это не–е–е–е т–а–а–ак, – прокряхтел я.
Извиваясь, я полз к Софи, намереваясь накрыть ее своим телом. Суккуб тянула ко мне свою руку. Ее очи, наполненные слезами, горели желанием жить…
– По твоим венам…
Заговорив, Кейверген вдруг резко смолк.
Меч иерарха соскользнул с горла Софи, не причинив ей вреда. Суккуб больше не занимала Клигрингрина – она как бы перестала для него существовать. Взор его синих глаз буравил одну точку, где–то вдали. Свечение, излучаемое иерархами, поблекло. Повеяло холодом, приторно–сладким тленом и мистериями, так хорошо знакомыми мне по упражнениям в оккультной практике. Тьма смешалось со Светом. Так в горячее кофе добавляют холодное молоко – сравнение малость кривобокое, но по–другому я эти эзотерические аномалии, теснящиеся во мне в данную секунду, не опишу.
– Астра–Алиса, – хрустнув костяшками пальцев, процедил Клигрингрин.
– Идем, – кивнул Кейверген, закутываясь в плащ (его свет моментально погас). Следом хламидой обернулся Клигрингрин – в Гривирдане опять стало темным–темно. Почти бесшумно ступая, иерархи, позабыв о нас, как о надоевших игрушках, отправились отлавливать Астру–Алису (или она их!).
У магии «Голоса» есть свои достоинства и недостатки. Обучиться ей не просто, и применять тоже. Это только так кажется, что «сказал» и сразу на тебе случилось волшебство. Всё совсем не так. Каждый слог магического «слова» имеет свой пучок энергии, которая при неумелом речевом воспроизведении может навредить самому колдующему. Запнулся, нечетко произнес фразу и бабах! Но бабах не твой противник, а ты сам! Ну, в принципе, такой вариант развития событий возможен в любом типе метафизического творения – с магией надо быть аккуратным! 
Перебирая в себе интонационный набор звуков, произнесенных Клигрингрином, я составлял «ключ» к замку его колдовства. По своей структуре, сродное чарам «Замедления», оно все же имело иную затравку, основанную на соматическом истощении.
Кое–как надавливая языком на зубы, я произнес навет, разбивающий магию «Голоса»:
– Ре–ку–пе–ра–ция!
Вялость покидала меня неохотно. Я разогнулся, а потом помог это сделать Софи. Фридлейф и Брюм с этой задачей справились сами. Как только к Сол’Фимитриэль вернулась былая подвижность, она сразу стиснула меня в объятьях.
– О, мне лучше… – оповестила эльфийка. – Это…
Сол’Фимитриэль заглушила Фридлейф своим возгласом:
– Спасибо! Спасибо! Ох, Калеб!
Суккуб отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза, затем снова прижалась ко мне.
– Ты сделал все, чтобы защитить меня! Ты мой герой! Клигрингрин! Кейверген! Я так напугалась! Я до сих пор вся не своя от ужаса! Аж мурашки по рукам–ногам бегают! Вот, потрогай! Я вся в «гусиной коже»!
Суккуб опустила мою ладонь на свое предплечье.
– Да, ты вся в пупырышках!
– Если бы не Астра–Алиса, то поминали бы тебя, как звали, – сказала воительница луны.
– Нет, – категорично заявила Сол’Фимитриэль. – Они бы вас тоже не пожалели.
– А по всем признакам, смерть из нас всех ждала тут только тебя, – не согласилась Фридлейф Аторэ.
– Что такое было?! – вскричал, наконец, пришедший в себя Малыш Брюм. – Сколько мы вообще будем здесь лазить?! Отец Аска говорил, что мы идем к брату Вильгельма, к Фабиану, который станет мне новым третьим отцом! Но я что–то не слышу, чтобы вы, братья, что–то об этом говорили! Горланите о чем угодно, только не о нем!
– Достойнейшее наблюдение! Стрелой в «десяточку»! – похвалила Фридлейф Брюма.
– Ты смеешься надо мной, худой щуплый брат?!
– Нет. Я тут единственная, кто с тобой согласна.
– Уже скоро, скоро, мы отсюда выйдем и пойдем за Фабианом, – успокоил я рыцаря–плютеранца. – Сразу, как только «шмякнем» одного плохого дядю. Бингса Флаерса. Ты же вроде понял, что он нам «не брат»?
– Да! Но не затягивай, старший вороний брат, а то я тебя вздую!
– Хорошо!
– Так что ты посинеешь!
– Ладно! Ладно!
– По первое число! Выбью из тебя все твои черные перья!
– Ну, мне понятно! Прибереги свой пыл, он может нам еще пригодиться!
– И не посмотрю на то, что ты старший брат!
– Зов Мелисы очень «громкий»! – возбужденно поведала суккуб. – И у нас есть все шансы добраться первыми до Бингса Флаерса! Иерархи ушли за Астрой–Алисой, а иные участники «Пока идет минутка» почти все друг дружку передубасили!
– Красота, – саркастически обронила Фридлейф.
– Ну же!
Взмахнув подобранным кнутом, суккуб чуть ли не вприпрыжку побежала по сумеречной потерне.
– Осталось совсем немного!
– Надеюсь, что в этот раз это действительно так, – проворчала воительница луны позади меня.
Софи полнилась энтузиазмом, Малыш Брюм – раздражением, а Фридлейф – скептицизмом. Я же понемножку и тем, и другим, и третьим.

Глава 5. Застрявшие во времени

Гривирдан – это моток свищей, пронизывающих рыхлую почву Великого Леса. Протяженность Проклятого города по моим прикидкам равна… ай, обойдемся без пространных прикидок! Суть в следующем; Те норы, что ядовитогубые причмокиватели некогда вырыли для себя, могут, грубо говоря, не иметь конца и края. Вполне допустимо, что вонючие, замызганные селитрой и обметанные пиктографией шахты Гривирдана, прилаженные под гуттаперчевую форму ядовитогубых причмокивателей, пересекаются с прободными каналами другого хтонического урочища. И если бы мы были подобны аскаридам и могли бы свободно перемещаться по этим тошнотворным рытвинам, то есть вероятность, что заползли бы невесть куда, а потом бы и не выбрались. А так, шагая по «кишкам», содеянным под рост человека, а где–то и куда выше, мы рано или поздно выйдем (или, разумеется, нет) к центру Гривирдана. В себе я повторяю; Ядовитогубые причмокиватели, те, что в прошлом, те, что в нынешнем и те, что в будущем, всегда ждали, ждут и будут жать своего звероподобного Бога–Идола. Для Него и ради Него, чтобы Он мог выйти наружу, тесались эти пролеты. А не для нас…
Альвы Тумиль’Инламэ шли здесь. Их доспехи, их кости, их изящные луки и клинки лежат тут повсюду. С боем, они пробивались в червивое нутро Гривирдана, где эоны назад, в смраде и нечистотах обретался Захваш. Я даже близко не представляю, сколько мужества было в тех эльфах, вслед за своим королем, спустившихся в бесконечные и гибельные туннели, запруженные сонмищем ядовитогубых причмокивателей. Хотя, украдкой смотря на Фридлейф, полноправную владычицу Зеленого Королевства, дочь принца Легии, я, как наяву, вижу в ней ее гордых предков. Отважные, смелые, решительные – таковы были те альвы, выдворившие Захваша за Грани Бытия, ценой своих жизней.
Проход, ведущий нас к Бингсу Флаерсу, постепенно расширялся и набирал объема. В какой–то момент его утлые вертикали отодвинулись от нас так далеко, что мои шарики «Света», парящие во мраке, перестали дотягивать свои лучи до стен каверны. Ох, чую, что неспроста здесь так много приволья! Ага, впереди что–то светится.
Преисполненные бдительности и готовые дать отпор любой напасти, мы шли к двум блистающим конусам – синему и красному. И чем ближе наша компания к ним подходила, тем четче они становились. То были эфирные фигуры, явно приметившие нас раньше, чем мы их. Впрочем, враждебности к нам они не выказывали.
Когда до призраков оставалось дойти шагов десять–пятнадцать, мы застопорились. Покрытый синими акцидентными всполохами, перед нами стоял печальный эльф в короне, а рядом с ним примостился трансцендентный «красный» ядовитогубый причмокиватель с выпуклым сагиттальным гребнем посреди безобразной головы. Малыш Брюм сразу, с прыжка, нанес по нему удар молотом. Пройдя сквозь тулово, пудовое оружие шваркнулось об пол, нисколечко не навредив потустороннему живорезу. На агрессию Брюма ядовитогубый причмокиватель никак не отреагировал.
– Угомонись! Он не настоящий! Иллюзия! – повисая на вновь воздетой руке рыцаря–плютеранца, прокричал я.
– Отпусти, глупый вороний брат! – взревел Малыш Брюм.
– Да тебе кажется! Это обманка!
– Ух и глупый! Бестолочь! Дурина!
Рыцарь–плютеранец негодующе отодрал от себя мои пальцы и еще раз ткнул Колотушкой в ядовитогубого причмокивателя – молот, словно через туман прошел.
– Морок какой–то! Обманы! Я его Колотушкой, а он, что твой воздух!
Затем Малыш Брюм как–то разом обмяк. Сомнамбулически поводив подбородком, рыцарь–плютеранец вдруг громогласно зевнул и присел на камень.
– Я хочу спать!
– Потом отоспишься! Вставай! – сердито гаркнул я.
Я собирался досказать предложение, но меня перебили.
– Сотней Ножей зовете вы, люди, ту битву, что здесь грянула. Альвы же, называют ее Сотней Ран, – не мигая глядя на меня, неожиданно промолвил эльф.
С тонкими серебристыми волосами, забранными в отдельные косички–пряди, в безупречном доспехе с орнаментами звезд и с опаловым серпом на поясе, он выглядел неимоверно красивым и грациозным.
– Ровно столько раз Захваш пронзил тебя своим кинжалом, о мой король, – прошептала Фридлейф, свирепо косясь на, казалось бы, оцепеневшего ядовитогубого причмокивателя.
Перед нами был Лузановиэль Аторэ! Хоть его тело и было вывезено в Тумиль’Инламэ, сам он (его естество) не покинул Гривирдан!
– Мы разбили живорезов и загнали Захваша обратно в Бездну. Тогда Хрипохор захлебнулся яростью. Она была настолько ужасной, мстительной и непомерной, что смогла открыть Богам–Идолам возможность для отмщения. Сколько альвов сгинуло в Гривирдане? Столько слез я не пролил за всю свою жизнь. Боги–Идолы пленили наши души. Они обрекли нас противостоять племени Захваша. Заставили вновь и вновь переживать поражение за поражением. Чтобы лицезреть свою победу там, где ее не было.
Чтобы не зарыдать, воительница луны закусила губу. Потом она, как и Брюм, зевнула и, помотав золотистыми локонами туда–сюда, недоуменно нахмурилась.
– Но там, где пульпа Хаоса густа и насыщена, там, где в Огненном Ядре вьются лианы бешенства и безумия, там, неизменно есть и место для чистого, незапятнанного Цветка Пламени. Урах – тот же Огонь, только Белый, а не Багровый. Когда Все Боги–Идолы произнесли Свои страшные Наветы, Он явился сюда, чтобы говорить перед Ними. Он сказал Им так: «Когда Мое Сердце утихнет, а потом забьется вновь, тогда для Моих детей минует срок Вашего деспотизма, и они обретут надежду».
– Истинно, что Ураграмма Тумиль’Инламэ замолкала! Но теперь Она опять бьётся! – воскликнула Фридлейф, а Сол’Фимитриэль добавила:
– Летучие мыши, печенье и варенье! Прямо на наших глазах старая история получает новый виток!
– Да. Урах сказал нам что, когда–нибудь в Гривирдан придет Фиалковый рыцарь, а с ним, за его плечами, плащом, надежда разбить чары Хрипохора. Надежда, но не обещание, что так и будет. Потому что Боги–Идолы, Все Вместе, тоже очень могущественны. И Они прекрасно умеют манипулировать человеческими чувствами и потребностями.
Лузановиэль Аторэ недолго помолчал, а потом продолжил:
– При мне в Тумиль’Инламэ не было ни одного Фиалкового рыцаря, и я не знаю, что это за титул. Но вот твоя брошь (два пальца Лузановиэля Аторэ показали мне на грудь) и я прозреваю, что это ты и есть. Боги–Идолы припасли для тебя соблазны, Фиалковый рыцарь, и их будет сложно отринуть.
– Для меня?! Вы ждали меня?!
– Тебя, человек, или кого–то вроде тебя. Ты один из вариантов допустимости, – впервые подал голос ядовитогубый причмокиватель, приподняв свою кустистую, в нарывах и фурункулах морду (из его эфемерных челюстей сочилась ядовитая слюна). – Одно не возобладало над Другим. Тогда Бог Света уже был не Тот, что раньше. Он не одолел Царей Севера, Юга, Востока и Запада. И Ему пришлось идти на уступки. Однако альвы принадлежат Ему, Ураху, а не Юкцфернанодону, поэтому Он «Постановил», а и Боги–Идолы «Согласились»; Принять Выбор. С твоим приходом в Гривирдане грянет заключительное сражение.
– Я, Лузановиэль Аторэ, король Тумиль’Инламэ и Грихцирн, княжич Гривирдана (альв кивнул на ядовитогубого причмокивателя) видим, что ты, Фиалковый рыцарь, подвержен не только влиянию Ураха, но и Юкцфернанодона, хотя ты и отрицаешь это в себе.
– Я никогда!... – запротестовал я, спеша откинуть от себя любые связи с Хрипохором.
– Ты всегда, всюду и везде! – не дал мне договорить Грихцирн. – Магия «Элементов», коею ты беспечно зачинаешь изо дня в день, черпается тобою из Абсолютного Хаоса! А спрашивал ли ты себя, Фиалковый рыцарь, Кто владеет Этим Абсолютным Хаосом? Ты несуразный сиволапый землекоп! «Элементы» хлада, молнии, пожара – это не твое, не общее! Все – Хрипохора! Не заблуждайся, думая, что Боги–Идолы не видят твои кунштюки и колдовские бахвальства, вылущенные из великой Ипостаси Юкцфернанодона! Из Его Крови! Богами–Идолами все учтено! И Они готовят предъявить тебе Свой счет! Оплати Его до того, как станет слишком поздно! Сегодня! Сейчас! Сделай правильный «Выбор»! Согни голову, прострись ниц и тогда Боги–Идолы будут довольны, а ты не только будешь пощажен Ими, но и вознагражден так, как и не смел даже мечтать в своих самых дивных снах!
Мне ой, как не понравилось триада Грихцирна, выставившая меня должником перед Богами–Идолами, однако…
– По велению наших Господ, Мы даем тебе тот самый Выбор – Уступку Ураха, Согласие Хрипохора, – сказал король альвов.
– Так что же это за Выбор такой? – хрипло осведомился я.
– По правде сказать, Он не велик, – грустно усмехнулся Лузановиэль Аторэ. – Скоро я и Грихцирн, по той самой заповеди, поведем свои рати друг на друга в последний раз. Боги–Идолы и Урах хотят, чтобы ты определился, чью сторону ты займешь. Хаоса или Света.
– Здесь нечего определяться! И так все понятно за кого мы! – выкрикнула Фридлейф. – За тебя!
– Не торопись, канареечка, чирикать сразу за всех! – возразила Софи, щелкая кнутом. – Имей терпение дослушать!
– Спа–а–а–а–ать!
– А если я вообще не стану занимать чью–то позицию?
– То ядовитогубые причмокиватели станут тебе врагами.
– Как и альвы, по принуждению Хаоса. Выжить тебе, поверь, никак не удастся, ибо ходы и выходы будут запечатаны сразу, как только мы договорим.
– Так, а если Калебулька выступит за Богов–Идолов? То тогда, что?
– Замолчите! Я не могу уснуть! – опять заорал Брюм, швыряя в Сол’Фимитриэль своим шлемом. Суккуб ловко поймала его и сунула себе подмышку.
– Ишь, какой ты забияка, Брюмчик–Тугодумчик! Девочек нельзя обижать!
– Какого рожна ты вообще вознамерился дрыхнуть?! – разозлился я. – Что с тобой?!
– Это последствие Вихревого перелета на Дымке! Я предупреждала, а они не верили! Мы с тобой пили Бодрос, а дылда–крикун и цаца–эльфиичка – нет! Провести двадцать четыре часа без сна, еды и воды, да еще и под давлением специфического волшебства Мира Тьмы – это тебе не шутки шутить!
– Я – в норме! – прикрывая рот ладонью, рыкнула Фридлейф.
– Ага, ага! А зачем ты мне свое горлышко показываешь? Гландочки у тебя болят? Воспалились, да?
– Заткнись, пока я тебе рога не сломала!
– Фи! Грубиянка!
– Рабы Ураха, умершие в Гривирдане, не вознеслись ни в Мир Света, как и не скатились и в Мир Тьмы. Все они сейчас сомкнуты Хаосом, и так может остаться и впредь, – стал отвечать Грихцирн на вопрос Софи (его рудиментарные глазенки отрешенно смотрели куда–то вдаль). – Если Фиалковый рыцарь, выберет Хрипохор, то Боги–Идолы молвят Ему следующее: Буде Калеб Шаттибраль, а именно так его зовут, погибнет, противостоя альвам Ураха, то его дух ждет обновление. Он возродиться в Червонном Капище колдуном–фантомом, сопричастным к древним тайнам мироздания. Это наивысшая честь, сулящая Калебу, как бессмертие в Хаосе, так и познание им предвечной мудрости Юкцфернанодона. Если же Фиалковый рыцарь, одержав победу вместе с буревестниками, избежит смерти, то Стихии воздадут ему иные награды. Первое – тщеславный Бингс Флаерс, забравшийся в Гривирдан, волей Хрипохора, не сможет сбежать из него, как бы он того не хотел. Бингс Флаерс достанется Фиалковому рыцарю. И пусть он делает с ним, что хочет. (Сол’Фимитриэль украдкой подмигнула мне). Второе – Фиалковый рыцарь получит совершенную власть над Огнем, Морозом, Камнем, Ветром и Молнией. Третье – Боги–Идолы вернут Калебу двух его друзей – Эшли Шторма и Парабеллу, упавших в вулкан Куш–Куш, что дымиться в Бархатных Королевствах.
– Эшли и Парабелла живы?! Все это… Все эти года?! Живы?! Они живы?! – закричал я не своим голосом, припадая на колени подле ядовитогубого причмокивателя.
– Да. Боги–Идолы всеведущи. В ту пору, тут в Гривирдане, Они прозрели тебя, как «вероятного» Фиалкового рыцаря и, пройдя из Прошлого в Будущее, вынули твоих друзей из лавы Куш–Куша ради Этого мига, – подтвердил Грихцирн. – Целые и невредимые, Эшли Шторм и Парабелла все эти столетия спят в Червонном Капище и предназначаются тебе как Дар за повиновение Хрипохору.
Я завыл, как собака! Нет! Прямо, как волк, на полную луну! От горя и от радости! Так сложились обстоятельства, что я, полностью противопоставляющий свою натуру Хрипохору, задумываюсь ныне о том, что не все так уж и однозначно… во мне самом и в моих клятвах Всеотцу… Парабелла! Эшли! Ради них я!...
– Пф! А твои Боги–Идолы, правда, верят в то, что Калеб способен обменять жизни пусть и друзей на тысячи душ альвов? Нет, ты серьезно? Неужели–же твои Хозяева и впрямь такие меднолобые и ничтожные или–же ты нарочно Их такими выставляешь? – съязвила Фридлейф Аторэ. – Неужели, по мнению Богов–Идолов, преступное могущество, подсовываемое Ими из Своего тухлого погреба, пленительнее, чем Свет Ураха? Постигни, если ты, конечно, в состоянии это сделать, живорез, Калеб удостоился броши Фиалкового рыцаря за возрождение Тумиль’Инламэ! Он – не альв, да, но он апофеоз всего самого лучшего, что есть в альвах! Калеб никогда не опустится до личной выгоды в убыток других!
– Никогда?
 Из ядовитогубого причмокивателя послышался какой–то треск. Вероятно, так он смеялся.
– Ты ничего не знаешь о Фиалковом рыцаре! Он стар по меркам людей, мудр и друзей ценит выше, чем себя или кого бы то ни было! Твой колченогий и лопоухий народ перестал для него хоть что–то значить, как только он услышал горячо любимые им имена! То же касается и Бингса Флаерса, и перспективы приблизить свою личность к высотам чародейского мастерства! (Грихцирн воззрился на меня) Твой Фиалковый рыцарь прекрасно осведомлен о том, что Хрипохор – есть суть Юкцфернанодона! Вседержителя! Сильнейшего из Сильных! Что Хрипохор – это амбиции, инерции и мистерии! Что Хрипохор и Его Боги–Идолы могут То, что не доступно Ураху! Разве Урах позаботился о друзьях Фиалкового рыцаря? Куда там! Твоему Богу Света начхать на всех и вся кроме Самого Себя! А вот Хрипохору нет, о нет… Для Ураха – Фиалковый рыцарь – это, так, удобное клепало, а для Хрипохора – дитя, что может стать приемным сыном! (ядовитогубый причмокиватель вернул свои зенки на Фридлейф) Разница очевидна? «Постигни ее, альв, если ты, конечно, в состоянии это сделать».
– Ах ты гнус! – сплюнула воительница луны. – Если бы ты уже не был бы мертв, то я бы убила тебя!
Грихцирн опять разразился трескучим смехом.
– Скоро я вновь обрету свою плоть, и тогда я дам тебе такой шанс!
– Погодите, погодите, еще не все карты вскрыты! Король Тумиль‘Инламэ еще не сказал, что причитается Калебуле от Ураха! Давай, Ваше Сиятельство, выкладывай, что Бог Света даст Фиалковому рыцарю за Выбор в Его пользу? – пропела Сол’Фимитриэль. – Наверняка же что–то не менее ценное!
– Урах оставил мне лишь одно сообщение для Фиалкового рыцаря.
– Какое? – все так же стоя на коленях и задирая подбородок вверх, спросил я.
Лузановиэль Аторэ улыбнулся, а потом промолвил:
– «Жестокость не наследует мира, и только любовь – спасение. Твоя награда близка».
– Это звучит как–то не шибко щедро! Даже пространно! Так девушка обещает свидание настырному мужчине, не собираясь на него приходить! Лишь бы отделаться! – возмутилась Софи, а я сказал:
– Как мне для себя истолковать эту фразу?
– У меня ответа не проси. Слова Ураха должны быть понятны только тебе, – опять улыбнулся король альвов.
– Вот Он каков! А? Великий и неподражаемый Бог Света! Он говорит тебе, что все будет хорошо! Но когда–нибудь потом! – глумливо прокряхтел Грихцирн. – Разве тебе этого мало? Довольствуйся! Не забудь поблагодарить, и попутно расшибить чело об камень! Ураху такое по нраву!
Наигранно помахав ресницами, Сол’Фимитриэль как бы поскучнела.
– Тю, я тоже ожидала чего–то Большего!
– Чего?! Чтобы Урах преподнёс Калебу на блюдечке полцарства?! Бог Света – это не меняла, не торговец и не штукарь! Он никогда не покупает верность к Себе! – прорычала воительница луны.
– И зря, потому что Калебулькинс–Красатулькинс теперь точно не станет глупить и займет позицию Хрипохора! – вздернула носик суккуб. – Что ему эти «завтрашние хорошо», а послезавтрашние «опять плохо»?! Друзья важнее всего!
– Лгунья! Рассуждая так, ты грезишь только о Мелисе! – берясь за Филириниль, в бешенстве крикнула Фридлейф Аторэ.
– А ты только о своих ненаглядных альвах! Все! Их не–ту–ти! Они трупики и с этим уже ничего не поделаешь! – становясь в защитную стойку, отозвалась Сол’Фимитриэль.
– Братья, если вы не замолчите, то я откручу вам головы! – в полудреме пробасил Малыш Брюм.
– Миг определения! – объявил Грихцирн.
– Пора совершить свой Выбор, Фиалковый рыцарь, – вторил ему Лузановиэль Аторэ.
Я медленно вдохнул и так же медленно выдохнул.
Кто бы, что не говорил, но мое исконное оружие – это не меч и магия, а разум, и сейчас он работал на износ.
За ширмой строк, состоящих из запугиваний, искушений и разных посулов, я разглядел кое–что интересное! В речевых оборотах Грихцирна и Лузановиэля Аторэ скрывался самый настоящий теологический, сдобренный натурфилософией и антиномией, Парадокс! Они (живорез и альв) говорят об определенном Акте–Договоре, произошедшем уже очень и очень давно.
Разберемся же что в Нем к Чему и Почему!
Когда–то отшумела знаменитая битва Сотня Ножей (Ран). При том совсем не так, как того хотел Хрипохор. Все бы ничего: и то, что Гривирдан обратился в руины, и то, что ядовитогубых причмокивателей порубили видимо–невидимо, и триумф альвов как таковой, на все это еще как–то можно было бы закрыть глаза, но вот… вот пинок Захвашу под толстый зад, такого унижения Боги–Идолы стерпеть уже не смогли. Тщеславие не позволило. Зазнайство! Как только Их «братюня» – Червь Пространства, Фантаст и Алчущий Мозгов (все титулы Захваша), обиженный противными эльфами, показался в Эфире, Стихии, пыша жаром отмщения, кинулись в Гривирдан. В нем (здесь), собравшись единым гуртом, Боги–Идолы прокляли всех погибших эльфов Той паршивой Ворожбой, на Которую горазды только Высшие Силы. Ответ–Реакция последовала моментально. К Богам–Идолам вышел Урах. Предполагаю, что вначале Он постарался отменить Указ Ошметков Юкцфернанодона, но почему–то не справился с этой задачей. Тогда Всеотец поступил иначе – Он положил на Ворожбу Богов–Идолов Свою волю. Урах предначертал, что когда–нибудь в Гривирдан явится Фиалковый рыцарь, а с ним и Конец бессчётным издевательствам над Его народом. Боги–Идолы воспротивились Тому, и Их произволение вынудило Ураха снизойти до компромисса – «Выбора». Угнетение Света Огнем Хаоса преобразило Непоколебимое Обещание Всеотца во всего лишь Надежду–Вероятность. По–новому сформированный Завет стал таковым: Финальный поединок между ядовитогубыми причмокивателями и эльфами грянет с приходом Фиалкового рыцаря. Это фундамент. Далее уже все обуславливается некими вариациями и их комбинациями, которые для простоты объяснения, сподручно выразить абстрактно–математическим уравнением. В нем; Победа эльфов над живорезами будет «равна» их освобождению от оков Хрипохора, где «переменная» – Фиалковый рыцарь может, как поспособствовать этому, так и, наоборот, привести расчет к арифметической катастрофе. Так же во всей этой дескрипции есть и такой пунктик–сноска; до озвучивания «Выбора», Боги–Идолы вправе манить Фиалкового рыцаря на сторону Хаоса любыми методами и средствами. И тут перенесемся обратно к абстрактно–математическому уравнению. Логично уразумев, что в «нем» использовать «пряник» будет более эффективнее «кнута», Стихии, собравшиеся в Гривирдане, заглянули в будущее и, увидев некий вариант развития событий, приближенный к сегодняшним реалиям, все же не отказались и от флера скрытой угрозы. Они прозрели, что я буду употреблять магию Элементов и в хвост и в гриву – да, верно. Что я буду назван Фиалковым рыцарем – снова верно. Что многие мои друзья умрут – опять в точку. Что в Гривирдан меня приведет какой–то Бингс Флаерс – не прогадали. Всех этих знаний Богам–Идолам хватило с лихвой. Они подготовились. Вынули Эшли и Парабеллу из Куш–Куша, невидимыми щупальцами оплели Бингса Флаерса, а также умаслили изречением о магических энигмах и припугнули, что навешают мне «люликов», если вдруг я начну дурить. Достойно того, чтобы сказать – «к троллям всех ваших альвов, им и так каюк, я выступаю за Хрипохор!»
Ну, так да, но не совсем так. Почему? Подоплека в мелочах и деталях, которые, так навскидку, не очевидны. Урах, устами Лузановиэля Аторэ, изрек мне: «Жестокость не наследует мира». И это наиболее важная часть Его общего обращения! У Богов–Идолов почти все озарения обо мне, Фиалковом рыцаре, угодили в яблочко, но то, что я каким–то чудом, верхом на Фарганорфе, ухлопаю Дроторогора Филиринилем – такого бы Им не пригрезилось даже в… умопомешательстве?
Это упущение имеет далеко идущие последствия. Какие? Боги–Идолы (и Сам Дроторогор) из Пространственной–Временной Петли не догадываются о том, что сила Дроторогора, оставленная Им для ядовитогубых причмокивателей, чтобы укрепить их в дебютном сражении против эльфов, так статься, что не получит «сигнал» к действию. А это значит, что ядовитогубые причмокиватели, тут, сейчас, будут лишены покровительства своего самого яростного Бога–Идола.
Ну, так и почему, почему это так?!
На такие выводы меня наталкивают штудии странной метафизической книги – Первоначала, которую я забрал из Гамбуса.
В Первоначалах упоминаются некие любопытные, покрытые саваном тайны, полунамеки на то, что Вседержители или Их аспекты, в ряде эпизодов могут потерять звенья Своей Вневременной Тройки – Их этакого божественного сценария, спроецированного в Перспективу–Грядущее. Порядок «Тройки» таков; Первое из «Тройки» – Начало–Провокация – это когда под влиянием уникальных последовательностей происходит запуск какого–то конкретного действия, спрятанного в карман вечности. Второе из «Тройки» – Потенциал–Ключ–Поворот – это явление мощи, вынутое Инструкцией из Заряженной Пустоты, для достижения запланированного результата. Третье из «Тройки» – Достижение–Вердикт – это инцидент, который получает свой итог, и может ознаменоваться, как угодно.
Семьдесят к тридцати, что Дроторогор, давеча мною дестабилизированный, но, конечно же, не убитый, уносясь в Хаос, неизбежно разорвал большую часть Своих трансцендентных связей с землей. А это значит, что один из эпизодов Вневременной Тройки, скорее всего, не сработает. А конкретно какой? Чтобы ответить на этот вопрос обрисую ситуацию шуточно.
Проще всего представить, что Дроторогор, по обстоятельствам крайне уважительным, в середине дня бросает Свое рабочее место и бежит домой. Он очень спешит обратно, так как забыл вынуть из печи вкуснейший луковый пирог!  При этом, вылетая из кабинета, как ошалелый, Бог–Идол случайно оставляет окно открытым, чем тут же и пользуется шалун–ветер! Ветер подхватывает аккуратно сложенные бумаги на столе у Дроторогора и с наслаждением раскидывает их по всей комнате. О, беда! Теперь прежде, чем продолжить сеять зло, Бог–Идол, когда вернется обратно на работу, будет должен в начале собрать все Свои бумажки по разным углам! А ведь кое–что из важных заметок ветер мог и унести на улицу, верно? Еще как! И потому Бог–Идол, к примеру, так и не вспомнит, что у него была запланирована важная деловая встреча, ммм, да хоть бы и с тем же Назбраэлем! Так вот, это все, конечно, каламбуры, но чтобы Дроторогору разобраться с тем, что у Него было там и сям намечено плохого для жителей земли и надлежащим образом отреагировать, Ему теперь потребуется время. А сколько? В данном случае, уж явно не пара дней!
Исходя из этого Вневременная Тройка в Гривирдане, а именно ее Вторая часть – Потенциал–Ключ–Поворот, так статься, что не реализуется! Да–да! Дроторогор не примет участие в намечающихся «развлечениях», в накачке ядовитогубых причмокивателей эссенциями Пламени. И, и! По всей видимости, что и другие Боги–Идолы, увязанные примами на Царе Стихий, потеряют Свои взаимосвязи во Вневременной Тройке Гривирдана и от того, будучи разобщенными, оставят ядовитогубых причмокивателей без всякой сверхъестественной форы! Без той силы Хрипохора, что веками коснела в Проклятом Городе! У–ху–ху! Очко у живорезов убираем, а к альвам прибавляем!
«И только любовь – спасение» – молвил Урах дальше. К чему бы отнести это бесхитростное словосочетание? Профан скажет – сантименты, я же – не профан, поэтому дам трактовку этому выражению иначе; Любое препятствие можно преодолеть, если в твоем сердце есть вера. В Первоначалах есть малюсенький отрывок, в котором Индиговый Духовидец (автор) задается вопросом, почему Назбраэль, Фисцитрон Венценосный (дракон–бог из Эры Предтеч) и Юкцфернанодон ни разу не смогли превозмочь Ураха? Туманными увертками и двусмысленными оговорками Индиговый Духовидец намекает в Первоначалах на то, что Бог Света умеет преобразовывать Силу–Тьму–Негативизм, в Силу–Свет–Сияние и так утучнять Своя «Я–Превосходство»!
Я готов дать палец на отсечение, если не прав, но думаю, что это только так – Урах, по–вселенски умный, смог проникнуть мыслью куда глубже, чем Боги–Идолы! Узрев, что в будущем я разбил Вневременную Тройку Хрипохора, Он из Прошлого собрал витающую по Гривирдану мощь зла, а затем перековал ее в Свет и перенаправил обратно в будущее, в нынешний день, на альвов!
Но это еще не все! Есть же еще заключительная ремарка – «Твоя награда близка». Здесь она относится непосредственно ко мне. Грихцирн просмеялся мне в лицо: «Он говорит тебе, что все будет хорошо! Но когда–нибудь потом!» Ядовитогубый причмокиватель не осознает, что это «когда–нибудь» намного ближе, чем кажется по первой! Так как Вневременная Тройка разрушена (я надеюсь на это!), то Боги–Идолы даже не узнают о том, что в Гривирдане вот–вот начнется то самое сражение! Астральные связи нарушены! «Почта не дойдет до адресата!» Из этого вытекает то, что, если я встану на сторону альвов, Стихии не отдадут Приказ–Инструкцию убить Прабеллу и Эшли! По–прежнему живые, мои друзья так и будут спать в Червонном Капище. Однако вместо незавидной участи к ним приду я! И спасу их! О, Вселенная, только бы я не просчитался! Только бы не переоценил свою «соображалку»!
Про магию Элементов – за ее эксплуатацию мне никто и ничего «не предъявит». В Гривирдане Богов–Идолов нынче не будет, а опосля, уж, когда до Них дойдет, что я вместе с альвами «обошел» ядовитогубых причмокивателей, Они вряд ли станут мне мстить. Дело тут вовсе не в том, «могут» Боги–Идолы мне навредить или нет. Еще как «могут». Но разве слон станет претыкаться и обрушивать всю свою ненависть на земельного червя? Аналогия! Если подвернусь под пятку – раздавят, если нет – да и пёс с ним.
Теперь Бингс Флаерс. С ним все тоже очевидно. Урах – Бог Добра, и Он не станет специально надевать хомут на чью–то шею. Если Богам–Идолам все равно, что будет с Бингсом Флаерсом – хоть сожгут, хоть утопят – без разницы, и Они отдадут мне его за пустяк, то в союзе с Урахом – такого не случится. Безусловно, что мне страсть как нужен Бингс Флаерс, но я, верящий в Бога Света и во Вселенную, чую, что он и так не уйдет от меня. Рано или поздно.
Моя награда близка! И она достанется мне по чести, а не по вероломству!
Итак. Проговорив и обобщив в себе все вышеизложенное (в моих мыслях это пронеслось за какие–то секунды), я, поднявшись на ноги, сказал:
– Кто такой Юкцфернанодон? Вседержитель Девяносто Девяти Спиц родившийся из Большого Взрыва тогда, когда еще не было звезд. Многое в Мире появилось благодаря Ему и вы, буревестники, (я обратился к Грихцирну) Его отпрыски. Когда народы Хаоса, Порядка, Света и Тьмы очнулись от глубокого сна, из Ничто возникла Смерть – Баланс Всего, Сильнейшая, Замкнувшая Собой Сотню в Круг. Смерть провозгласила – юдоль – тленна, границы жизни – положены, плоть есть распад и обновление. Тогда Юкцфернанодон сразился со Смертью. Он желал, чтобы народы Вседержителей не умирали, но продолжали «Быть» на радость Их Создателей. И Он проиграл. Смерть разорвала Юкцфернанодона на Щепы, на Стихии, которые потом стали называть Себя Богами–Идолами. Стихии упали на Землю и обрели на ней Свой разум и Свое Я…
– К чему ты так изливаешься, – гневно суживая глаза, осведомилась Фридлейф. – Уж не намерен ли ты…
– Замолкни, альв! – оборвал воительницу луны Грихцирн. – Не смей прерывать Фиалкового рыцаря!
Фридлейф порывисто вынула стрелу из колчана и вложила на тетиву. Она собиралась пронзить живореза (а может и меня вместе с ним), но потом вспомнила, что он не материален, и оттого бессильно топнула ногой. Песок, отлетевший от подошвы, попал на лицо крепко заснувшего Брюма.
– Прояви благоразумие, дитя, – воззвал Лузановиэль Аторэ к своей праправнучке. – Еще не все слова сказаны.
Покосившись на Фридлейф, я возобновил свою речь:
– Кто такой Юкцфернанодон? Это Боги–Идолы, Его аспекты, которые отринули запутанную и сложную дорогу Непредвзятости, чтобы пойти по прямому и топорному пути – Пути Силы, ожесточения и безраздельного доминирования. Этого ли бы хотел Юкцфернанодон? Уверен, что нет. Вседержитель Хаоса – Он иной, не Такой, Каким мнят его буревестники и даже Сами Боги–Идолы. Юкцфернанодон – безгрешный Пламень и в Нем, в «целом» нет ничего от подлости, изуверства и зла.
Я вынул из ножен Альдбриг.
– Поэтому сегодня, сейчас, я – Фиалковый рыцарь возвращаю Юкцфернанодону Его честь!
Я воткнул клинок перед мордой Грихцирна.
– И я буду сражаться за Него на стороне Ураха! Потому что Юкцфернанодон и Урах – братья, а Боги–Идолы лишь Само–познавшие Себя Осколки Большого и Красивого Смысла, Осколки, упавшие в грязь и не пожелавшие ее с Себя смывать! Да услышит меня Юкцфернанодон! Мой Выбор – Хаос, Мой Выбор – Свет, Мой Выбор – Вселенская Гармония!
– Да! Именно! Таков Калеб, Фиалковый рыцарь Тумиль‘Инламэ! – воскликнула Фридлейф Аторэ.
– Калебулька, ну ты что за персик–то такой? Ну как так–то! Зачем ты посадил нас на «скамеечку отстающих»?
– Ты мнишь, что умеешь судить, Кто есть Кто. Но что позволяет тебе это делать? Какие откровения? Какие вдохновения? А! Ты, наверное, сам Стихия? Или нет? – пророкотал Грихцирн. – У буревестников есть такая поговорка – «не спорь с мертвецом». Ты и ахнуть не успеешь, как я оторву твою голову от шеи, насажу ее на шест и повелю продолжить говорить. Приготовься, ущербное двуногое создание, сейчас ты обрекло себя на вечную муку. Говорящая Голова – так станут называть тебя в Гривирдане.
– Так ли это? – спокойно спросил у Грихцирна король Тумиль’Инламэ, подходя ко мне.
По каверне прокатился глухой грохот.
– Входы и выходы Гривирдана закрылись – бежать некуда. Осталось совсем недолго, альв, и мы все узнаем, – прострекотал ядовитогубый причмокиватель, уползая на гряду.
 Живорез набирал цвета и насыщенности, его плоть, ранее призрачная, становилась все более четкой и как будто бы раздавалась вширь.
– Пошли, у нас мало времени, – распорядился Лузановиэль Аторэ.
Он, как и Грихцирн, овеществлялся.
Пуф–ф–ф.
Фридлейф тюфяком упала в суглинок. Без всякого сомнения, она уснула.
– Вот же, заразка! Бодросик пить «я не хочу», а друзья меня «нести хочу», – простонала Софи, подхватывая воительницу луны под ребра и вручая мне в руки (под новоприобретённым весом я едва не повалился). – Шаттибралька, на тебе тефтелька Фридлейф, а я так уж ладно, Брюмчика–Козлюнчика потащу.
– Не бросать же их тут, ага, – прокряхтел я, взваливая воительницу луны на плечо.
Фридлейф во всей своей броне показалась мне совсем не перышком!
Лузановиэль Аторэ шел очень быстро, и не оглядываясь, а я и суккуб плелись за ним следом. Мы взбирались по узкой тропинке, сплошь усеянной мелкими камешками и песком. Вокруг нас было много простора, что само по себе необычно, так как почти весь виденный мною Гривирдан, за исключением того места, где на мостах боролись Химильва, Гуфадоль и Рюми Пак из княжества Балитии, состоял из туннелей и их перекрестий.
С засунутым за ремень посохом, я, ворча, жутко потея и сетуя себе под нос, неуклонно волочил Фридлейф наверх. А вот Сол’Фимитриэль, внешне хрупкая и нежная, Брюма несла, даже не сбивая дыхания. Могла бы, раз так ей легко, и эльфийку прихватить! Ну ладно, ладно! Я просто не люблю таскать тяжести! Мебель! Тюки! Эльфов!
Король альвов завернул за угол. Когда я сделал то же самое, то аж присвистнул. Аккуратно положив Фридлейф наземь и оттерев вспотевший лоб рукавом мантии, я стал оглядываться. Мы находились на пяточке–возвышении, а внизу было как бы плато и на этом плато стояли войска и реяли знамена, одно – единорог на фоне Тумиль’Инламэ, а второе – корона из золотых листьев, ягод и алмазов. Благородные лицом и статью, на нас смотрели сотни, а то и тысячи альвов! Все они, укрытые бесподобной зеленовато–серой броней, не казались фантомами, но выглядели самыми настоящими, живыми эльфами! Из плоти и крови!
Я перевел удивленный взгляд на Лузановиэля Аторэ. Покатав желваки, он сказал:
– Каждый раз, выходя на битву с ядовитогубыми причмокивателями, рать Тумиль’Инламэ обретает свое прежнее обличие. Сегодня это произойдет в последний раз.
Отвернувшись от меня, король позвал:
 – Сингариэль! Вилисилиэна!
Отделившись от войска, к нам поднялись два альва. Мужчина в доспехах по цвету не отличимых от основной массы эльфов, и в капюшоне, а женщина в синеватой броне с удивительным резным шлемом, украшенным сапфирами.
Сингариэль… Сингариэль… Это же владыка Зеленого Королевства! Родной брат Лузановиэля Аторэ! А Вилисилиэна – она магистр воителей луны! Да! Я читал о ней тоже! Именно она создала этот Орден в Лусфире! Вилисилиэна – воин из легенд!
– Фиалковый рыцарь, – промолвила Вилисилиэна, придирчиво смерив меня взглядом яшмовых глаз.
– Он, – тоже осмотрев меня, подтвердил Сингариэль. – И это значит, что наступил тот самый День, которого мы так долго ждали.
– Идите сюда, – распорядился Лузановиэль Аторэ.
Все вместе мы расположись у природного портика, за которым, в отблесках магического света, исходящего из неугасающих торфяных свечей пучками, воткнутых тут и там, вырисовывалось поле, покатое и неровное, изрытое яминами и траншеями. Где–то в середине этой шири топорщилась гигантская статуя Захваша. Вылепленная толи из серного мякиша, толи из вездесущего желтозема, она была укутана в полотно–вымпел с изображением тюремной клетки, из которой тянулись желтые языки пламени. Очи–рубины Бога–Идола испускали свое собственное, наводящее ужас, алое сияние, а под Его ногами–колоссами воздевался зловещий, обметанный рунами и обмазанный сажей алтарь. Из нутра алтаря валил едкий дым, а вокруг него… столько ядовитогубых причмокивателей сложно представить, даже имея такую гибкую фантазию, как у меня. И из всех них, из этого сонма червивых вод, выделялся один единственный экземпляр – здоровущий и кряжистый, мощный и хищный, возвышающийся над соплеменниками словно гора – преображенный в циклопическую махину Грихцирн. Он рычал, распихивал придатками, жутко напоминающими кривобокое подобие рук, копошащихся подле него живорезов, и щелкал пастью, из которой капала полынная, болезнетворная сукровица.
– Смотрите! Сейчас! Смотрите на Грихцирна! – выкрикнул Лузановиэль Аторэ.
Схватив челюстями какого–то ядовитогубого причмокивателя, выродок–исполин перекусил его и от того, придя в иступленный раж, с воем прильнул к алтарю. Его леденящая душу треба искала отклик за Гранью Мироздания, в той Области, где обитали дегенеративные тесы Былого, варварски растасканного Смертью, Единосущного Величия Юкцфернанодона – Сумрачный Лед, Черный Огонь, Морской Вихрь, Ураган Слез, Шторм о Шестистах Ятаганов, Зыбучий Гром, Землетрясение, Эхо Гор, Утопающий в Себе Крик, Лавовый Цветок (и другие, Их много) и Их дети – младшие Стихии, которые известны нам, как Боги–Идолы. Тварь, орошая постамент кровью зажатого в клешнях живореза, рьяно придавалась сакральному и очень злотворному лиходейскому ритуалу. Но сколько бы раздувшийся Грихцирн не вопил, сколько бы ни извивался в подобострастном экстазе, сколько бы ни прислушивался ухом к раззявленному рту Захваша и сколько бы ни всматривался в Его чадящие хмарью глазища, «Ответа» на свои ужимки так и не получал.
Боги–Идолы, как и Их бездумные Стихии–Прародители, были глухи к воззваниям княжича Гривирдана. Они «не прозревали» и «не руководили» буревестниками, но Их Ихор, всколыхнутый анимистическим наговором, не остался неприкаянным. Когда Грихцирн в озверелом истощении всем «грузом» осел на своих подданных, вдруг из эфемерной кадильницы, являющейся центром алтаря, полился темно–оранжевый ручей. Он потек к деформированным лапам Грихцирна и тот, поначалу обрадовавшийся этому, спустя миг издал трель неподдельного страха. Все из–за того, что жижа, вытекшая из алтаря, внезапно обесцветилась, а затем ярко засеребрилась. Потом она вскипела и частицами чистой энергии вознеслась к потолку. Гривирдан, издревле прозябающий во мраке и робком мерцании колдовских свечей, одномоментно преобразился!
Мой ум меня не подвел! Мана Богов–Идолов так–таки подвергалась трансформации Ураха! Неровный, истрескавшийся свод, принявший в себя Скверну Хрипохора перекованную в Благодать Всеотца, ныне блистал незамутненной синевой безоблачного неба! Там, милями выше Проклятого Города, над Великим Лесом, вовсю лучилось солнце – как в зеркале, его отражение, было и тут – на потолке! Ядовитогубые причмокиватели, проводящие всю свою юдоль в червоточных, побитых пиктографией и плесенью тошнотных пещерах, люто ненавидели солнце и теперь, подпав под его десницу, прониклись таким неимоверным космическим ужасом, что принялись выцарапывать себе кособокие глазенки, только бы погрузиться обратно во тьму. Иные же чинили вред не только самим себе, но и кидались на товарищей, в психозе раздирая им на шеях артерии и вены. Что же до Грихцирна, то он, до крайности удивленный и разъярённый одновременно, рассудка не потерял и старался подавить всеобщее смятение.
– Я мечтал о солнце все эти тысячи лет! – щурясь, возликовал Сингариэль. – Глядите, как мечутся живорезы! Как они боятся его!
– Фиалковый рыцарь привел с собой Ураха! – выкрикнула Вилисилиэна, плача от радости. – Всеотец с нами! Он с нами! Мы победим!
– Мы боролись против Грихцирна бессчетное число раз! Мы погибали и возрождались вновь только для того, чтобы Захваш и другие Боги–Идолы могли потешаться над нами! Безбрежно было море наших страданий! Наших изнуренных душ! Однако и моря, глубокие и черные, порой тоже пересыхают! И наполняются вновь! Утешением! Отрадой! Мы верили, что все изменится! Верили, и сейчас дождались! Урах предрек нам, что сюда явится Фиалковый рыцарь! И вот он – подле меня! Его Выбор сделан! Его Выбор – мы! Его Выбор – Урах! Ночь покинула Гривирдан, и Свет здесь теперь правитель!... – прокричал Лузановиэль Аторэ собравшимся на плато эльфам.
Я смотрел вниз и… лица, такие разные и такие прекрасные… Принимая весть, войско альвов улыбалось! С чем бы сравнить их эмоции?… Так оттепель приходит после долгой и тяжелой зимы. Так за смертельной болезнью следует чудесное выздоровление! Так может улыбаться лишь тот, кто превозмог Вселенскую Горечь, тот, кто вопреки всему был не сломлен, тот, кто уповал на то, что у Отчаяния есть Конец и теперь видел Его.
– … Воины Тумиль’Инламэ, оглянитесь! (все как один альвы повернулись к полчищам ядовитогубых причмокивателей) Вон они – живорезы Гривирдана! Брошенные Захвашем и другими Богами–Идолами на паперть Судьбы! Они напуганы! И они слабы, как никогда до этого! Они знают, что мы помним все то, что нам довелось тут пережить! Все муки, что мы тут снесли! Все тяготы, что мы тут изведали! Они знают, все это и трусливо дрожат, понимая, что теперь им пощады не будет!...
Я чувствовал, что Лузановиэль Аторэ – первый король альвов, некогда воочию лицезревший Ураха, превосходит меня, да что там меня, всех нас, не только благородством и статью, но и каким–то феноменальным свойством натуры… Это невозможно передать словами. Есть прирожденные лидеры, к примеру, как Серэнити или Алан Вельстрассен, одним своим присутствием заставляющие довериться им и идти за ними. А есть Пламень, который пылает подобно неугасимому маяку в ночи. И ты уже не ты, а мотылек, позабывший про все и летящий на Его манящий Свет. И пусть ты сгоришь, но это произойдет подле Него – и только это имеет для тебя значение. Таков был Лузановиэль Аторэ. Альвы, я и даже Софи, возбужденно качающаяся с пяток на мыски, были готовы, без всяких там уговоров, отдать за него свои жизни.
– … В старь я привел вас в Гривирдан, чтобы сразить орды Захваша! Так было! И сейчас! Мы! Завершим то, что мы начали!
Венценосный эльф, поставив одну ногу на уступ, воздел вверх свой легендарный серп Рассекающий (меч такой же настоящий, как и тот, с которым он был похоронен в Чертогах Клятвы, подле Пандуса Лилии с Элизиями Ураха). Его очи полыхали, как две звезды.
– За Тумиль’Инламэ! За Всеотца! За всех тех, кто умер от лап Хрипохора! Пришло время нашего гнева и нашего возмездия! Да сгинет Тьма! За мной!
Лузановиэль Аторэ легко спрыгнул на плато, а потом, увлекая за собой войско альвов, понесся на плеяду ядовитогубых причмокивателей. Я, не соображая абсолютно ничего, кроме того, что меня «зовут» – таковой силой внушения обладали слова короля, тоже побежал вперед, но споткнулся и упал. Меня сразу подняли, после чего голос Сингариэля (у меня над ухом, потому что это он мне помог встать) отдал приказ:
– Выстрел!
Рой стрел, выпущенный из луков, стальным дождем накрыл ядовитогубых причмокивателей. Еще чуть–чуть и альвы добегут до первых отпрысков Захваша…
– Выстрел! – повторил команду Сингариэль для оставшихся рядом с ним лучников.
Еще один серебристый поток снизошел на живорезов Гривирдана… Потом Лузановиэль Аторэ, уже спустившийся с отрога, обрушился на ядовитогубых причмокивателей по центру, Вилисилиэна со своими воителями луны накинулась на них левее, в траншейных каналах, а Сингариэль, увлекая за собой меня и арьергард, торопился обойти живорезов справа, чтобы занять выгодную позицию у взгорка.
Что творилось вокруг? Да жуть полнейшая! Когда находишься наверху – все у тебя как на ладони – этот заходит оттуда, этот отсюда, тот его отсекает тут, а этот его прижимает там, ага. А когда ты оказываешься втиснут в самую мясорубку, то масштаб сражения сводится к панорамному минимуму, только к тому, что происходит непосредственно перед тобой. Есть только ты и те, кто «за» тебя и те, кто «против».  Впрочем, был здесь и тот, кого видно стало ничуть не хуже с любого ракурса и точки – Грихцирн. Слоноподобный княжич Гривирдана сумел взять ситуацию под контроль и, невзирая на голубое «пожарище» потолка, организовать достойный отпор альвам и их ярости.
Изжарив посохом пять ядовитогубых причмокивателей, я, кувыркнувшись в сторону, избежал челюстного захвата и, вновь увернувшись, вонзил меч в одну из гнойных кочерыжек. Нет, нет, пространства для таких маневров тут почти не было – альвы и ядовитогубые причмокиватели сходились друг с другом единым фронтом. Я смог провести такой кульбит только потому, что мы с Сингариэлем еще не добрались до места основной сечи.
Новый залп стрел… Слышен властный голос Лузановиэля Аторэ… Стоны… Кровь… Тот, кто никогда не участвовал в баталиях стенка на стенку, может смутно догадываться о том, каковы они, эти баталии, в сущности. Это на картах военачальники двигают фишки и обдумывают хитрые ходы. Все у них словно понарошку, как в какой–то игре. Ха! Если бы только это было так! В реале, побоище даже одной сотни вояк – это просто оглушительный скрежет металла, адреналин, суженый фокус зрения и… ну смерть. Нет, правильнее смерти, много смертей! Серэнити, подобно бальзамину, всегда расцветающей в лоне войны, такое зрелище пришлось бы по нраву, ну а я – к такому не привыкну никогда!
Когда мы приблизились к переднему краю (а он к нам) Живой Черноты, то началось главное «веселье». В монолитном серо–зеленом воинстве, я утесненный между плечами Сингариэля и какого–то русоволосого альва прорвал ряды ядовитогубых причмокивателей. Тыча Альдбригом как заведенный, я, выступая на передовых, понимал, что, скорее всего, погибну. Бзац! Бзац! – говорил мой верный клинок, отбивая наскоки жвал или разя бесчисленных гадов. Сам я при этом тоже выкрикивал что–то типа того: «вот тебе, вот!», «не ждал, муравьед!», «пабам–пам–бам!» или «удар в печень – никто не вечен!».
Затем меня укусили в лодыжку. Яд непременно сглодает меня, но пока я, отомстив мерзавцу Ликом Эбенового Ужаса, расколов его черепушку, как стеклянный графин, еще не ощущаю на себе его влияния. Сингариэль прикрыл меня щитом, но сам раскрылся и тоже заработал рану. Хоть альвов и было значительно меньше, чем их врагов, им все же удалось откинуть ядовитогубых причмокивателей к статуе Захваша…
Меня повалил живорез! Смрадное дыхание опалило мою шею… Кончик катаны, что показался из носоглотки твари, поцарапал мне лоб! Мой спаситель, тот русоволосый альв, заслоняя меня собой, следом прикончил еще двух ядовитогубых причмокивателей. Я поднялся и уже вместе с ним ринулся дальше!
Да! Мы продвигались, зажимая живорезов в кольцо! Весь в поту, я ненароком глянул на Грихцирна. Там, где проходила его туша – альвы несли страшные потери! Княжич Гривирдана разбрасывал ряды Зеленого Королевства, как карточные домики! Кого–то он втаптывал лапами в песок, кого–то перегрызал, а кого–то швырял на дружественный меч или секиру. Он рокотал и плевался горючей слюной (что твоя кислота), проедающей доспехи и латы… Он неумолимо полз к Лузановиэлю Аторэ…
– Ко мне! Ко мне! Пожалуйста! Ко мне!
Тотчас покинув тандем с Сингариэлем, я соскочил в траншею. Воительница луны, истекая кровью, преграждала путь десяти или пятнадцати ядовитогубым причмокивателям. Перед ней лежало три ее мертвых сестры и куча живорезов, а за ней еще живая, но близкая к смерти, Вилисилиэна.
– Эй, пугалы! Выбирайте! Вилкой в глаз или посохом по заду раз?! – заорал я, отвлекая внимания на себя.
Подействовало. Все ядовитогубые причмокиватели помчались на меня. Разумеется, им было невдомек, что я там сказал – они же моего языка не знают (или знают?). Их отвлек мой голос.
Каким–то чудом, сконцентрировав новое заклинание, я послал его в бегущих на меня живорезов. Всполох «Молнии» поцеловал восемь горбов, обуглив их до основания. Пользуясь возникшей паникой в стане противника, я погрузил Альдбриг в еще одного живореза. Эльфийка кокнула из лука троих, а потом к нам на помощь подошел отряд воителей луны. Снова крики… в траншею упало сразу четыре погибших альва. Переступив через них, я склонился над Вилисилиэной. Разодранное бедро и характерная буро–коричневая пена, пузырящаяся из свежего прокуса. Я опустился рядом с ней на колени. У меня с собой был флакончик Ирен Пипии – выдающегося алхимика Соединенного Королевства, который болтался в моей сумке аж с того момента, как я покинул Ильварет (еще у меня с собой есть обезболивающее). Я собирался приберечь противоядие для себя, но… Осторожно приподняв подбородок, я влил микстуру в горло Вилисилиэны. Ну! Повезет, не повезет! Воители луны, позабыв про все, смотрели на своего магистра. Да! Вилисилиэна, зайдясь натужным кашлем, очнулась от смертной хандры! Подмигнув прекрасной деве, я, не оборачиваясь, поспешил вернуться к драке, которая, кстати, достигла своего апогея!
Пока исчадья Хрипохора и альвы Тумиль’Инламэ ломали друг другу хребты и головы, их властители Лузановиэль Аторэ и Грихцирн, наконец, скрестили свое оружие. Я про такие эпические сражения только в книжках читал. Лузановиэль Аторэ, овеянный солнечным блеском, разбежавшись, запрыгнул на круп Грихцирна. Рассекающий, серп запредельной остроты, воткнулся под пластину княжича Гривирдана. В агонии, Грихцирн сбросил с себя короля Тумиль’Инламэ. Он стал бить его лапами, причиняя Лузановиэлю Аторэ увечье за увечьем. Я же, между тем, отдуваясь несся к королю на выручку…
Напавший на меня живорез вцепился пастью в Альдбриг. Потом, заимев в боку случайную стрелу, он рванулся наутек, унося с собой мой меч! Вот, зараза окаянная! Отдай клинок! Слышишь?! Ладно! При мне еще есть Лик Эбенового Ужаса!...
Как–то исхитрившись, Лузановиэль Аторэ сумел вынырнуть из–под гнета Грихцирна. Он обманно взмахнул полой плаща, создав пыльную завесу. Вот он был тут, а вот он уже за княжичем Гривирдана! Рассекающий бил по мерзкому тулову, вновь и вновь, заставляя Грихцирна вопить от жуткой боли! Увы, удача – не всегда балует нас. Княжич Гривирдана резко прогнулся и, сцапав Лузановиэля Аторэ в лапищи–тиски, принялся давить ему на ребра. Мертвенно побледнел король и выпал из его рук Рассекающий… Но я поймал его!
– Ты! – пророкотал Грихцирн, смотря на меня сверху вниз.
– Попой нюхаешь цветы! – отозвался я, рубанув Рассекающим от плеча.
Я вложил в удар всю свою силу. Альфонсо был могучим, Дурнбад еще более крепким, а я, по сравнению с ними, щуплый, но среднестатистический человек будет все же послабее меня. Это не хвастовство, это правда. Рассекающий – это уникальное оружие и случись так, что сейчас передо мной оказалась бы кирпичная кладка, то он бы разнес ее в пух и прах. Мой выпад мог погубить Грихцирна, но он сподобился сманеврировать. Грубо прижимая к себе Лузановиэля Аторэ, княжич Гривирдана плюнул в меня едкой слизью. Интуитивно я присел и комок желчи, пролетев по дуге, угодил не в мой нос, а в ядовитогубого причмокивателя, замыслившего тюкнуть меня исподтишка. Я сгруппировался и, откатившись от распадающегося на части живореза, приложился Ликом Эбенового Ужаса к морде Грихцирна. Я не зачинал какое–то волшебство, куда там, однако турмалин посоха, некогда закаленный темным спиритизмом Милтара Бризза, раздался огненным взрывом. С пасти Грихцирна закапала опаленная кожа. Больше ошарашенный, нежели покалеченный Стихийным колдовством, княжич Гривирдана, выронил короля из страхолюдных клешней. Лузановиэль Аторэ тотчас скрылся за каменный гребень. Отойдя от шока буквально через секунду, Грихцирн боднул меня передними лапами. Хруст! Принимаю ото всех дружеское сочувствие! Это треснули мои ребра! С загрудинным жжением, нисходящим к крестцу и ниже, я, почти парализованный, брякнулся навзничь. И тут мне и пришел бы конец, если бы не вновь объявившийся Лузановиэль Аторэ. Он, вытянув из–за спины два волнистых кинжала, заблокировал крестовой и явно смертельный щелчок длинных ножниц–когтей. Пресекая нападки Грихцирна, Лузановиэль Аторэ, покупал мне мгновения жизни своей стойкостью. Кое–как оклемавшись, я кивнул королю и, превозмогая головокружение и резь во всем теле, заставил себя опять подняться. Лузановиэль Аторэ сместился вперед, смело подставляя себя под самые опасные удары Грихцирна. Король специально отвлек внимание на себя, чтобы я, все еще держащий Рассекающий, смог… что смог? Рискнуть своей жизнью. Сделав три размашистых шага, так как это делает атлет перед разгоном, я совершил отчаянный кульбит в воздухе. Я пролетел между конечностями Грихцирна и шлепнулся точно под его одутловатым брюхом. Серп Тумиль’Инламэ прорезал пузо княжича Гривирдана так же легко, как я бы разорвал тонкий листок бумаги. Из громадной прорехи посыпались вонючие потроха. Грихцирна сотрясли мелкие конвульсии. Он заклокотал, отпятился, и из последних сил вдарил по моему темечку пудовым подобием кулака. Это… я… что…помрачнение… А–а–а–а… Сверху на меня завалился поверженный Грихцирн… Дышать стало невозможно! Я задыхался! Задыхаюсь! О, не–е–е–ет…
Сознание милостиво покинуло меня…
Я разлепил глаза. Всюду был свет… Первое, что я подумал – «вчера мы с Эмилией перебрали в Полной Вагонетке Зарамзарата и теперь Серэнити, гневаясь на это, слепит меня своей лампадой». Второе, что мне сразу пришло на ум – «нет, наверное, это не то, иначе я бы страдал от похмелья, а череп у меня не болит». А может мне приснился плохой сон?... Вдруг сияние сбавило свой контраст, и я различил то, что вокруг меня стоят какие–то фигуры.
– Погоди еще пару секунд. Зрение к тебе вернется…
Знакомый голос. Но кому он принадлежит?
Я помотал головой туда–сюда. Картинка перед глазами обрела четкость… Как оказалось, возле меня находились все главные участники Сотни Ножей – Лузановиэль Аторэ, Вилисилиэна, Сингариэль и… уменьшенный до естественного размера Грихцирн! Еще дальше от меня застыли все альвы, и все ядовитогубые причмокиватели. Никто не дрался. Все глядели точно на нас.
– Благодаря тебе, Фиалковый рыцарь, твоему Выбору и твоей помощи, альвы Тумиль’Инламэ смогли раз и навсегда одолеть орды Гривирдана и подвести итог этой судьбоносной истории.
Сингариэль, нагнувшись, взял меня подмышки, после чего «установил» в вертикальном положении. Он протянул утащенный у меня Альдбриг. Я засунул его в ножны, собираясь поблагодарить альва, но меня отвлек король Зеленого Королевства. Он, указав пальцем на развалившийся монумент Захваша и треснувший алтарь под ним, продолжил говорить:
– Когда ты убил Грихцирна, они раскололись на части. Последние капли их Тьмы, по желанию Ураха, превратились в Особый Свет. Он окутал тебя, и ты исцелился.
Лузановиэль Аторэ обнял меня, затем отстранился и посмотрел мне в глаза.
– Спасибо тебе, Фиалковый рыцарь, если и есть Добро в этом мире, то ты Его сын.
– Ты разбил оковы наших душ! – лучась улыбкой, промолвил Сингариэль. – Всегда и везде! Для всех поколений альвов, прошлых и грядущих, ты зарница Зеленого Королевства! Его восход! Его триумф!
– Ты одолел меня, не таясь и не прячась. Я расскажу об этом Владыкам Хаоса. Твое достоинство будет учтено Ими, – пообещал Грихцирн. – Мои буревестники, как и альвы, теперь свободны. Я – княжич Гривирдана, благодарю тебя за это. Там, где Предвечный Огонь истирает изнанку Вселенной, там я буду ждать тебя. Ждать, когда ты умрешь. Чтобы опять сразиться с тобой, только уже перед троном Самого Юкцфернанодона.
Когда смолк Грихцирн, заговорила Вилисилиэна:
– Ты не знал, что Урах предначертал спасти тебя Своим Светом, но ты все равно пожертвовал собой и дал мне выпить противоядие! Память о тебе, о твоем поступке никогда не оставит меня! Внемли мне, Фиалковый рыцарь Калеб Шаттибраль! Когда тебе станет невыносимо тяжело, когда Ночь прижмет тебя к стенке, когда не будет надежды на спасение – воззови ко мне внутри себя! Где бы ты ни был, и где бы ни оказалась я, мой дух, отыщет тебя!
Вилисилиэна приблизилась ко мне. Ее пальцы легли мне на волосы, а губы дотронулись до лба.
– Клянусь! Я приду! И ничто не станет мне преградой!
Я открыл рот, чтобы что–то сказать в ответ, но Вилисилиэна вдруг замерцала. Она превратилась в призрака, а потом, улыбаясь, вместе с Лузановиэлем Аторэ, Сингариэлем, Грихцирном и всеми остальными причастниками Сотни Ножей (Ран) понеслась вверх. Добравшись до «голубого» свода, они распались на золотистые песчинки и… исчезли. Измаявшиеся тени, ни живые и ни мертвые, альвы и ядовитогубые причмокиватели, наконец, нашли свой покой.
В глубочайшей задумчивости (столько всего надо в себе переварить!) я взобрался на плато, где до этого, убежав вслед за Лузановиэлем Аторэ, оставил своих друзей. Фридлейф и Малыш Брюм по–прежнему спали, а Сол’Фимитриэль, не поддавшаяся кличу короля и наблюдавшая за всеми событиями из–за базальтового бортика, поспешила заключить меня в свои объятья.
– Ты тако–о–ой мужественный у меня, Калебулька! Так ему Грихцирну и отвесил подзатыльничков! Тумачков отсчитал щедро! Не скупясь! Ммм! Я аж сама себе стала завидовать, какой медвяной пряничек мне достался! Бравый! Доблестный! Самоотверженный!
Внезапно Сол’Фимитриэль стиснула меня сильнее. Да так, что мне аж подурнело!
– А что это тебя там за прелестница целовала?! Ты ей это разрешал?! А?! Я – уж точно нет! Смотри мне, котлеточка, ты только мой, мой и точка! Уясни это хорошенько, потому что!…
– Соф!...
– Если еще хоть раз я такое увижу, то тебе!…
– Софи–и–и–и!...
Суккуб ослабила хватку, и я набрал в грудь живительного воздуха.
–  Уууу! Ах, ты про это! Ну что ты! Нет! Ты не прав! Не прав, колбаска! Ты думаешь, что я тебя бросила! А вот и нет! Знаешь, сколько я тут живорезов перекидала, рвущихся слопать Брюмчика и занудину Фридлейф?
– Сколько? – кое–как прокряхтел я, погруженный в водопад серебристо–синих волос.
– Целую гору! – звонко ответила мне в ухо Сол’Фимитриэль.
– Софи, ты меня сейчас задушишь!
– Ой, прости, дорогой! – проворковала суккуб, выпуская меня из волосистого плена. – К тому же! Я не только охраняла наших сонь–засонь, но еще и ограждала тебя, как только могла! Видел, как молнии красные над тобой летали?
– Что–то такое, было, кажется, да, – нахмурившись, промычал я.
– Это я поражала ими твоих самых опасных врагов! Ведь никто к тебе так и не подобрался? Верно? Так что скажи спасибо Софиюшке, которая прикрывала твой тыл!
– Вообще–то меня укусили!
– А могли бы искусать в сто раз больше! Так что говори–ка то, что я тебе сказала, пуговка!
– Спасибо! Что у нас дальше по плану?
– Бингс Флаерс! – потерев ладошки, отозвалась суккуб. – Вон там, во–о–он (Софи подвела меня к портику), дверь, о которой говорил наш безумный маг! Он прямо за ней! Поздравляю нас, котик! Мы обошли всех участников состязания, и вот–вот войдем в тот самый финал – «Пока тикает минутка»!
– Тогда не будем медлить! Возьмем наш приз! – крикнул я.
– Почесали!
Сол’Фимитриэль потянусь, прикрепила к поясу кнут, а затем (словно бы буднично!) взвалила на свои хрупкие плечики тяжеленного рыцаря–плютеранца. Закинув руку посапывающей Фридлейф себе за шею, я, как мог быстро, поковылял за бойко ступающей Софи. Идти пришлось достаточно долго. И все из–за меня. Вернее, не только из–за меня. Кто бы там, что не говорил, а носить на себе девиц, какие бы они хрупкие и утонченные на вид не казались, занятие утомительное. Фридлейф, хоть и альв, ничего общего с облачком или там, с шелковым платочком, не имеет!
Я часто останавливался, чтобы отдышаться и тогда суккуб тоже замирала. Она не поторапливала меня, но подергивала хвостом, невольно выдавая так свое нетерпение. Примерно через час с лишним, мы встали напротив древней, овитой подземными лианами, дверью. Переглянувшись с Софи, я толкнул замшелые створы. Не заперто… Да! Тысячу раз да! Это то треклятое место, где Бингс Флаерс держал перед нами речь о своей неуловимости и удивительной изворотливости! А вон, кстати, и он сам! Маг, пребывал под сверхъестественной оранжевой оболочкой (спектр цветов то и дело изменялся, от темного к светлому, поэтому ее колористические обозначения будут разными, в зависимости от оттенка). Он улыбался от уха до уха и смотрел на ладонь, в которой лежало зеркальце. Без всяких сомнений, Бингс Флаерс неотрывно следил за каждым нашим шагом и получал от этого огромное удовольствие!
Тем временем Ограбэр, витающий под зеленым пузырем (под тем, что маг сотворил над своим «оранжевым»), обзавелся испариной. Когда мы открыли дверь, сработало заклинание – буфер с заключенным в нем импом стал накаляться! Почему Ограбэр сразу не облил Бингса Флаерса из сосуда с Сальвелией, когда мы показались на входе? Все прозаично. Тот кокон, в котором имп был принужден коротать свой досуг, был мутным, и к тому же, нет–нет, да и вспыхивал пучками искр. Ограбэр нас попросту не заметил.
Я и Софи, аккуратно уложив на плиты наших друзей, побежали к Бингсу Флаерсу!
Маг убрал зеркальце за пазуху, а потом поднял глаза на меня.
– Признаться я удивлен! Даже ошеломлен, если угодно! Хромоногая, сивая лошадка обогнала лидеров забега! Ха–ха! Призрев свою малосильность, свою убогость и свою тщетность, вы смогли проскользнуть мимо всех ловушек Гривирдана! Ух! И это только ради меня!
– Так уж ты нам понравился! – отдуваясь, гаркнул я.
Обернувшись на мой голос Ограбэр, демонически (громко, грубо) рыкнул:
– Пора!
– Пока тикает минутка–а–а–а! – экзальтированно прокричал Бингс Флаерс.
Ограбэр хрюхнул, утер локтем потный лоб, снова хрюкнул, уже более протяжно, после чего, взболтав сосуд, вылил из него Сальвелию на волшебный пузырь под собой. Шипя и пенясь, капли фиолетового настоя проникли за «апельсиновую» кромку и как сквозь сито заморосили на Бингса Флаерса. Как только это случилось – маг упал как подкошенный, а зеленый круг, удерживающий импа в постылой ограниченности, развеялся. Ограбэр дернул пухлой ножкой, расправил крылья и полетел, куда подальше от всей этой гадкой истории. Впрочем, ретироваться у него не получилось. Причиной тому послужил экзотический сундук из черного дерева. Он откинул крышку и выпустил из себя голубоватый вихрь. Моментально настигнув Ограбэра, светящийся ветер окружил его (имп отчаянно заболтал ручками и натужно хрюкнул) и уволок в нутро сундука. Крышка захлопнулась.
– Пятьдесят семь секунд, козлюнец!
– Принял! Понял! Такс! Только не трогай буфер Бингса! Он может выкинуть какую–нибудь пакость! Я сейчас что–нибудь придумаю! – скороговоркой сказал я, соображая, как прощупать мистерии на заслоне мага. Шустро и главное, чтобы безопасно! Ээээ?! Тут бы в пару ко мне Эмилию или Бертрана, одному–то как…
Тик–так…тик–так…
– Стой! Ничего не нужно!
Сол’Фимитриэль, просунув ручку под ворот блузы, извлекла крохотный мешочек. Повертев его так и этак, она положила его себе под ноги, и вслед за тем, шепнула какое–то слово. Вуаля! Мешочек вырос до размеров картофельной корзины! Софи развязала на нем узелок и, зачерпнув горсть блестящего порошка, бросила ее в защиту Бингса Флаерса. Там, куда порошок попал, показалась белесая линия. Яркая в первый миг, она тут же стала блекнуть…
Тик–так…тик–так…
– Что это?!
– Внимание на меня! – затараторила суккуб. – У Бингсика тут все шито–крыто! Колдовство он сварганил не кисейное, наскоком не проймешь! Но! Я к чему–то такому и была готова! Моя пыльца разъест его чары «Щита», да, но не сразу! А нам надо же сразу, ага?! Чтобы ускорить процесс, я сейчас буду и дальше швырять пыльцу в «центр», наращивать зазор, а ты греть «его» энергией, с полюсом противоположным «Щиту». Не «такой же»! Только «противоположной»! Иначе, бум, и Гривирдан, да чего уж там, Гривирдан, весь Великий Лес, взлетит к небесам Ураха!
Тик–так…тик–так…
– А как мне узнать, какая энергия противоположна ворожбе Бингса?!
От очевидности «какая», Софи даже прикусила губу.
– Я всю дорогу забываю, что ты не суккуб, и не можешь, как я, видеть элементы–кирпичики Вселенной. «Щит» Бингса Флаерса построен на основе Порядка! Прожги его Хаосом! Антагонистом!
– Дважды не повторяй!
– Сорок четыре секунды, горошек!
Софи, запустив обе ладошки в мешок, принялась усыпать пыльцой янтарный «Щит» Бингса Флаерса. А я.… То, что просила меня сделать суккуб – работа не из легких! Обычно, пользуясь «Энтропией», я облекаю ее в единичную форму, в глобулу, которую запускаю в своих врагов. Для победы – этого почти всегда достаточно. Здесь–же, для свершения магического акта, от меня требуется лить свой ментальный потенциал, как из дырявой бочки! Это расточительство! Не одобряю! Хрф! Ладно! Хватит себя жалеть!... Вопреки всему, я погрузил себя в спокойствие… Раз, два, три… Концентрация! Без нее я не могу являть фокусы на публику! Сардонический череп на Лике Эбенового Ужаса зарделся язычком пламени. Вытянув руку перед собой, я, сузив глаза, выпустил из посоха дугу «Огня». Промахнулся! Сместив сжигающий луч левее, я, наконец, включился в затею Софи…
Тик–так…тик–так…
Под воздействием жара, пыльца Сол’Фимитриэль обзавелась коркой, и каждая новая горсть, которую подкидывала суккуб, только уплотняла ее текстуру… «Щит», состоящий из тыквенно–морковных электрических разрядов, «меловой опухолью» проминался сам в себя…
– У нас семнадцать секундочек! Поднажми, тарталеточка!
– Я жму! Жму!
Тик–так…тик–так…
От напряжения мои подмышки увлажнились, а носки в сапогах изрядно взопрели! Но я не собирался отступать!
– Три секунды!
Огонь по–прежнему лизал отверделую пыльцу Софи, пока… Глумгл! Это, издав такой странный звук, лопнул «Щит» Бингса Флаерса! Средство Сол’Фимитриэль себя полностью оправдало!...
Ох, как же все после этого сразу закрутилось!
Маг, заранее, еще в кругу всех участников «Пока тикает минутка», принявший антидот к Сальвелии, вскочил. Выкрикнув «Чао–какао! Я отчаливаю!», он попытался прибегнуть к какому–то кабалистическому трюку (взмахнул жезлом), чтобы слинять из Гривирдана (наверное, а там кто его знает!). Но ему помешала Софи. Она прыгнула на него (тоже с криком «Куда это ты намылился, сахарочек?!»), хлестнув кнутом. Резиновая змея, обвив бедро Бингса, безапелляционно притянула его к Сол’Фимитриэль. Мгновения… иногда в них, в малых и скоротечных, могут умещаться и разыгрываться целые феерии! Я, достав Гадюку, ту самую спицу Безымянного, нацелился ей на вертлявого мага… Софи, сграбастав Бингса Флаерса, разжимала ему кулак с Мелисой (пока безуспешно), а Бингс Флаерс, в свою очередь, изысканно ругаясь, колошматил Софи жезлом по затылку и спине… Острие Гадюки у бока мага!...
Меня отпихнули в сторону!
– С дороги, мамкин пряник!
По инерции пробежав пару футов, я развернулся.
Гоэтия! Ну а кто же еще? Тенью, скользя за нами, хитрый Глимус таился и ждал удачного момента, чтобы самому вступить в игру! Смею предположить, что битва Сотня Ножей, а точнее ее воспроизведение на новый лад, стало для гоэтии приятным сюрпризом. Издалека смотря на сражение альвов и ядовитогубых причмокивателей (не без моего участия), Глимус потирал свои мохнатые лапы, предвкушая, что мы друг дружку поубиваем, и он останется один. Особенно гоэтии хотелось, чтобы прикончили Софи – опасного соперника Мира Тьмы, ведь, случись так, то ему бы не пришлось вступать с ней в открытую драку за Бингса Флаерса и его (нет) Мелису. Меня Глимус вряд ли считал достойным противником, а зря.… Ой, зря!
Лик Эбенового Ужаса все еще продолжал извергать из себя «Огонь». Скривив рот в полуусмешке, я послал его в Глимуса. Я намеревался запечь его, как рыбу в фольге, но он мне этого не позволил. Среагировав со скоростью недоступной для человека, гоэтия подбросил вверх металлический шарик. Загадочный артефакт Мира Тьмы втянул в себя мое «Пламя», не причинив Глимусу никакого вреда. Однако все колдовские предметы имеют запас прочности. Вспомнить хоть тот же Хромм – один из камней Горгона Преломляющего Оттенки. Под конец моей борьбы с Яцком, интерференции Отражателя перенасытили его, и он взорвался. С металлическим шариком гоэтии произошло нечто подобное. Он надулся и… бабах! Меня, связанного с «шариком» через посох, отбросило назад (мое седалище!), а у Глимуса из лапы, импульсом, выбило меч… И очень кстати, потому что клинок был всего в дюйме от шеи Софи!...
Впрочем, гоэтия, если и расстроился, то тому, что потерял свой меч, виду не подал. Грубо схватив Софи за копну серебряных волос, он боднул ее своей жуткой головой. Из рассеченной брови суккуба хлынула кровь…
– Он мой! – прорычал Глимус.
– Нет, мой! Мой! – отозвалась Сол’Фимитриэль.
– Пилите пополам! – с безумным хохотом, крикнул красный как рак Бингс Флаерс.
Софи ловко сделала Глимусу подсечку. Гоэтия грохнулся на плиты, где его не преминул пнуть Бингс Флаерс. Глимус укусил мага за щиколотку (тот завопил) и, дернув Софи за ногу, повалил ее на себя (увлекая, конечно, книзу и Бингса Флаерса).
– Отдавай Мелису! – завопил гоэтия, потчуя мага и суккуба тумаками. У Софи из кармана вывалилась миниатюрная бутылочка с Бодросом…
– Еще чего!
– Ух гадкий, Глимулька, ну и разозлил же ты меня!
– Как–ки–е мы–ы гро– о– зны–е! – просипел Глимус (Софи надавила ему коленом на челюсть).
Меня и эту «милую», валяющуюся в пыли компанию разделял всего один фут… Гадюкой я в начале «квакну» Бингса, а потом собаку Глимуса!...
Ткнув жезлом по лбу суккуба и следом наградив затрещиной гоэтию, маг, с трудом отдернув к себе руку с Мелисой, закричал:
– Пока, обормоты!
– Не так быстро, лапуля! – отрезала Сол’Фимитриэль.
Мелиса вспыхнула желтым светом. Троица моргнула (сундук с Ограбэром тоже) и с хлопком исчезла, как ее тут и не было.
С острия Гадюки упала красная капля.
Это была кровь Бингса Флаерса.

Глава 6. На краю Гибели

Чудеса, да и только! Вот это цирк! Куда они все подевались? Да плевать куда! Хоть к Назбраэлю на рога! Главное, что я смог! Смог–таки добраться Гадюкой до верткого Бингса Флаерса! Теперь Безымянный не отвертится, расскажет, где искать осколки Светочи! Держись, Эмилия, скоро, очень скоро мы соберем всю Светоч (кусочек к кусочку!) и вернем тебе твою красоту!
Улыбаясь во весь рот, я подобрал Лик Эбенового Ужаса и… Ага, миниатюрная бутылочка с Бодросом. Возьму ее, чего уж там. Когда я коснулся тары, она зарделась, и, как и мешочек Софи, выросла до своих обычных размеров. Ну, хм?
Еще не начиная обмозговывать все то, что в Гривирдане имело место быть (успеется), я отправился к Фридлейф и Брюму.
Мои глаза…
Они заболели…
Ничего не понимая, я сощурился и часто заморгал… Что это?
В перчатке стали проступать светящиеся контуры. Сводясь в знакомую мне конфигурацию, они постепенно гипостазировались. Продолговатая шкатулка, с тальковыми стеночками и болотными иероглифами, один вид которых заставлял меня трепетать, бесшумно приподняла свою фасетчатую крышку. Из Путаницы, шкатулки–перехода в Анкарахаду, вышел дымок. Он опустился к плитам и там, сгустившись, обратился Бракарабрадом – отшельником Серебряной Росы, одним из трех помощников (еще есть Ансельм Грэкхольм и Шорох), приставленных ко мне Праматерью, для воплощения Ее Цели (какой – мне пока никто сказал). Бракарабрад – это высший паук из Гамбуса, умеющий принимать людскую личину. Я спас его дочь Пастасараму из–под ножа доппельгангера Импрет, и за это, он, умирая, проникся ко мне глубокой симпатией, и связал меня и себя Обрядом Нити – так Бракарабрад теперь всегда знает, где я нахожусь. Рифф усмотрела в этом пользу. Для Себя и… возможно меня? Неважно. Когда Бракарабрад погиб, Праматерь не пустила его сразу в Анкарахаду, но приблизила к Себе, чтобы потом назначить мне в услужение. Ныне, Бракарабрад предстал передо мной в виде высокого однорукого мужчины (вторую ему отрубил Укулукулун Тобольдо зачарованным мечом Губителем Живых и Мертвых) лет пятидесяти восьми, с выразительными синими очами и седоватыми волосами. Тепло глядя на меня, он, закованный в доспех, аккуратно снял с плеча квадратную торбу.
– Бракарабрад!
– Калеб! Король! Час пробил! Твои глаза полнятся Небесным Взором! Ее Лазурью! – возгласил паук. – Праматерь, через Ансельма, зовет тебя в Ее Анкарахаду! Рифф подготовила твое тело. Теперь ты можешь войти в Анкарахаду и не истлеть в Ней. Конечно, тебе нельзя находится в Анкарахаде постоянно, потому что ты не арахнид, и ты живой. Но рамки времени для тебя в Анкарахаде ныне увеличены.
– И когда же я должен… явится в Анкарахаду? – сглатывая противный комок в горле, спросил я.
– Немедленно. «Так» Праматерь сказала Ансельму, – сразу ответил Бракарабрад.
Я кивнул на храпящего Брюма.
– У меня здесь друзья. Я не могу оставить их. Они беззащитны.
– Я встану на их стражу, – объявил отшельник Серебряной Росы, постучав по своей узорчатой булаве. – Со мной твоих подопечных никто не обидит.
– Это здорово. Однако. Как же мне попасть в Анкарахаду?
– Чтобы войти в Рай нашей Праматери, первое, что необходимо сделать – мысленно позвать Путаницу. Тут она уже и так с тобой. Затем, когда она возникнет, сказать: «Яви мне себя Анкарахада!»
– А, что говорить, если мне понадобится возвратиться обратно в наш мир? Как я понял длительное пребывание в Анкарахаде – опасно для меня.
– Все так, король. Чтобы сойти с Небес Рифф сюда, обратно, надо молвить так: «Верни меня назад, Анкарахада!».
– Это все?
– Другие нюансы тебе расскажет Грэкхольм.
Я вновь поглядел на безмятежные лица Фридлейф Аторэ и Малыша Брюма. Они спали. Мне бы тоже не помешало проспаться день–другой. Поесть, попить, да? Или хотя бы помыться (где?). А вот и нет. Рифф мои нужды мало заботят. Вернее, совсем не заботят. Она призывает меня в Анкарахаду, и я обязан повиноваться Ей. Без промедлений и любых колебаний. Я – Ее архонт. Несгибаемый, стойкий, упорный. Только такой. Потому что слабых, хилых и усталых Рифф презирает и без всяких сожалений уничтожает. Мне дорога моя жизнь, а это значит, что я буду соответствовать высокой планке архонта и ставленника Дома Шелка. Иначе меня настигнет смерть.
Но если по–честному, то мне еще повезло. Рифф не взывала ко мне аж с того момента, как я победил Укулукулуна на Максигалдоре… Так что прошло довольно много времени. Пора, как говорится, и честь знать!
Как хорошо, что «она» мне подвернулась…
Выдернув из бутылки Софи пробку, я глотнул Бодроса.
Невообразимый напиток, вкусовая гамма которого, состояла из сладости, солености, холода мяты и жара специй, сразу взбодрил меня! Утомление и недомогание, словно миражи, как что–то, ко мне не относящееся, ретиво уступили место энтузиазму, ясности ума и свежести сил. И почему я, знаток без, малого сотни, алхимических рецептов, раньше никогда не слышал о такой замечательной штуке, как Бодрос? Потому что Бодростевельник произрастает только в Мире Тьмы? А? Ладно, разбираться с этим буду потом.
Улыбнувшись, я сказал:
– Яви мне себя, Анкарахада!
Меня затянуло в Путаницу. Переход из Гривирдана в Анкарахаду, я бы сравнил с любопытным феноменом, притягивающихся друг к другу магнитов. Когда я, сознание–импульс, появился в пространстве вне времени, меня тут же обнаружила некая Сила. Она окутала меня своим покровом и, через все миры и Вселенные, потянула ровно в ту Точку, в которой мне надлежало оказаться. Само путешествие заняло секунду, а может и того меньше. Никаких ощущений, кроме как легкого головокружения, я тоже не испытал. Меня будто бы вытряхнули в залитый блеском, широкий зал.
На потрясающей мраморной мозаике, тут и там, вздымались неохватные колонны. Их выпуклые и изогнутые архитравы, удлиненные и короткие, самым чудесным образом сходились в арочные композиции. Кое–где примостились объемные горшки с низкорослыми деревьями. Мебель тоже здесь имелась; громадные столы, кресла с вычурными спинками и подлокотниками, диваны из серой кожи, разлапистые комоды и отдельные стеллажи с книгами и какими–то диковинными предметами. В нишах царственно восседали червлёные канделябры, ютились небывалой красоты статуэтки или лежали свернутые в рулон бумаги, повитые разноцветными ленточками. Красный, с золотистым ободком ковер крупной ворсы, на котором я возник, уводил к овальному своду без дверей, за которым разостлался циклопический балкон, обрамленный затейливой балюстрадой.
Подле меня находились двое.
Человек – Ансельм Грэкхольм; Брюнет, без определенного возраста – не молодой и не старый, сутулый, долговязый, с морщинками у век, гладко выбритый, и с тонкими губами. Весь его внешний вид – мимика, жестикуляция, манера стоять, все противоречиво. Он неуловимо меняется. То, словно бы томится от скуки, то, как бы весь обращается в «интерес». То присматривается к обстановке вокруг, то резко «уходит» в самого себя. Ансельм единственный во всей Анкарахаде «слышит» Голос Рифф. Через него Праматерь «говорит» мне Свою Волю. В младенчестве погибший на Земле, выросший у «ног» Бога, измененный Им (Ею) и оттого весьма странный, он всего одной чертой походит на своих сестер – яркими и добрыми зелеными глазами. На Ансельма одета легкая туника свободного кроя, с поясом, еще тугой шарф у горла и сапоги.
Паук – Шорох, книгочей и хронист, претор Анкарахады – он значимая фигура в Рае Праматери. Как и Бракарабрад, Шорох относится к особой касте арахнидов, способных принимать гуманоидную форму. Вопрос. Много ли таких как он? В Анкарахаде – да. На Испытании, когда я и Укулукулун бились за звание архонта, Максигалдора – арена–амфитеатр, была до отказа забита зрителями подобными ему, Шороху. Однако за Анкарахадой, сколько я встречал пауков, помимо Бракарабрада, умеющих говорить, мыслить и тем более в «кого–то» превращаться? Никого. Шорох – уникален. Сейчас он выглядит, как уродливый карлик. У Шороха мелкие ручки, кривые ножки и гипертрофированная грудная клетка. Его раздутую, несоразмерную короткому телу голову покрывают проплешины и коричневые пигментные пятна разной величины. Однако самое выразительное в Шорохе – его лицо. Скособоченное, все в оспинах и голубоватых сосудах, оно смахивает на трухлявый пень, изъеденный древоточцем. Смотря исподлобья васильковыми глазами, Шорох при этом морщит свой нос. Одежда у арахнида неприметная – рубашка, заправленная в штаны, ботиночки и плащ – все цвета темного шоколада.
– Король Анкарахады! – неуклюже кланяясь, взвизгнул Шорох. – Ансельм! Жрец–приемыш нашей Мрачной Праматери послал за тобой Бракарабрада! И ты ту–у–ут! Ту–у–ут! (последние слова Шорох будто бы пропел)
– Калеб, архонт, – вкрадчиво сказал Ансельм, легонько пожав мне ладонь (ее протянул ему я. С Шорохом я тоже попытался так поздороваться, но тот на мою вытянутую перчатку никак не отреагировал). – Праматерь сказала мне, что тебе пора начать плести Ее Паутину.
– Узор! Узор!
– Что мне надо сделать? – не без напряжения в голосе спросил я.
– Давай присядем. Там, на балконе, – предложил Ансельм.
Выйдя из помещения, я, Ансельм и Шорох разместились у самого портика, заняв кресла, богато украшенные драгоценными камнями и перламутровыми вставками. С балкона, как бы выпирающего из цитадели–горы, открывался умопомрачительный, захватывающий дух, пейзаж. Максигалдора была прямо под нами, а дальше от нее, влево, вправо, в бок, раскинулись сады и площади, среди которых дыбились невероятно огромные серебристые сооружения–башни. Самые высокие из них полукольцом, по набережной, огибали морской, фантасмагорический залив черничного оттенка. Волны, накатывающие на причалы, впитывали в себя мягкий свет, излучаемый голубовато–красным, безбрежным, спокойным небом. Я вдруг осознал, почему те, кто лицезрел Анкарахаду еще при жизни лишались зрения – Рай Праматери божественно красив и оттого, своей сжигающей пульпой идеала, опасен для смертных. Не дав мне ослепнуть, Рифф сделала для меня исключение. Я благодарен Ей за это.
Кончиком пальца Ансельм дотронулся до Путаницы, которую я все так же держал в руках.
– В Анкарахаде, да и где–бы то ни было, тебе, король, не надо, чтобы она постоянно была на виду. Повели Путанице «пропасть».
– Да?
– Попробуй.
Я пожал плечами и, глядя на шкатулку, мысленно произнес: «Оставь меня». Обратившись белым дымом, Путаница спустя мгновение растаяла в воздухе.
– Путаница с тобой. Она всегда при тебе, хоть ты ее и не видишь. Это подарок Рифф. Когда ты «позовешь» ее – она вновь станет осязаемой.
– Удобно.
– Это еще не все, что я хотел поведать тебе о Путанице, – промолвил Ансельм, бесстрастно уставившись на меня глазами–изумрудами (у него они одни такие в Анкарахаде! И только у Укулукулуна были рдяные!). – Путаница – это куда «больше», чем просто туннель, приводящий тебя в Анкарахаду, мой король. Она – творение Рифф. Выдумка, воплощенная гением. Запредельным разумом. Ты знаешь, Калеб, что паукам свойственно вить паутины…
Скорчив веселую гримасу, Шорох дернул себя за вихор… и не волосы то он уже вытягивал из головы, но белесую нить!
– Прилежные! Податливые! Ползучие! Приятные нам, ненавистные врагам! Оплетем и перевяжем! Свяжем, высосем, откинем!
Ансельм нахмурился, ухмыльнулся, потом расслабив мышцы лица, продолжил говорить:
– Шорох прав. Прилежные и податливые. Есть Великая Паутина, архонт, Анкарахада и Лаанхакада – это Ее центр. Анкарахада – вверху, Лаанхакада – внизу. Но все паутины, малюсенькие или соразмерные каньону, океану, или даже бесконечности, в представлении человека, к чему–то да крепятся, верно? Загустевший, клейкий сок, ставший основой всех миров, всего Пространства, берет свои начала–нити, в том числе, и из Путаницы.
– Ого! И что? – выдохнул я.
Мне было интересно слушать Ансельма. Такие разговоры я люблю.
– Праматерь – Бог. Она – Вседержитель. Ее Великая Паутина «везде». По Ее указанию Путаница может оказаться в любой точке Бытия – в прошлом, настоящем, или в будущем. И ее владелец – вместе с ней.
– Значит, я могу, ну, предположим, перенестись лет на триста назад, да? Как «ей» надо сказать? «Путаница, поверни годы вспять и доставь меня туда–то, туда–то?» – взволнованно воскликнул я. – Какой шифр–слово? Или подоплека в чем–то другом? В иных спиритических манипуляциях? В каких?
Подержав глаза закрытыми, Ансельм ответил:
– Рифф ведомо твое страстное влечение. Твоя жажда изменения. Она одобряет это. Спрашивая меня, мой король, ты думал о своих родителях. Ты хочешь защитить их. Чтобы они остались живы. Чтобы их не убили в твой день рождения, тридцатого Солнцецвета.
– Именно так, – не стал отнекиваться я. – И?
– Для Путаницы нет преград! Нет заслонов и стен! Для нее – все дыры, а дыры – это входы и выходы! Лазы, проходы и отверстия! – возгласил Шорох, наматывая на локоть свою нить (со стороны это выглядело жутковато). – Путаница была предназначена для Кьюбирга! Для первого Ею выведенного арахнида с двадцатью лапами! Я книгочей Праматери! Я знаю! И для Бланзинсайруса! Для второго ее паука с черными клыками! Для архонтов древности! И для тебя тоже! Но меньше! Куда в меньшей степени! Не так, как для Кьюбирга, и не так, как для Бланзинсайруса! Ты – архонт Дома Шелка, ты король Анкарахады и Лаанхакады, но ты «казус», не арахнид, не «прядильный» и тебе не посильно проделать с Путаницей «то», что было бы «необременительно» им – первенцам нашей Притязательной Рифф! Как ни крути! Как ни верти! Как ни прокручивай!
Когда Шорох замолчал, Ансельм произнес:
– Потенциал Путаницы – безграничен. И ей подвластно не только то, что ты желаешь. При определенных условиях… Хм. Так вот. Для нее нет ничего «непозволительного». Почему? Энергия. В ней лежит принцип созидательности Путаницы и ее взаимодействия с Великой Паутиной. Из энергии Большого Взрыва родились Сами Вседержители. А потом из энергии, из ее трения и распада, сформировались вещества – камень, вода, биомасса. Энергия – это первооснова. Она пластилин, из которого можно слепить власяницу, верстак, сандалии, кирку или мыслящую тварь. Путаница, Калеб. (зрачки Ансельма подернулись слезами обожания) через нее ты прикасаешься к своему Богу. И твой Бог может абсолютно Все. Загвоздка лишь в том, что ты, мой архонт, не настроен на Путаницу соответствующим образом. И ты не сумеешь, пока, сегодня, завтра, послезавтра, или через сто лет воплотить свою мечту в реальность.
Ансельм рассеянно махнул рукой.
– В принципе, это только мое мнение. Оно ошибочное, или близкое к правде. 
Меня била дрожь… Мама, папа… Я вас спасу! Я приду к вам! Я сам встречу тех… тех… мерзавцев на нашем пороге! И не будет ваших могил и меня ревущего подле них! Никто не отнимет вас у меня! Никто и никогда!
– Как? Как мне установить «такую», необходимую для «этого», связь с Путаницей?!
– Калеб, ты архонт – повелитель всех пауков всех Вселенных, но ты, как и я, всего лишь человек, – улыбнувшись, сказал Ансельм. – Чтобы ты возник в прошлом, подле своего дома, где ты жил с дорогими тебе людьми, твоего я, твоей нынешней энергии–формы – не хватит. Попытайся, конечно, хотя бы для собственного успокоения, отдать Путанице приказ вклинить тебя в уже «свитую» Паутину. Но, мне кажется, это будет сравнимо с тем, как если бы пробовать воспламенять мокрую тряпку от еле тлеющего уголька.
Ансельм обхватил пальцами подбородок.
 – Сейчас твои «возможности» несущественны, мой король, но Праматерь нашла в тебе «ресурс». Она раскрепостила его, настолько, насколько это было допустимо, так чтобы он сразу не погубил тебя. И этот ресурс, это пламя, цветок, если угодно, будет произрастать в тебе и крепнуть.  Да, почему бы нет? Гипотетически, когда–нибудь, ты будешь готов свершить задуманное. Ты перенесешься на землю прошлого и предотвратишь гибель своих родителей.
Надежда! Шанс! Ха–ха! Рифф! Вот это награда! Да я в лепешку расшибусь ради мамы и папы! Я стану самым могучим архонтом! Я подчиню себе все тайны Путаницы и Анкарахады, только бы увидеть их вновь!
– Для Рифф нет ничего сказочного! Ничего невыполнимого! Служи нашей Грозной Праматери! Служи Ей, о король! Служи Ей и Анкарахаде честно! И тогда Она одарит тебя так, как ты даже себе не представлял! Ни во сне, ни наяву! Ни за их пределами!
– Я твой смиренный жрец. Твой священнослужитель в Доме Шелка. Я, как и Бракарабрад «Обрядом Нити», и как Шорох, произволением Рифф, прилеплен к тебе, Калеб, через Путаницу. Праматерь вложила в меня заветные словосочетания. И я проговорил их в ту самую секунду, когда Она сказала – «пора». В Анкарахаде нет солнца, и нет луны. Впрочем, дни и ночи здесь тоже сменяют друг друга. С того момента, как ты стал архонтом, в Анкарахаде минуло всего два полных дня.
– А для меня пару месяцев или около того…
– Рифф не только строга, но и милосердна. Она раздвинула для тебя шоры времени, чтобы ты смог порешать на земле свои дела…
Я кашлянул в кулак, едва не ляпнув, что как раз таки хлопот у меня еще полон рот! Перечислить? Если только про себя; Эмилия с ее потерянной красотой и Светоч! Принц Фабиан в застенках Вестмарки! Война в Соединенном Королевстве за престол! Пышущая ненавистью ко всему Миру Эмириус Клайн! Какой–то загадочный Великий Враг Ураха и предостережение Фарганорфа! Конец Уговора Предков, моей службе перед родом Темных! Секрет Освальда Хайдерсона, того, где находится Энигма с заснувшим в ней Квилем Лофриндвалем, почти в моих руках! Эшли Шторм и Парабелла томящиеся в Червонном Капище! Живые! Ну и всякое «на вторых ролях» – Грешем, Хельберты, кольцо Буля Золотобородого – оно же весть Дунабару о смерти его сына Дурнбада, Ригель, заточенный в бутылку! Разве у меня еще мало забот? А мой замок? Мой Шато? Что с ним и его домочадцами? С Птикалем, Катубом, Марципаном, Тиной, Пимином Бои, Суптоной и прочими? Неизвестность их судеб пронизывает мое сердце мириадами иголок! Добралась до них Десница Девяносто Девяти Спиц или нет? Каролина Дельторо – вообще отдельный разговор. Ради нее я должен выжить, вот во что бы то ни стало! Сирота без отца. Альфонсо, я клянусь тебе, я не дам ее в обиду!…
… – Наветом Праматери, я «обратился» к Путанице. Она откликнулась и «вынула» сюда свою проекцию. Тогда к тебе, в Гривирдан, пришел Бракарабрад, а ты перенесся в Анкарахаду.
– Призрак! Фантом! Оригинал Путаницы, сама Путаница, при тебе, при тебе! И только!
Подняв брови ко лбу, Ансельм поводил головой туда–сюда, размяв так шею.
– Как я понимаю, во всем должен быть баланс. И в Великой Паутине тоже. Повторю, твоя победа над Укулукулуном произошла в Анкарахаде позавчера, но для тебя, на земле, прошел не один и ни два дня. Каково? А? Теперь Рифф устраняет специально созданный Ею Парадокс. Но так, как это нужно Ей, а значит и нам. Как бы мне попроще все это объяснить… Из Вселенной, у Анкарахады, Праматерь изъяла отрезок времени. Назовем его «Замершие Минуты». Из–за этого «изъятия» произошел сдвиг Вселенной. Ее ход, Ее хронологический ряд, был нарушен.
– Звучит опасно.
– Конечно. Вселенная Сама Себя регулирует и строит. Поэтому всякое вмешательство в Ее, хм, самоорганизацию, скажем так, рискованно.
– У меня есть книга – Первоначала. Тролль ее разберет, кем она написана, человеком или нет. В общем запутанная и необычная. В ней вскользь упоминается, что может быть с Вселенной, если шутить шутки подобного масштаба. Ничего хорошего.
–  И вместе с тем, речь–то у нас идет о Рифф. О Той, кто видит всё и знает, что и когда нужно сделать, чтобы не допустить такую катастрофу.
Ансельм улыбнулся одними губами.
– Так что слово «шутки» тут неуместно.
– Что же Она предпримет?
– Подробности, инородец! Предоставь их своему архонту! И побыстрее!
– Прямо сейчас Рифф перетягивает Временную Ось в обратном направлении. Она буквально втискивает в Нее прибранные ранее Замершие Минуты Анкарахады. Пространство напряжено, Оно рвется, дестабилизируется. Мы не ощущаем этого, однако, это происходит. Когда Временная Ось будет укомплектована Замерзшими Минутами, то… так как, по сути, дни–то уже «прошли», Праматерь сможет распоряжаться ими по Своему усмотрению. Через меня Рифф молвит следующее; для жителей земли и Анкарахады – разных Рукавов Вселенной ход времени останется прежнем. Для всех, кроме тебя, Калеб. Помещая Замершие Минуты в Петлю Времени, Праматерь в каждой упоминает твое имя.
– Что это значит? Это упоминание меня в Замерзших Минутах?
Ансельм склонил подбородок к груди.
– Чтобы ответить на этот вопрос, я должен задать тебе свой, мой король. Позволишь?
– Слушаю. 
– Бракарабрад сообщил тебе, что ты не можешь оставаться в Анкарахаде столько, сколько захочешь? – полюбопытствовал Ансельм.
– Он упомянул об этом.
– Есть Законы, и есть Инструкции, утвержденные Смертью и Девяносто Девятью. Они применимы ко всем мирам и Планам, и к Великой Паутине тоже, разумеется. Анкарахада – это истинное бессмертие арахнидов. Эта вотчина принадлежит только им. А ты «не паук» и главное – ты живой. Анкарахада – не для тебя. Она под запретом. Договоры Демиургов, всех Девяносто Девяти – незыблемы, но Рифф настолько сильна, что может влиять на Их исполнение. Рифф постановляет – ты волен прибывать в Анкарахаде. Но только один полный день. Если ты задержишься в Рае Праматери дольше, чем тебе дозволено, то ты сгоришь в Нем.
Заметив недоумение на моем лице, Ансельм добавил:
– Не только Замершие Минуты пока еще вносят разлад во Вселенную…
 – Праматерь их заклеит! С этим не будет осложнений! – вставил Шорох.
… – но и ты сам, твое присутствие в Анкарахаде. Своим «я» здесь, отсюда, ты расшатываешь Метафизические Столпы, нарушаешь Правила Демиургов. Я думаю, что Они… что Они оскорблены Этим. Однако… Анкарахада – это, прежде всего, Царство Рифф. В Нем хозяйка только Она. Рифф поставила тебя Своим архонтом и королем. И ты останешься здесь вопреки Всему. Я думаю, что ставки очень и очень высоки, но Рифф… Она все предусмотрела. Иначе быть не может. Вседержители, если Кто–То из Них захочет «исправить неточность» Вселенной, «убрать» тебя из Анкарахады, будет иметь дело с Рифф! С Восьмой из Колеса Девяносто Девяти! Самой гордой, честолюбивой и яростной! Откинь свою робость, Калеб! Она презираема Праматерью! Ты – Ее, а за Свое Рифф уничтожит любого!
– Осторожность! Предупрежденность! Осмотрительность! Мы – твои пауки, твои прислужники, твои подручники – Ансельм, непородистый, дворовый, я и Бракарабрад будем напоминать тебе о времени! Шептать! Приклонять мысль к уху! Чтобы Рифф не лишилась Своего короля!
– Хорошо, что за меня есть, Кому постоять, но…
– Проявляй больше уважения, когда говоришь о Своем Боге! Не «Кому»! Рифф! – одернул меня Ансельм. Он весь скукожился, передернулся, а потом тихо сказал:
– Прости меня, король.
– Ничего, – откликнулся я.
– Я, наконец, могу ответить тебе на твой вопрос. «Что это значит? Это упоминание меня в Замерзших Минутах». Когда отведенные тебе часы в Рае Праматери иссякнут, ты, призвав Путаницу, воротишься домой и узнаешь, что для тебя, с той поры, как ты ушел, прошло не более мига! Таково исключительное всевластие Рифф! Ее метаморфоза, произведенная с Замершими Минутами!
Шорох фанатично завыл, а Ансельм сжал челюсти до хруста, так они обожали Рифф.
– И, после, вернувшись в Анкарахаду отдохнувшим, ты увидишь, что для нас, меня и всех твоих пауков твое отсутствие длилось меньше одной секунды! Это фокус от непревзойденного мастера! Сколько бы ты не был в иных Планах, в Анкарахаду ты всегда войдешь так, как будто и не уходил из Нее! И то же касается земли!
Ансельм резко оборвал свою речь, как бы прислушался, потом продолжил говорить:
– Вот, что тебе необходимо узнать. Только один единственный раз, после этого дня в Анкарахаде, Временная Петля будет «погнута». Потом Она выпрямится. Праматерь Ее поправит. Но этот сегодняшний «прогиб» перемотает время в твоем мире вперед. Это необходимо, так вырванные Замершие Минуты не навредят Вселенной. За твое отсутствие на Земле солнце сядет за горизонт три раза.
– Целых три дня?!
– А их могло бы быть сорок три или пятьдесят три! Или столько, сколько ты, архонт, скитался по земле после победы над Укулукулуном! Помнишь? – пискнул Шорох. – Рифф минимизировала, укоротила, сжала отрыв времени! Для тебя! Для тебя!
– Я волнуюсь за своих спутников, за Малыша Брюма и Фридлейф Аторэ. Я не предупредил Бракарабрада, как ему себя с ними вести… Они могут не поверить в то, что он мой друг. Особенно Брюм.
– Они будут спать! Грезить! Путешествовать по сновидениям! Ходить тропами сновидцев! Они сломлены, обметаны и перенасыщены колдовством Мира Тьмы! Мира Назбраэля! Вседержителя! Младшего брата Всемудрой Праматери! Из Колеса Девяносто Девяти! Из Круга Спиц! Твои приближенные, тебе приятные, воспрянут сразу, как ты покажешься в Гривирдане! Из Путаницы!
– Поразительно! – искренне восхитился я. – Ладно, раз по–другому нельзя! Но вот! Еще! А как я, находясь в своем Мире, буду узнавать, что уже могу вернуться в Анкарахаду? –  Что мой лимит времени, ммм, обнулен? Продлен? Что я не пришел в Рай Праматери раньше положенного срока? Я не хочу по глупому недосмотру обратиться кучей пепла!
–  Ты сам почувствуешь, когда в тебе появятся силы воззвать к Путанице. В этот момент твои глаза станут лазурными.
– Они будут жечь тебя, король, изводить и третировать! Будут звать тебя в Анкарахаду, и ты не сможешь отказать тому! – проскулил Шорох. – Небесный Взор – дар Праматери, но вне Ее Рая он губителен! Если ты застопоришься, если не откликнешься сразу, если пренебрежешь, то точно ослепнешь! Праматерь добра, но Она требует и притязает!
– Это навсегда? Я буду метаться между Землей и Анкарахадой?
– Тебя волнуют эти мелочи, король?
– Да. Есть ответ?
Ансельм насупился, размял кулаки, после чего выдохнул:
– Праматерь освободит тебя от ноши Небесного Взора, когда ты перестанешь быть архонтом. Однако и не отнимет его. Она научит тебя контролировать Небесный Взор. Ты сможешь являть в Анкарахаду так же на один день, когда… соскучишься по Ней.
– Другое дело!
– Ты долго ходишь вокруг да около, зеленоглазый Грэкхольм! Разжёвываешь и пережевываешь! Архонт все понял про Путаницу! Теперь нужно говорить о главном! О спасении Анкарахады!  – воспел Шорох.
– Не говорить, а показать, – поправил Ансельм Грэкхольм. – Позови, пожалуйста, Путаницу, мой король.
– Эм… Путаница, приди!
На моих коленях проступил абрис знакомой шкатулки.
– Путаница – твой проводник по Анкарахаде! Укажи ей точку, опору, пункт! И она перебросит! – довольно возопил Шорох.
– Куда мы отправляемся?
– Повели Путанице отнести нас к Серой Зоне.
Стиснув шкатулку двумя руками, я повторил то, что сказал Ансельм. Нитеобразная крышка плавно приоткрылась. Из ее нутра полился холодный желтоватый свет. Он дотронулся до нас и потянул на себя. Мгновение–вспышка… Перед глазами все померкло и проявилось вновь.
Я, Шорох и Ансельм очутились на возвышенности. Под нами расстилалась сероватая пустыня целиком и полностью, куда не кинь взор, запруженная какими–то толи статуями, толи манекенами, почти вплотную стоящими друг к другу. С высоты не разберёшь. По голубоватому небу пробегали разряды молний – то крупные, разветвляющиеся, то маленькие, но яркие. Однако никаких туч и признаков надвигающегося дождя я не заметил. Пахло чем–то странно–свежим, приятным. Мне показалось, что на самом горизонте, у моря, бушует вихрь.
– Пойдем вниз, поглядим, – позвал Ансельм.
Мы принялись спускаться по меловой круче. Используя посох, как упор, я ступал за ловким, словно кошка, Ансельмом. Шорох, отдуваясь, семенил позади нас. Я вдруг подумал – почему он не обернется пауком? Разве в естественном виде ему не будет проще преодолевать каверзы этого склона?
Мои рассуждения прервались, когда я, наконец, различил что же это все–таки за фигуры такие, усеяли собою все кругом. Арахниды… Миллионы каменных арахнидов! Но зачем здесь, в этом необитаемом уголке Анкарахады, кто–то установил такое беспрецедентное количество реалистичных изваяний?! Для чего тут находится вся эта инсталляция?! Или для кого? Для Рифф?
Добравшись до низа, Ансельм подал мне руку. Я спрыгнул и как зачарованный пошел меж рядов удивительных статуй. Огромные, средние и малюсенькие и почти с ноготок – все эти пауки, вытесанные из известняка, имели уникальную внешность и позу. Я шагал и водил носом туда–сюда, пока в растерянности не остановился подле частично осыпавшегося арахнида.
– Что это?
– То, что ты видишь, архонт, не скульптуры, – очень тихо сказал Ансельм. – Это настоящие пауки.
– Как?! Почему они тогда такие?! – не веря своим ушам, воскликнул я.
– Потому что их души ушли из Анкарахады. Их похитили. Их забрали, – полушепотом промолвил Шорох. – Они еще живы, многие из них. Вглядись. Они целы. Пока целы. Пока не разломались. Анкарахада не для застоя, Она для обновления. Эти пауки более не служат Анкарахаде и от того они разрушаются. Когда этот или тот арахнид опадет на землю – он погибнет безвозвратно. Бесповоротно. Он растворится во Вселенной, на горе нашей Праматери Рифф.
– Но как так–то?! Абсурд же, ну! Анкарахада есть Жизнь после Жизни. Вечная! Почему? Нет, ну почему? Ты, Ансельм, заявлял, что Праматерь за Свое уничтожит любого! Ты так сказал! Так почему Рифф допустила это со Своими слугами?! Почему Ее пауки умирают там, где Она отменила всякую смерть?! В Ее Доме! В Ее Анкарахаде!
– Ты должен кое–что понять, – подбирая каждое слово, промолвил Ансельм (он поводил указательным пальцем у горла, ослабив так давления шарфа). – Пауки отличны от нас с тобой, Калеб. Они мыслят иначе, двигаются иначе, общаются иначе. Все у них иначе. Пауки живут одним мигом. Мир до Анкарахады – это гонка выживания. Стремление. Охота. Горение. В своей подавляющей массе, арахниды быстро покидают Мир Живых, не успевая им хоть как–то насладиться или проникнуться. Однако прошлое – пустышка. В Анкарахаде оно тотчас забывается. Анкарахада – это страна, целиком и полностью населенная арахнидами. И по–настоящему, только попав сюда, пауки начинают вести счет своему существованию. Они знают, что Анкарахаду сотворила Рифф. Что эта их земля, и что ее нужно холить, лелеять и защищать. Рифф равновелика во всем, и Она не ограничивает волю Своих арахнидов. Праматерь настолько любит Свой Выводок, что некогда позволила ему самому менять Анкарахаду, созидать ее и видоизменять. Она отошла от Пряжи, предоставив паукам самим решать, каким будет их Дом. Рифф дала им «самостоятельность». Но где поступок – там и ответственность…
– Позволь отсюда вещать мне? – попросил Шорох у Ансельма.
– Продолжай, паук.
– Когда Праматерь наша Паутинная, подарила нам всю Анкарахаду, Она удалилась за Грань. Отшагнула. Оставила Свой трон. Уже тысячи лет он пустует. Рифф сделала это из благости. Ради нас. Чтобы мы смогли осознать себя вне Ее, как отдельные особи, личности…
– Что? Вы с Ансельмом говорите так, как будто при Рифф все пауки были словно тукнутые, не в себе. Что они не отвечали за свои действия.
Шорох грустно заулыбался.
– Тукнутые? Пожалуй. Рядом с Праматерью, забываешь обо всем на свете и хочешь только одного – смотреть на Нее, льнуть к Ней, проникаться Ею. Присутствие Праматери – это запредельная эйфория. Экстаз. Что–то невообразимо сладострастное. Дурманящее. Поэтому, да, мой король, ты правильно понял меня и Ансельма. Арахниды, на заре Анкарахады, растворяли в Праматери свою индивидуальность. Но не только ее… Иные из нас, и их число раз от раза увеличивалось, перенасыщались лучами славы Праматери. Они превращались в свет, которым впитывались под кожу Рифф. Наша Сиятельная Праматерь Сама того не желая стала поглощать Своих чад! Все больше и больше, больше и больше! Сонм Анкарахады стремительно сокращался, а сила магнетизма Праматери только росла! Мы теряли себя в Рифф и Ей это не нравилось. Она… Она… переживала за каждого из нас … так, как это может делать только Бог. В один из дней Она собрала всех арахнидов в Высоком Соборе и сказала, что более не может находится в Анкарахаде (Шорох плакал и говорил). Что если Она останется – это погубит нас, потому что никому нельзя долго жить подле Бога. Что теперь вместо Нее Сонмом будут править Ее архонты и Ее законы из Лемнискаты – Книги Всех Книг. Рифф вверила нам Анкарахаду. Ее будущее. С того момента мы, а не Она, и наши архонты Дома Шелка, короли, стали Щитом Анкарахады. Мы молили Праматерь вернуться к нам! Не отрекаться от нас! Мы кричали Ей, что лучше умереть, чем жить без Нее! Но, увы, с тех пор Ее глас могли услышать только архонты, избранные на Испытании…
– И все–таки я, недостойнейший, человек, видел Рифф, – благоговейно изрек Ансельм.
– Я тоже! Своими собственными глазами! Только мы втроем! Я, Бракарабрад и Ансельм, тот, что пришлый, вскормленный! О, как же Она прекрасна наша Звездоносная Рифф! Как бесподобна! Ее красоту не описать никакими словами! Я готов на все ради Нее! На все–е–е–е!
– Праматери известно обо всем, что происходит в Анкарахаде. Враг (Ансельм обвел рукой застывших пауков) хозяйничает в Ее Рае, как у себя дома. Да. Это ужасно. Но если Праматерь войдет в Анкарахаду, чтобы спасти Ее – может грянуть еще большая беда. То, что нельзя будет исправить. С того древнего времени притягательность Рифф умножилась стократ. Арахниды очень истосковались по Праматери, а значит появись Она тут – Анкарахада, весь Ее Сонм, преисполненный любви, без следа исчезнет в своем Боге. Коллапс. Взрыв. Я не знаю. Ты же, мой король, иное дело. Ты архонт Рифф. Ты в Ее ладонях. Ты Ее. Ты такой один во всей Вселенной. И как я сказал ранее, а ты, верно запомнил, за тебя, Рифф будет биться с Любым Вседержителем! Одна! Без страха! Но того же Она ждет и от тебя по отношению к Ней! Чтобы ты шел, и головы не опускал! Чтобы, если будет надо, ты отдал за Нее свою жизнь без сомнений и без колебаний!
Я, наверное, помрачнел, потому что Шорох выкрикнул:
– Не дрейфь, мой король! Рифф объявила Ансельму, что через тебя Анкарахада воспрянет в былом величии! А значит так и будет!
– В меня так еще никто и никогда не верил, – протянул я, переваривая все то, что мне рассказали.
– Рифф не верит, Она обязывает тебя, сделать то, что нужно сделать, архонт.
– Но все же, что тут произошло?
 – Тут уже все случилось. Теперь, мой король, давай отправимся к тому месту, что еще не стало Серой Зоной, – сказал Ансельм. – Вон туда, где тонюсенькая ниточка (брат Эмилии указал на небо) гуляет по небосклону.
– Хорошо, – кивнул я, предвещая что–то неладное. – Путаница, доставь нас к тому краю.
Вспышка–переход…
По моему приказу Путаница закинула нас еще выше, чем в первый раз, на гору.
Я бывал в десятках картинных галерей (и недавно, кстати, посетил в Осприсе любимую – Мазню–Возню имени Рамира Пятого Красного Голоса). Бродя по их залам и выставочным площадкам, посвященным трагизму и безысходности, я всегда подсознательно чувствовал, что художественная фантазия в русле черного мелодраматизма топорна и недальновидна, что она тычется в человеческую ограниченность, в людское представление о том, каким может быть Самый Ужасный Ужас. Злобный монстр на полотне желает только одного – кого–то съесть или убить, а морской вал – потопить и утянуть к беспросветному дну. Смерть в мазках кисти осязаема. Вещественна. В изображениях рисовальщиков, Она, приближающаяся, в лице определенного фактора или формы, вызывает у нас, предрасположенных к ассоциативному мышлению, смутную тревогу, а в реалиях жизни включает инстинкт самосохранения. Убежать, спрятаться, укрыться – таким будет нормальное стремление человека, встретившегося с обладателем окровавленных когтей или острозаточенных зубов. В обыденности для повального большинства смертоубийства и стихийные бедствия – это безумно страшно. Однако… что одним «невыносимо», иным будет «превозмогаемо». Некоторых из нас природа наградила гибкой психикой и железными нервами. Но и они, эти наши столпы внутренней непоколебимости, в обстоятельствах, выходящих за рамки логичности, дают трещину по всему фундаменту. Думая об этом, я подразумеваю апофеоз того Самого Ужасного Ужаса. Тот первобытный, Неописуемый страх, что проявляется в нас лишь в минуты галлюциногенного бреда и болезненного полузабытья. То траурное отчаяние, что эоны назад, воззвав запретными ритуалами к Предвечной Ночи, снискали наши примитивные предки у доморощенных костров. Тот трансцендентный, низвергающий в безнадежность Зов Бессознательного, что едва слышным эхом, доходит до наших восприимчивых сердец из потаенных глубин нашего «я». То, на что я сейчас смотрю, я бы назвал несуразностью и безумством, тем Самым Ужасным Ужасом из Космических Недр Непознанного.
Я постараюсь себе, для будущего анализа, хоть как–то охарактеризовать Это.
Гора, на верхушке которой я стоял, выпирала из плотного массива скал, как бы разрезая долину на две равные части. Пауков внизу было видимо–невидимо. Еще секунду назад, они, не ожидая ничего дурного, копошились в мраморных траншеях, закладывая каркас, какого–то небывалого по величине монумента… Я моргнул… Море, плещущееся у гряды, странно всколыхнулось. Издалека, по морским бурунам, к паукам беззвучно несся перламутровый ураган. Скорость его движения выходила за рамки разумного – захочешь, не скроешься. В мгновение ока он долетел до суши и... вот Тот Самый Ужасный Ужас. Вопреки всем законам природы, ураган не стал затягивать в себя изумленных пауков. Вместо этого он заключил их в непроницаемое кольцо и принялся насыщать облака какой–то белой взвесью. Небо пучилось, уплотнялось и ярилось дугами молний. Под воздействием поветрия, оно переиначивало свою текстуру, подменяло округлости угловатостями. Пространство заполнилось концентрированным ароматом чего–то непонятного (мыла?) Я вдохнул и выдохнул… И тут небо остекленело. Словно замерзшая минеральная вода, плывущая над головой! Это выглядело так сюрреалистически, что я аж открыл рот (наверное?). Потом громыхнуло так, что я едва не оглох. Небо треснуло, как зеркало от удара камня… Ансельм уволок меня под карниз… Вовремя! Дождь мелких осколков накрыл собою всю долину. Все арахниды, попавшие под стеклянный обвал, одномоментно превратились в статуи. А дальше… Небосвод почернел, и на нем проступили белесые, едва пульсирующие линии. Это Великая Паутина! Однако если на небесах воцарился полумрак, то в долине, наоборот, поселилось сияние. Тонкие, как фитильки, струи незамутнённого света пробивались из спин окаменевших арахнидов. Юля вокруг своих хозяев, они задевали друг друга, таким образом, сцепляясь в одно гигантское мерцающее лассо. Вобрав в себя все души пауков, лассо влилось в ураган, и, крутясь, на манер воздушного змея, полетело ввысь. А там и исчезло.
Затем ураган вернулся с небесной выси, обесцветился, ужался и подался обратно в сторону моря. Вон он был, и вот его уже нет.
– Что это было?! – обескураженно спросил я.
– Шторм Смерти. Один из десятков, что сейчас гуляют по Анкарахаде, – отозвался Ансельм, грустно глядя на окоченевших арахнидов. – И число их растет.
– Он вернется?
– Непременно. Но не сюда. Тут ему уже делать нечего.
Ансельм поднял кусочек «небесного стекла». К моему удивлению, он таял подобно льду. Крап. Крап. Крап. Там куда падали капельки грунт окрашивался в серый цвет.
– Видишь, мой король? Земля под твоими ногами теперь пепельная, не такая, как раньше. Она омертвела… (Ансельм поджал губы) – Сколько оттенков в мире? Их разнообразие поражает. Но «серый» принадлежит лишь Вседержителю Харо. Это Его вензель Порядка. И Штормы Смерти тоже Его рук дело. Теперь тут Серая Зона.
– А может, и нет! Почему сразу Харо? Мы не знаем этого! Рифф не открыла тебе эту тайну! – не согласился Шорох.
– Тогда расскажите мне все, что вам известно! – повелел я.
Ансельм и Шорох переглянулись.
– У нас есть только предположения, мой король, – вздохнул Ансельм.
– В Рае Праматери пауки получают бессмертие и вновь обретают вещественность, осязаемость, чувствительность, – начал Шорох. – Штормы Смерти бродят по нашей Анкарахаде. Они грабастают нас, наши души, и отправляют их за грань Великой Паутины. Куда – не ясно. Ансельм, пришлый, принятый, думает, что эта пыль (Шорох кивнул на посеревшую долину) свидетельство того, что во всем виноват Харо! Что Он, изводя Анкарахаду, так упорядочивает Вселенную. Потому что все с лапами, все со жвалами, с жабрами должны принадлежать Ему, Харо! Что Харо копил силы, ждал, подсиживал, пока архонты Анкарахады не обмельчают, не выродятся! А затем напал! Чтобы взять Свое!
– Куда попадают такие, как мы с тобой после смерти? – промолвил Ансельм. – Либо в Мир Тьмы, либо в Мир Света. А куда те, кого люди называют животными и насекомыми?
– В Серединный Мир.
– Верно. Туда. Рыбы, птицы, звери, да все, кроме арахнидов. Это всегда вызывало гнев Харо. Это дисгармонировало Его. Ниша пауков в Серединном Мире – пустует. Так статься, что дисбаланс Вселенной достиг своего апогея и то, что мы видим в Анкарахаде – это его следствие.
– Ты гадаешь, но не разгадываешь! Разглагольствуешь, но не предлагаешь! – опять мотнул подбородком Шорох.
– Мне казалось, что Харо уважает Рифф, – сказал я. – Он даже некогда хотел отдать Праматери Ее любимца Кьюбирга, помещенного Смертью в Серединный Мир!
– Но Сотая воспротивилась тому, – проворчал маленький Шорох.
– И Рифф уступила, – осторожно произнес я. – Кьюбирг не покинул Серединный Мир.
– Кто мы такие, и даже ты, архонт, чтобы рассуждать над тем, почему так вышло? – сдержанно откликнулся Ансельм. – Смерть – Сотая. Она вне Круга Девяносто Девяти. Она – Замыкающая и Сама по Себе. Она могущественна, бесспорно, но стоит ли Ее сравнивать с Праматерью? Ставить на одну планку с Наисильнейшим Вседержителем? Нет, нет и нет! Я убежден, что Рифф, захоти Она того, сокрушила бы Смерть (я почему–то сразу припомнил то, как Нолд Темный сказал мне, что Смерть разорвала Юкцфернанодона на Богов–Идолов, когда Тот пошел сражаться против Нее. Ммм, наверное, дальше лучше не думать об этом), но, возможно, что это бы разрушило всю Вселенную. Рифф могла пожертвовать Кьюбиргом и Бланзинсайрусом, чтобы спасти Все миры. Ведь погибни Смерть, то к чему бы это привело?
– К бессмертию, – скривился я. – Про Харо и Штормы Смерти более–менее мне ясно. Тут у нас только прикидки и откуда копать в сторону правды – пока наметок нет.
Я поглядел на Шороха.
– Однако, честно, у меня все смешалось в голове! Путаница! Анкарахада! Замершие Минуты! Рифф! Аааа… Кьюбирг! Бланзинсайрус! Про последних. Еще раз про них. Кто они? Я читал во все тех же Первоначалах, что Харо взял Кьюбирга – первенца Рифф к Себе в Серединный Мир. После этого инцидента, чтобы такое больше никогда не повторилось, чтобы пауки всегда были при Ней, в безопасности, Праматерь создала Анкарахаду. Так? Затем на Максигалдоре от Укулукулуна, я услышал уже другое, что Кьюбирг и Бланзинсайрус не дожили до Испытания. Мол, Кьюбирг был первым архонтом, а Бланзинсайрус «отмеченным», и что Путаницу Праматерь предназначила для них. Где истина?
– Я хронист Праматери! Я книгочей! Я расплету всю паутину перед тобой, мой король, и покажу все ее складочки! – просиял Шорох. – Кьюбирг – родоначальник всех пауков. Перед уходом из Анкарахады, Рифф поставила его Своим архонтом над всеми арахнидами. Он долго и мудро правил в Рае Праматери. Но быть архонтом – значит гореть во Имя Ее. Кьюбирг стал умаляться, и тогда Рифф показала Сонму «отмеченного» Ею – Бланзинсайруса. Дар Праматери – Путаница предполагалась победителю. И Бланзинсайрус, и Кьюбирг проведали, где она находится раньше Испытания. Путаница – это оружие, энергия. Она – провокатор и усилитель потенциала. Кто слабый, не хитрый, чахлый, застенчивый, блеклый – тот не попытается добыть себе преимущество перед состязанием. Те архонты были не такими, а Бланзинсайрус, хоть и отмеченный, по великой чести к «ним» причисляется. Они устремились за Путаницей в Моток всех Мотков, в Гамбус. Этим воспользовалась Смерть. Она отловила Кьюбирга и Бланзинсайруса, когда те оставили Анкарахаду. Смерть укутала их в Ночной Плащ, замотала в Неразрывную Простынь, и назло Рифф выбросила в Царство Харо. Распределила их по своему Укладу.
– Получается, что Смерть, по сути, может сцапать любого паука? – вопросил я.
– Лично? Если Праматери не будет рядом? Сама – наверное, да, Ее арбитры – нет, – пробормотал Шорох, ковыряя ботиночком лунку в земле.
– Смерть сделала «так» всего один единственный раз. Никогда после этого, Она не трогала арахнидов Праматери. Уверен, что Рифф Ее приструнила, – сумрачно процедил Ансельм.
– Жестко! Сурово! Прямолинейно! Она точно прижала Смерть к стенке! Запретила Ей «такое»! – убежденно добавил Шорох.
– Тут есть над чем подумать, – произнес я.
– Это всего лишь первая часть Проблемы, – отметил Ансельм.
– Первая?
Шорох щелкнул пальцами у моего пояса.
– Вторая – вот здесь.
И тут я обнаружил, что рядом с ножнами Альдбрига, на витиеватой серебристой цепочке, висит ранее не примеченный мною, длинный оранжевый ключ! Он был очень красивым, переливчатым. Я аккуратно потрогал его – на ощупь шероховатый, теплый. В нем чувствовалось потаенная мощь.
– При тебе, мой архонт, Ситри – ключ от Анкарахады, – отчеканил Ансельм. – Достояние Рифф. Аспект Ее силы. Святая святых всех пауков всех Вселенных.
– Печаль! Крах! Разруха! Потому что Бицфу не у тебя! Он у Бангравейса! У Мятежника! У страшного сына нашей Праматери! – истерично провыл Шорох. – Теперь Лаанхакада может быть открыта! В любой момент! За это Рифф осудила Укулукулуна! Вытеснила его! Смела! И поставила архонтом тебя! Чтобы ты вернул Бицфу, пока не стало слишком поздно!
– Скажи Путанице отнести нас к Вратам Проклятых.
– Название этого места говорит само за себя? – буркнул я.
– О чем это ты? Только ртам дано говорить! – изумился Шорох.
– Архонт шутит.
– У–у–у–у.
– Путаница неси нас к Вратам Проклятых.
Шкатулка повиновалась. Окруженные светом Путаницы, мы через секунду возникли в пустоши, на одиноком мраморном помосте, подле вращающейся сферы, чем–то смахивающей на гигантскую астролябию. Под хитроумным устройством, в его центре, на серебряной подложке, находился люк с резной скважиной. Вокруг люка (над ним) по металлическим движущимся орбитам астролябии, кружились шестеренки. Две шестеренки – самые маленькие, войдя в нужные пазы, уже лежали на подложке и бездействовали, а еще шесть, звякая и скрежеща, хаотично крутились по своеобразному воздушному лабиринту. Их насечки то заходили в выемки, то выходили из них, то сцеплялись между собой, то расцеплялись, чтобы потом вновь соединиться. Я обратил внимание, что сейчас в скважине безостановочно вертелся большой, соразмерный двери ключ, вставленный с другой стороны люка (внизу) Врат Проклятых.
– Мы у Врат Проклятых, – печально поведал Ансельм. – Еще недавно все восемь затворов – «Тарзусов» бегали по своим осям, храня покой Анкарахады. Теперь, как видишь, их осталось всего шесть. Бангравейс, не покладая рук, трудится, над тем, чтобы подобрать к Тарзусам нужную комбинацию поворотов. Но, даже имея Бицфу – ключ от Лаанхакады, он продвигается очень медленно. Потому что шифр к Вратам Проклятых составляла сама Праматерь.
– Медленно, но неукоснительно, – внес корректировку Шорох. – Бангравейс уже добился успеха. Два Тарзуса стоят в своих позициях. Еще шесть препятствуют Бангравейсу. Однако и они, неизбежно, замкнуться на себе. Когда это произойдет, Врата Проклятых распахнуться и в Анкарахаду хлынет Сонм Лаанхакады – отверженный, лиходейский, ненавидящий и не почитающий Рифф! Бангравейс хочет разрушить Анкарахаду! Сжечь ее дотла! Стереть в порошок! Сесть на трон Праматери и смотреть с него на учинённое пепелище! Сонм Лаанхакады – бесконечно велик (Шорох глянул на меня исподлобья), устоим ли мы, мой король?
– Я не…
– Архонт, не надо! Пожалуйста, не произноси этого! Рифф слушает тебя! – взмолился Ансельм, заламывая кисти рук. – Ты архонт! Ты наша непоколебимость! Наша надежда! Наша вера!
– Сонм Анкарахады сильнее. Мы устоим, – кое–как выдавил из себя я. – Как думаете, сколько еще у нас есть времени? Когда Бангравейс отомкнет последний Тарзус?
– Сложно сказать. День, два, неделю, или месяц, – откликнулся Ансельм, буравя меня глазами–изумрудами. – Ныне мы стоим на самом краю Гибели.
– Ты должен отвести опасность от Анкарахады, мой король! Отобрать у Бангравейса Бицфу! – объявил Шорох.
– Как?!
– Небо уже давно светлое, – обронил Ансельм.
За всеми этими животрепещущими разговорами и перемещениями по Анкарахаде, я упустил то, что почти минул целый день!
– Тебе пора возвращаться на Землю, мой король! – согласился с Ансельмом Шорох.  – Чтобы не оплавиться! Чтобы не обгореть и не обуглиться!
– Ладно, я не прощаюсь.
Бросив взор на Врата Проклятых, я сказал:
– Верни меня назад, Анкарахада!

Глава 7. Умный волк за стену не полезет

Вынырнув из Путаницы, я нос к носу столкнулся с Бракарабрадом. Отшельник Серебряной Росы, до этого преспокойно сидевший на вздутом корне, некогда пробившимся из недр земли, от неожиданности завалился на спину.
– Ох!
– Вот и я, – улыбнулся я, помогая Бракарабраду подняться.
Кое–где горели странной формы волшебные свечи – наверное, Бракарабрад прихватил их с собой из Анкарахады.
– Мой король, без тебя тут все было тихо, – поведал мне отшельник Серебряной Росы. – Твои друзья (Бракарабрад указал на заботливо укутанных в паутинные одеяла Брюма и Фридлейф) все так же спят.
– Ансельм пообещал, что они должны проснуться, когда я вернусь.
– Это так.
– Спасибо, что присмотрел за ними!
– Это была честь для меня, архонт!
Отшельник Серебряной Росы поклонился, а потом, аккуратно положив единственную руку на мое плечо, повернул меня чуть вбок.
– Пока ты находился в Анкарахаде, король, я бродил по этой пещере. Осматривал ее и выискивал скрытые туннели, через которые враги могли бы внезапно напасть на меня. Проушин тут хватает. Некоторые завалены, иные накрепко оплетены подземными клубнями. Однако, вон там, если приглядеться, есть необычная расселина. Она появилась здесь, как мне кажется, из–за землетрясения, когда эта обитель уже опустела. Если извернуться и втиснуться в расселину, то окажется, что это штольня, и она ведет на поверхность.
– Это чрезвычайно ценное наблюдение! – с признательностью в голосе, промолвил я.
Бракарабрад засветился призрачными огнями.
– Рифф призывает меня в Анкарахаду, архонт! Я буду с нетерпением ждать нашей новой встречи!
Шкатулка с иероглифической вязью, которую я все так же сжимал в кулаке, приоткрыла свою крышку.
– До скорого! – крикнул я.
Бракарабрад, обернувшись световым лучом, влился в Путаницу.
Я поднес шкатулку к глазам, после чего произнес:
– Покинь меня.
Путаница утратила вещественность. Заколыхавшись на ладони белым дымом, она, спустя миг, с дуновением сквозняка, полетела в беспроглядные недра Гривирдана. Я потянулся, помахал руками туда–сюда, потом умастился на тот же самый корень, на котором недавно восседал Бракарабрад.
Подперев кулаком подбородок, ожидая пробуждения друзей, я, посматривая то на фитили свечек, то на хороводы теней, рожденные их светом, принялся размышлять над всем тем, что со мной произошло за последние дни.
Итак. Я, расставшись с Серэнити Темной, Салидасом Аторэ, Фарганорфом, Аской и Тенью, пытаясь с помощью Круга Призыва разузнать дорогу к Вестмарке, повстречался с суккубом Сол’Фимитриэль. Она сообщила мне, что хитрец Бингс Флаерс попался на крючок. Прекрасно же, ну? Втянув в авантюру Фридлейф и Брюма, я и Софи бросились ловить чокнутого мага. Ага. И сами угодили к нему в силки. Никогда нельзя недооценивать колдунов! Особенно тех, что владеют уникальными артефактами, такими, к примеру, как Мелиса! Лишь благодаря везению, не погибнув в столкновениях с участниками «Пока тикает минутка» и в репликации битвы Сотня Ножей, я, добравшись до Бингса Флаерса, в последний момент кольнул его Гадюкой. После чего он, Софи, и Глимус, сцепившиеся, словно разгневанные кошки (плюс душка Ограбэр) исчезли из Гривирдана. Куда? Кто же их разберет. Может уже и нет их в нашем мире или, что звучит правдивее, их «вообще» больше нет – прикокнули друг–дружку. Да? Прихлопнул Бингса Глимус или та же Сол’Фимитриэль. Или, наоборот, Бингс всех перечекрыжил и дал ходу в неизведанные дали. Хотя вряд ли так. Безымянный, склабился и потирал ладошки, отдавая мне ядовитую Гадюку. Чувствую, что уколотый Бингс Флаерс, если сейчас и жив, то лежит пластом и тяжело болеет, и явно не насморком. А Мелиса? Ну, она по–прежнему у него, либо отошла к Глимусу или к Сол’Фимитриэль. Опасное кольцо Мира Тьмы меня никак не касается, поэтому тут, в этой истории, я ставлю точку. Финалом же всему будет для меня сведенья от Безымянного. Тролль упомянул, что как только Бингс получит отравленный приветик, то у него засветится специальный камень, настроенный на Гадюку. Поэтому доказывать мне ничего не придется. Это хорошо. Здесь у меня теперь все схвачено–подхвачено.
Потом Анкарахада.
Штормы Смерти рыщут по Раю Праматери, отправляя пауков куда–то за барьер Великой Паутины. У кого могло бы хватить смелости, нет, лучше сказать безумства, так бесчинствовать в Царстве Рифф? Только у Вседержителя. Шорох и Ансельм грешат на Харо. На то, что Он забирает арахнидов к Себе в Серединный Мир, восстанавливая так Космическую Гармонию. Но так ли это на самом деле? Где–то спрятан подводный камень. Думай, Калеб, думай! Может Харо и причастен к Штормам Смерти, однако наслал ли Он их на Анкарахаду по Собственной воле? Нет. Харо, вот в тех же Первоначалах, где черным по белому написано, всегда с почтением относился к Своей «сестре»! Он – Абсолютный Порядок. В Нем нет подлости. Если бы Харо желал отобрать у Праматери Ее пауков, то Он попытался бы сделать это в открытую, не таясь! Еще в Эру Предтеч! Нет. Нутром чую, что на Харо «надавили». Сотая из Круга Девяносто Девяти? Других кандидатов на роль манипулятора у меня нет. Смерть долго ждала Своего часа. И дождалась. Наверняка все началось с малого. С какого–то незначительного события, которое, со временем, по попущению или недосмотру, переросло в огромную проблему. Ведь, хоть лопни, а Штормы Смерти ни с того, ни с сего в Анкарахаде появится не могли! Тому нужна была весомая причина! Прецедент! Почему вышло то, что вышло? Пока это всего лишь риторический вопрос. Впрочем, как только я отыщу ниточку, ведущую к истокам беды, он утратит свой спекулятивный статус.
Опять–таки, если Штормы Смерти – это апофеоз каких–то неочевидных (пока) закономерностей, то история с Укулукулуном – потеря Бицфу – для меня полная загадка. Как «такой» могущественный архонт буквально прозевал «такой» важный ключ? Как Укулукулун допустил «то», за что Праматерь обрекает на Испытание? Я видел, каков он был из себя. Спесивый, честолюбивый, надменный, жестокий. Укулукулун скорее бы вскрыл себе вены или выколол глаз, чем лишился бы атрибута, подчеркивающего его незыблемую власть над Анкарахадой. И, эти «и», уже некуда совать, и как же тогда Бицфу оказался у Бангравейса, коснеющего во мраке Лаанхакады? Сам по себе? Смешно. А мой… (Я поглядел на свой живот – никаких ключей на моем поясе не было) Ситри, видимо, проявляется только в Анкарахаде. (Я почесал горло) Факт есть факт, Бицфу у Бангравейса и мне теперь надо отобрать у него… ключ. Любопытно, кто бы кому нащелкал – Дроторогор Бангравейсу или Бангравейс Дроторогору? Насколько Бангравейс матерая перечница в Мире Перечниц? Что–то мне подсказывает, что перца в сыне Праматери хватит не только на меня – вот на миллион таких, как я – другое дело!
Малыш Брюм зашевелился. Он широко зевнул, перевернулся на бок, а потом открыл глаза. Недоуменно хмурясь, рыцарь–плютеранец сперва потянулся за своим молотом. Вооружившись Колотушкой и тем успокоенный, он, встретившись со мной взглядом, сказал:
– Меня сморило!
– Не только тебя.
– Где светящиеся фигуры? Где маскарадный праздничный брат?
– Они все пропали. Остались только мы втроем.
Брюм без всяких нежностей затормошил Фридлейф.
– Вставай, худой щуплый брат!
Рука эльфийки метнулась к кинжалу. Лезвие коснулось подбородка рыцаря–плютеранца. Одно нажатие и… Окончательно придя в себя, Фридлейф убрала кинжал обратно в ножны – так же быстро, как и достала.
– Я, что?! Тоже вырубилась?! – ужаснулась воительница луны.
– Да, как и предупреждала Сол’Фимитриэль. Вы не пили Бодрос, после Вихревого перелета в Дымке, и потому уснули, – отозвался я.
– Хочу есть! – оповестил Малыш Брюм.
Фридлейф между тем, отряхиваясь, стала спрашивать:
– Сколько я проспала? Что со всеми случилось? Куда подевался Лузановиэль Аторэ и Грихцирн? А демонесса? Ее убили? Кто в итоге победил? Эльфы? Где твой Бингс Флаерс, из–за которого мы сюда притащились?
– Это целая уйма вопросов, – вздохнул я, извлекая из сумки скатерть «На любой вкус». – Если по порядку то, спали вы с Брюмом семьдесят два часа. Ну или около того…
– Ты оговорился?! Скажи, что ты оговорился! – опешила Фридлейф.
– Когда обед, братья?!
– Держи хлеб, сейчас еще будет сыр и сосиски.
– Поедим и выдвигаемся! За моим братом Фабианом, который станет для меня моим третьим новым отцом!
– Все верно.
Передавая еду и поглядывая то на рыцаря–плютеранца, то на эльфийку, я принялся рассказывать о том, как мне довелось поучаствовать в сражении Сотня Ножей, о подлом Глимусе, изворотливом Бингсе Флаерсе и его Ограбэре, о Софи и заклинании Тьмы, усыпившем их (Брюма и Фридлейф), об Анкарахаде, Ансельме, Бракарабраде, Шорохе и Замерзших Минутах Рифф.
Уяснив для себя дальнейший ход событий (идем за Фабианом), Брюм уминал бутерброды и запивал их горячим чаем. Мой монолог его не занимал. Для него было все ясно – он очнулся, он здоров, он готов продолжать путешествие. Фридлейф же, в отличие от Брюма, слушала меня с нескрываемым интересом. Погруженная в рассказ, она отщипывала от краюхи хлеба маленькие кусочки или водила пальчиком по ободку кружки. Когда я закончил говорить, Фридлейф накинулась на меня с уточнениями – «Получается, что ты, а не Лузановиэль Аторэ, в конце концов, победил Грихцирна?», «Вилисилиэна обещала присматривать за тобой?», «Мог ли Бингс Флаерс, используя Мелису, случайно телепортироваться в Мир Тьмы? Это интересно», «Твой Бракарабрад умер еще в Гамбусе. Неужели Путаница может переносить мертвых к живым? Только пауков? А людей?», «Как Ансельм попал в Анкарахаду, если он человек? Ансельм принадлежит Ураху или Назбраэлю. Их Мирам. Если тут аналогия с тем, что пауки не отходят в Серединный Мир Харо? И следом, те из нас, кто при жизни обрел Небесный Взор – они воплотились в Царстве Рифф или у Всеотца?», «Арахниды, не выдерживая Идеал–Пламень Праматери, гибли в Анкарахаде еще до Штормов Смерти. А просто так, от бесконечно тянущихся лет, души арахнидов ломаются? Если да, то, сколько сейчас в Анкарахаде осталось пауков видевших Рифф воочию?», «Замёрзшие Минуты – это парадокс пространства–времени? Через сколько–то дней Путаница позовет тебя в Анкарахаду. Ты покинешь Землю, и сразу же вернешься на нее. А в Анкарахаду ты войдешь, как и не уходил. Значит ли это, что ты есть во всех моментах будущего? Что то, что только произойдет, в реальности – уже произошло?»
… и все в таком же духе. Стоит признать, что почти все вопросы Фридлейф я оставил без ответа.
… – Не знаю, – в очередной раз устало сказал я.
Пошевелив заостренными ушами, эльфийка промолвила:
– Мой брат прав. Рифф могла выбрать для Испытания любого паука. Но Она, вопреки всем Своим укладам, указала на тебя. И ты занял место Укулукулуна. Для чего? Чтобы посмотреть на положение вещей под другим, несвойственным для арахнидов, взглядом. Что–то тут есть такое, что ускользает от нас… Какая–то маленькая, но важная деталь.
– Посоветуешь мне что–нибудь?
– Я наелся! Пойдем! – гаркнул Брюм.
– Я бы все подвергла сомнению.
Фридлейф пожала плечами.
 – Как я поняла, пауки безоговорочно доверяют своим архонтам и преторам. Однако Укулукулун свернул на кривую дорожку. Почему? Ведь у него все было – власть, уважение, несметные богатства. Я бы попыталась разобраться, почему он бездействовал, когда в Анкарахаде заварилась вся эта кутерьма. Это его личное предательство по отношению к Рифф? Или Укулукулуна так ловко подставили, и он стал жертвой обстоятельств? Держу пари, что твой предшественник, если бы мог, сохранил бы Бицфу у себя. Но что–то помешало ему (Фридлейф оправила локон волос). Тут все очень запутанно и всякое может быть.
– Спасибо, – кивнул я. – Я непременно обсужу это с Шорохом или…
– Ты полагаешься на них. И на Ансельма, и на Бракарабрада, и на Шороха, – перебила меня Фридлейф. – Правильно ли это? Вдруг кто–то из них замешан в бедах Анкарахады?
– Глупости, – не согласился я. – Кто? Бракарабрад у меня в долгу за спасение его дочери Пастасарамы. Шорох – на Суде Всех Преторов рисковал своей головой, обвиняя Укулукулуна в измене к Анкарахаде. Кстати, архонт едва не убил его. Что касается Ансельма – то ты просто не слышала, как восторженно он отзывается о Праматери. Все его существование подчинено одной цели – служению Рифф.
– Фанатик, – фыркнула Фридлейф Аторэ.
– Хватит лясы точить, братья! Фабиан не с нами! А должен быть с нами! – рыкнул Малыш Брюм, хватая меня за башлык и ставя на ноги.
Такого фривольного обращения со мной я ни от кого терпеть не стану!
– Если хоть еще раз так сделаешь, то пожалеешь, что родился на свет! – гневно крикнул я, сбросив (у меня получилось) с себя лапу Брюма.
– А что ты все сидишь и сидишь? Мы уже поели! Пора крушить врагов!
– Твой брат так ничего и не съел! – вступилась за меня Фридлейф Аторэ.
Повернувшись ко мне, воительница луны добавила:
– Почему ты не пообедал вместе с нами?
– У меня болит желудок. Если я и запихну в себя хоть что–то, то уж точно не удержу, – все еще глядя волком на Брюма, процедил я.
– Та самая расплата за вылеченный ворожеями вампиризм?
– Да, – усилием воли гася самовоспламенившийся посох, откликнулся я. – Идемте, Бракарабрад показал мне, где можно выбраться из Гривирдана.
Мы пошли вдоль бортика, пестрящего пиктографией. Никогда ранее я не забирался в лабиринты ядовитогубых причмокивателей так глубоко. Кандалы в сочащихся влагой стенах, богомерзкие сундуки–лари, ссохшиеся статуэтки из серного мякиша, пыточные приспособления, торфяные свечи, заклинания–засечки на камнях с бурыми пятнами крови, запечатанные и разбитые багряные кувшины, кости, много–много костей и черепов – все это Гривирдан; Стылый могильник, хранитель древних тайн и мрачных легенд прошлого. Мне уже не забыть эти узкие туннели и циклопические просторы, эти провалы, ведущие к хтоническим недрам, и эту гнетущую тишину, эту предвечную ночь, до сих пор таящую в себе порок деяний, совершенных эоны назад, и эти пыльные алтари, уставленные тусклыми минералами. Черные практики и запретные ритуалы – сам воздух тут пропитан ими. Катакомбы, не ведающие конца и края, лазы и копи, уводящие неизвестно куда. Странные настенные эпитафии, росчерки и каракули, а среди них страшные зарисовки, посвященные не только Захвашу, но и Иному, Неназванному. С остервенением копая свои траншеи, живорезы, погружаясь во чрево земли все ниже и ниже, случайно наткнулись на Нечто ужасное, лютое и ненасытное. Дабы отгородиться от Него, от Его ярости и кровожадности, ядовитогубым причмокивателям пришлось обрушить целый уровень Гривирдана. Мистика… Мне кажется, что где–то там, в бездонной яме под городом–призраком, по сей день гложет себя Тот, кого боялись не только живорезы, но и даже сами Боги–Идолы. Загадки и секреты, я не потревожу вас… Гривирдан – стародавняя крепость, закосневшая во тьме, я покидаю тебя живым. Сколько людей, вошедших в твои толщи, могли бы похвастаться тем же? Если такие и есть или когда–то были, то ставлю на кон свои сапоги – никто и никогда не узнает об этом. Гривирдан – это не то место, о котором станешь трепаться направо и налево. Нет. Он проклят во веки веков. Гривирдан хочется забыть, убедить себя в том, что ты никогда в нем не был, что все твои воспоминания – это лишь отголоски дурного сна. Те, кто побывал в Гривирдане, становятся другими, не такими, как были раньше. Безобразное, утонувшее в жестокости Урочище, первобытное и чуждое всему человеческому, на всех ставит свое клеймо. Его не смыть, не оттереть и не вытравить. Оно не на коже, оно под «ней», в самом сердце. Я ухожу из Гривирдана, но Он из меня – нет…
Мой желудок ныл и ныл. Уже привычно давя на него тыльной частью кулака, я ждал, когда меня начнет мутить. Это неприятно. В такие моменты я всегда ослабеваю и покрываюсь холодной испариной… Меня вырвало в фосфоресцирующую поросль…
Утерев лицо платком, я отпил из фляги. Какая же эта вода… противная? Невкусная? Маслянистая? А хотел ли я пить или нет? А есть?… После желудочного тремора я обычно еще полдня ничего в рот не беру, но… Мне необходимы силы. Смотря на деликатно отвернувшуюся Фридлейф, я достал бутыль с Бодросом. От еще одного глотка я точно не умру, а нахлынувшую вялость (уже проверено) с себя сброшу.
Я приложился к горлышку, и мой желудок, принявший в себя Бодрос, сразу же утих. В прекрасном настроении, взбодренный, как после длительного отдыха, с улыбкой на устах, я вновь присоединился к друзьям.
Бодрос – какая же ты замечательная штука! Право! Это лучшая настойка из всех, что я, когда–либо принимал! Эмилия, ты непременно должна узнать о нем!
Дойдя до расселины, я почувствовал легкое дуновение ветерка. Не свежего, но и не затхлого. Коротко кивнув Фридлейф Аторэ, я, перекинув Лик Эбенового Ужаса за спину, первым залез в щель. Шарики света, кружащиеся над моей головой, хорошо осветили весь желоб. Пять на пять фута, он неровными скосами вел куда–то вверх; подняться по нему будет сложно, но не невозможно. Ухватившись за отвес, выпирающий на уровне моей груди, я, подтянувшись, влез на выбоину. Следом за мной в расселину втиснулся Малыш Брюм, а потом показалась Фридлейф.
Совершать восхождение по желобу было муторно даже с учетом того, что я выпил Бодрос. То, идя, то перепрыгивая с уступа на уступ, то балансируя на неровных откосах, мы медленно продвигались вверх. В какой–то момент я потерял счет времени. Пару раз, уже забравшись довольно высоко, я едва не срывался вниз. Спасало откровенное везение – успевал зацепиться за торчащий корень или базальтовую выемку. Ведь упади я на друзей – мы все бы переломались и погибли.
Весь потный, со счесанным подбородком и с занемевшими от напряжения мышцами, я вдруг увидел над собой маленькую точку света, едва различимую в блеске моих магических шаров. Да неужели! Почти! Сообщив Брюму и Фридлейф о своем открытии, я, оптимистично настроенный, полез наверх еще быстрее. Надо сказать, что последние футы я не лез словно крот, а применив левитацию, пролетел. Вылетев наружу, я, морщась от солнечных лучей, мягко опустился на траву.
Все! Прощай, Гривирдан, и здравствуй Великий Лес! Только сейчас я понимаю, как нам повезло – штольня могла бы быть уже, чем нам необходимо! И что бы мы тогда делали? Спускались бы обратно в Гривирдан? Короче, жуть, и хорошо, что все так хорошо сложилось! Из дыры выкарабкался Малыш Брюм, а за ним Фридлейф. Перепачканные, утомленные, но улыбающиеся, они, также как и я были рады, что вся эта история с Гривирданом осталась позади.
Бегло осмотревшись, есть ли поблизости живорезы, мы уселись на лужайке. Скатерть «На любой вкус» преподнесла моим друзьям сытный обед. Сам я от еды отказался – Бодрос еще действовал во мне в полную силу.
– Нам надо узнать, как попасть в Вестмарку, – сказал я, отрешенно водя ладонью по желтеющей поросли.
– Только без помощи твоей Темной магии. Нам уже хватило ее сюрпризов, – откликнулась Фридлейф.
– Тогда попробую вызвать Юнивайна. Правда Софи сказала, что он занят…
– Давай чуть–чуть попозже. Ладно? – перебила меня воительница луны. – Дай вначале Люгли найти меня.
– Думаешь, что он поблизости?
– Про что вы балаболите, братья?!
Фридлейф Аторэ закусила губу.
– Люгли ощущает меня, как и я его. Он рыщет по околицам, пытаясь отыскать меня. Но я–то была в Гривирдане!
Эльфийка сняла жука с плеча Брюма.
– Сегодня или завтра, или через пару дней Люгли появится тут, и тогда ты сможешь позвать Юнивайна.
– Хорошо, – согласился я.
Малыш Брюм, откинув от себя обглоданный окорок, стал наворачивать круги по нашей стоянке.
– Растрясемся! Шлепнем! Хлопнем и расплющим! Колотушкой всех заплющим! А, братья?!
– На счет «шлепнем, хлопнем и расплющим» – надеюсь, что обойдемся без этого. А вот подыскать укромное место для будущего ночлега нам не помешает. Великий Лес – родина живорезов. Если не будем соблюдать осторожность – нас убьют, – сказал я. – Пока идти мы не знаем куда, поэтому…
– Предоставь поиски убежища мне, – сверкнула зубами Фридлейф Аторэ.
– Потому что никто лучше эльфа с этим не справится? – улыбнулся я.
– Точно!
– Ты назвал брата каким–то эльфом! Почему не братом?
– Потому что у твоего брата заостренные уши, – усмехнулся я. – Если бы у тебя тоже были такие, то я бы и тебя так называл.
Малыш Брюм снял шлем и ощупал свою лысую голову. Нащупав уши, он помял их пальцами.
– Уши и уши. По одному с каждой стороны, – глубокомысленно изрек он. – У тебя тоже их два! И у щуплого худого брата их два!
– У всех по два, – вздохнул я, поправляя ремень. – Куда нам, Фридлейф?
– Чудной ты, старший вороний брат.
– Хоть в цирке выступай.
Воительница луны указала двумя пальцами на юго–восток.
– Туда.
Сейчас конец лета. Авантюрин. Жара. Зелень. Но и желтизна тоже уже проглядывается. А это значит, что Колхикум – мой любимый месяц осени, да и вообще во всем году, не за горами. Он теплый, но не такой опаляющий, как Авантюрин, и самый нарядный. Деревья при нем становятся разноцветными. Зреют ягоды, и пахнет всегда, то чем–то свежим, то пряным (корицей что ли?). Я всегда ассоциирую Колхикум с собой. Он похож на меня. Если применять метафоры и аллегории, то я бы охарактеризовал нас так; рано наступающий вечер. Задумчивость. Густые, иногда темные облака. Дождь, барабанящий по стеклу. Книги о странствиях или сказания о неведомых странах. Сумерки, расплывчатые силуэты и оттиски теней на полу. Витиеватые канделябры и тяжелые шторы. Уханье совы и долгие разговоры по душам с любимым другом. Воспоминания и грусть, размышления и блуждания, по усыпанным листвой тропам. Мечтания и сны. Струящийся туман и магические атрибуты. Флер тайны… И все же, я не отношу себя к поздним месяцам осени – Бузине или Сердолику. Мне привычна не только философия и хандра, но и веселье. Я прекрасно сосуществую один, однако, общество Эмилии, Бертрана или Альфонсо… Альфонсо… всегда воспринимается мной со всей отрадой. Однажды Эмилия вытатуировала мне лиловый безвременник на запястье. Я часто смотрю на него, перебирая в себе ушедшие дни и года, прислушиваюсь к отголоскам прошлого… Эх, Эмилия… Если я – Колхикум, то ты самый настоящий Эрантис – середина весны. Я очень скучаю по тебе, Грэкхольм… Где ты сейчас?...
В Великом Лесу царствует Авантюрин. Еще лето… А я уже устремился к осени…
Не теряя бдительности, я иду за Фридлейф. Но… если хоть на секунду откинуть от себя все невзгоды, то… как же здесь красиво! Бугристый, никем нехоженый настил, сверху тихо опадают первые, иссушенные солнцем, листочки, коряги и замшелые валуны – идеальный пейзаж меланхолика! Впрочем, нет, он не идеален, хех, тут столько цветов, что в них можно утонуть!
В Веселых Поганках, там, где у моря Призраков возвышается мой Шато, по лету тоже распускается много цветов. Иногда я и Снурф, набрав в корзину охапку бутонов, поднимаемся на чердак замка… Зачем? Чтобы поиграть в игру – «Назови цветок». Звучит нелепо, но все дело в том, что под крышей Шато благоденствуют два друга, два знатока всех растений (и не только, они мнят себя доками во всем и вся) – грач Пимин Бои и летучая мышь Суптона. Они несколько отстраненны от суеты (неспешной жизни) замка, но любят читать (Пимин Бои читает, а Суптона слушает) всякие травники, словари и энциклопедии, которые я им иногда приношу наверх. Так и вот, как то, когда я уложил перед Суптоной новую стопку литературы, она укоризненно заявила: «Цварц–цварц–цварц! Опять о клубнях и корнях, цварц–цварц! Скучно! Я произнесу все их имена! Какой мне не покажи!» Я тогда заметил: «Я–то ладно, но все даже Снурф не назовет», а Пимин Бои добавил: «Проверим! Кар!», тогда я, по–моему, сказал: «Кар, так кар, вызов брошен, уважаемые! Сегодня же я и Снурф сразимся с вами в игру – «Назови цветок»! На кону будет сокровище достойное всех королей – лимонный бисквит и пинта грушевого сока!» В тот день я и Снурф с треском проиграли все объявленные мною призы! Ха! И такое бывает, что грач и летучая мышь в курсе, как выглядит кровохлебка лекарственная, а ты нет (подзабыл!). Эта веселая и безобидная игра проходит примерно так – Снурфик только тянется лапкой к стебельку, а Суптона уже чуть не лопается от нетерпения, чтобы ответить «что это», и Пимин Бои пританцовывает вокруг них. Это всегда умиляет меня. Я от души смеюсь, когда грач со всем своим серьезным видом каркает о том, что я не прав, и что это никакой не галантус, а белоцветик (я не поддаюсь!) и что де они очень похожи. Суптона при этом показывает мне страничку из «Дом, сад, огород, ведьмин приворот» с зарисовкой обоих цветков (в доказательство!). Снурф тогда шипит о жульничестве, а Суптона горячо оспаривает это, тыча когтем на картинку. Охладить их пыл получается только, чем–то съестным. С лакомствами они быстро забывают о такой чепухе, как «Назови цветок» и начинают обсуждать то, что действительно важно, то, что, по их мнению, есть в мире самого–пресамого вкусного; Мыши, орехи, сосиски, жареная картошка, оладьи, конфеты, шоколад, мороженное, лягушки (Тина – мой повар в Шато не в счет), мармелад и прочее, прочее, прочее. Диалог, перерастающий в ожесточенный спор, затягивается надолго. Если бы кто–то увидел, как летучая мышь, таракан и грач (все гигантских размеров) выясняют, что же все–таки в рационе должно (у всех) стоять на первом месте, то он, этот человек, решил бы, что сбрендил, потому что говорящие животные встречаются не так и часто. Но у мага в замке, порой, и не такая странная компания может собраться. Уж я–то знаю, я знаю!
Поравнявшись с Фридлейф, я сказал:
– Вон там – это горечавка. Она бывает синей или фиолетовой. Горечавка начинает цвести в конце лета и продолжает осенью.
Фридлейф Аторэ недоуменно выгнула бровь, а потом улыбнулась.
– Хвастаешься своей цветочной эрудицией? Правда? Перед эльфом?
– И перед Брюмом, и перед Богами–Идолами, и перед всем Великим Лесом!
– Братья! Я не понимаю вас! – пробасил Малыш Брюм. – Я – Брюм, Боги–Идолы – плохие, Великий Лес – это громадный лес! Чем тут хвастаться?
– Я сейчас скажу цветок, а ты, если заметишь знакомый тебе, но другой, тоже после меня скажи. А затем произнесет твой брат и так по кругу, – промолвила Фридлейф.
– Ладно!
Брюм заинтересовался.
– У нас в ордене Плютеранцев был брат Тучный Каварга. Я помогал ему ухаживать за садом, а он учил меня уму разуму, пока не умер от чесотки. Я назову цветов больше, чем ты, худой, щуплый брат, и больше, чем ты, старший вороний брат!
– Проверим! Колокольчик!
Малыш Брюм, сорвав короставник, кинул его в Фридлейф – эльфийка его поймала.
– Короставник!
– Марьянник дубравный, – улыбнулся я.
– Душица, – сказала Фридлейф.
– Яснотка, братья! Она похожа на крапиву! Но не жжётся!
– Валерьяна. Да, это она, – чуть запнувшись, сказал я.
– Золотарник!
Отойдя от нас на пару шагов, Брюм вырвал из–под камня фиолетовый букетик.
– Вереск!
Я растерянно поводил головой туда–сюда.
– Ээээ! Ястребинка зонтичная! Ха! Знали такую? Вон она!
– Что? Ты надеялся на легкую победу, Фиалковый рыцарь? А она от тебя ускользает? Да? – хихикнула воительница луны. – Астра!
– Эй, это я хотел сказать на своей очереди! – обиженно промычал я.
– Зато не Астра–Алиса! – подмигнула Фридлейф Аторэ.
– Щуплый брат был впереди тебя! – расхохотался Малыш Брюм. – Тысячелистник обыкновенный!
– А где у него тысяча листов? А? – хихикнул я.
Поджав губы, я стал присматриваться. Этот уже говорили, и этот уже говорили и вон тот…
– Считаем до пяти, а потом ты выбываешь, – с доброй полуусмешкой утвердила Фридлейф Аторэ.
– Я посчитаю! – вызвался Брюм, озорно помахивая Колотушкой.
– Ты уверен, что справишься с этим? – хмыкнул я.
– Пять – это столько пальцев у меня на руке!
– Тогда начинай!
– Один! Два!
Я стал озираться по сторонам. Где–то же есть еще не названный нами цветок!
– Три! Четыре!
– Тише! – вдруг оборвала Брюма Фридлейф.
Я и рыцарь–плютеранец сразу же сели на корточки, а эльфийка привалилась к валуну. Сняв с плеча лук, она жестом подозвала меня к себе. Неподалеку от нас, через строй близко растущих деревьев, тянулась каменная линия высокого забора! А за ним, на пригорке, маячила небольшая, но осанистая крепость. Несколько ее башен тонули во тьме незаметно надвинувшегося вечера, но основной форпост лучился светом.
– Кто–то тут живет, – шепнула Фридлейф Аторэ.
– Живорезы! – немного громче, чем нужно, предположил Малыш Брюм.
– Нет, это не они. Тут обитает кто–то другой.
– Почему?
– Слышишь? Нет никакого шума, правда? Нигде нет полыхающих кострищ и повсеместного мусора. Ни тролли, ни гоблины, ни оморы так жить не умеют, – отозвалась эльфийка, трогая тетиву лука.
– Да и строить такие фортификации, тоже, – добавил я, на всякий случай, разогревая навершие посоха. Огонь, затрепетавший в пустых глазницах изуверского черепа, мягко осветил лицо рыцаря–плютеранца.
Фридлейф пошевелила ушами.
– В Великом Лесу спать под открытым небом опасно.
– Сюда ли ты нас вела? – обронил я.
– Нет. Но чувствую, что за стеной мы сможем найти ночлег, – помолчав, ответила Фридлейф.
– Никто в здравом уме, или без веской на то причины, не захочет соседствовать с живорезами. Уверен, что хозяину того замка – палец в рот не клади.
– Никому не надо класть пальцы в рот, потому что во рту есть зубы! Желтые! Гнилые! Разные! – поделился мудростью Малыш Брюм.
– Весомое замечание, – оценил я.
– А у вас, братья, белые. У тебя особенно белые, старший вороний брат. Они как белки от яиц. Почему? Почему не как у всех? Почему белые? Почему не желтые или гнилые, как у меня?
– Это одна из моих любимых тем для обсуждения и я!...
– Хватит о зубах, пойдемте, посмотрим, ждут ли в замке незваных гостей.
В сумерках, эльфийка, облаченная в серо–зеленый доспех, как по волшебству сливался с вездесущим дроком. Держа лук в левой руке, Фридлейф заскользила к каменной стене, а я и Брюм, за ней. Вместе с тем, внутри меня зрело какое–то противоречивое ощущение. Оно и тянуло меня в этот неведомый замок и одновременно отталкивало от него. Почему? Как сказал кто–то из «великих» – «Сердце слепо, душа – юла, а судьба – непостижима» Надеюсь, что скоро все прояснится.
Приблизившись к стене, я уловил колебание Вселенских флюидов. Прощупывать мистерии на предмет магической защиты – дело кропотливое, но тут можно было обойтись без этого. Мое внутреннее Око ясно видело силовые линии, проходящие вдоль всей стены. Пульсирующие, толстые и переплетающиеся друг с другом, они были заряжены всего на два бесхитростных, но смертоносных заклинания–ловушки – «Великая стихия огня» и «Великая стихия мороза». Я такими чарами в таких масштабах никогда не пользуюсь – они разрушительны, спору нет, но бывает, что ведут себя непредсказуемо. Я же лишний риск не люблю.
– Не трогай ее! Она зачарована! – приказал я, хватая Брюма за латный наплечник. – Вспыхнешь, как фитилёк!
Где–то неподалеку завыли волки. Да не один–два, а штук так сорок–пятьдесят. Ву–у–у–у–у–у! Столкнуться с ними посреди ночи, на территории, которую они наверняка знают, как все свои четыре грязные лапы, я лично желанием не горел! Сожрут за здорово живешь и косточек, потом не сыщешь! А может не только косточек, но и даже пуговиц от камзола!
– Лезем на те клены! – крикнул я.
– Это нас не спасет! Так воют не обычные волки, а кхатры Кхароторона! Эти твари могут забираться на деревья! – отозвалась воительница луны, водя натянутым луком по кущам.
– Тогда нам остается только одно!...
– Размазать всех Колотушкой?!
– Нет! Перебраться за стену!
Фридлейф выпустила стрелу (в кустах кто–то заскулил) и сразу вложила в лук новую.
– Как?! Ты же сказал, что она под защитой!
– Я маг или дуршлаг?! Сейчас все устрою! – возмутился я.
Естественно, я несколько поспешил со столь оптимистическими заявлениями. Но слово не воробей – назад не вернешь. Надо действовать быстро! Силовых линий над стеной я не обнаружил, поэтому мой план сводился к простому использованию левитации. Те заклинания, что практикуешь редко – воплощаются со скрипом! Пламенем там шваркнуть или молнией пришпилить – это я, пожалуйста, на ка, а вот, к примеру, чтобы «невидимкой» обернуться – тут мне уже потребуется вспомнить как, куда и что – повозиться, пососредотачиваться! Левитация относится к магической школе «Изменения», и я только недавно вернул себе прежнюю сноровку его творения (уровня специалист). Да–да, хоть, сколько проживи – пятьдесят, триста или хоть тысячу лет, ты никогда не станешь мастером во всех школах магии. Я хорош в Темном (иногда Могильном, Запретном, тут кто как называет) Ремесле и в магии «Стихии». В «Изменении» тоже неплох. А вот в «Трансформации», «Рунной» магии или в магии «Разума» – почти полный профан.
Концентрация! Основа основ всех спиритических манипуляций! Вопреки угрозам! Вопреки давлению! Вопреки несварению желудка (меня опять подташнивает)! Концентрируйся и тогда твои глупые враги, заочно считающие себя победителями, изумятся тому, как все неоднозначно в этом мире!
Оплетя чарами кого потяжелее, я, чувствуя, как от напряжения потеет кулак, стискивающий Лик Эбенового Ужаса, оторвал ноги Брюма от земли.
– Что за ведьмины проказы?! – испугался рыцарь–плютеранец.
Его молот Колотушка выписывал замысловатые загогулины, и только чудом одна из них не проломила мне череп.
И тут на прогалину выпрыгнули кхатры! Здоровущие! Злющие! Голоднющие! Вуууу! Вууу! Вууу! Из их челюстей вырывался дым, а на траву опадали капельки огня! С этими бестиями лучше шутки не шутить! Я, скинув Малыша Брюма за стену (прости, старина, надеюсь, что ты себе там ничего не отбил), выставил перед собой Альдбриг, а Фридлейф, перебросив лук за плечо, вынула из ножен Филириниль и кинжал. Очень шустро нас взяли в полукольцо. Почти машинально я выпустил из посоха струю всесжигающей энергии. Сразу пятерка кхатров отправилась на поклон к своим собачьим праотцам! Фридлейф, отклонив руку вбок (не оборачиваясь), вонзила кинжал в горло кхатра, и перерубила Филиринилем еще двух гадин. Челюсти лязгнули прямо у моей лодыжки, а затем чьи–то клыки разорвали на мне плащ! Кхрх – это Альдбриг пробил макушку кхатра. Крутанувшись на месте, эльфийка рассекла клинком сразу четыре морды и, сделав шаг назад, закрыла меня собой. Я, почти прижатый к стенке, в относительной безопасности, вновь смог погрузиться в магический процесс.
– Удерживай их хотя бы еще пол минутки!
Эльфийка, провернув в руках меч и кинжал, крест–накрест вонзила их в тушу свирепого кхатра. Тот взвыл, дернулся и затих. Еще три боевых комбо и еще три трупа.
А кхатров все прибывало и прибывало! Теперь их вокруг нас было не меньше сотни!
– У тебя есть десять секунд! – отозвалась Фридлейф Аторэ, как заведенная, тыча во все стороны Филиринилем и кинжалом.
Превозмогая липкий страх, я обволок волей себя и Фридлейф. Левитировать сразу двоих – задача для меня не из повседневных. С чем бы ее сравнить? Это как пойти в магазин одежды не с одной Эмилией, а сразу с двумя Эмилиями и потом тащить в Лунные Врата не четыре пакета с платьями, блузками и юбками, а все восемь или десять! В Лунных Вратах Эмилии (по моей вине) больше никто не рад. Я и Грешем прибили там волшебного хранителя Смоктумайта. И когда в Лунных Вратах стало об этом всем известно, мы как раз пили чай у Эмилии – неудобненько вышло. Поэтому, надеюсь, что она теперь поселится у меня в Шато, и я куплю ей столько нарядов, сколько еще не было ни у одной королевы!...
Я и Фридлейф понеслись вверх. Это обескуражило кхатров, но не уняло их настрой – сожрать нас. Вначале они стали подниматься на задние лапы – тут их потчевал сталью Филириниль, а затем подпрыгивать…. Я заорал, как резанный! Меня укусили в стопу! Стрела проткнула глазницу кхатра и он, на прощание, стянув с меня сапог, повалился вниз. Едва не потеряв нити чар, я кое–как перенес нас за стену. Мы спланировали на землю подле бегающего туда–сюда Брюма. Кхатры, оставшиеся за стеной, вопреки своей ловкости и прыткости, перепрыгнуть к нам не пытались – наверное, обитая вблизи магической ограды, они были прекрасно осведомлены, что может произойти, если дотронешься до сероватой кладки. Вууууу! – вой с нотками обиды (ужин ушел!) подтвердил мои догадки! Ха! Ой! Как же болит нога! Слава Вселенной, что хоть пальцы не откусили! Однако в ночи я не видел, насколько серьезна моя рана.
– Тебя зацепило? Идти сможешь? – не выпуская из рук лука, спросила воительница луны. – Кхатры в бешенстве! Наши запахи их сводят с ума! Если не отойдем куда–нибудь подальше, они станут рыть подкоп!   
Я попробовал привстать – получилось.
– Медленно, если только, – отозвался я.
Мой носок уже был мокрым насквозь. Кровь текла не рекой, но и не по капельке. Нужна была перевязка и обеззараживающая мазь или настойка…
Окинув меня взглядом, эльфийка сказала рыцарю–плютеранцу:
– Ему необходим уход. Но здесь нам оставаться нельзя. Держим путь на замок. Он совсем близко.
– Я понесу его! – сразу отозвался Малыш Брюм.
– Это лишнее…
Рыцарь–плютеранец, проигнорировав мой слабый протест, подхватил меня под спину, и легко пошел к замку.
– Меня так еще никто не носил, – обнимая Брюма, за шею сказал я.
– Меня тоже, – хмыкнул рыцарь–плютеранец. – Но ты, старший вороний брат, не такого размера, как я. Меня никто не унесет, а тебя такой как я – легко! (про Сол’Фимитриэль я умолчал)
Фридлейф Аторэ, ступающая рядом с Брюмом, всматривалась в замок. И я последовал ее примеру. Три башенки, одна чуть выше другой, по замысловатой дуге льнули к основному донжону с куполообразной крышей. В оконцах мелькал свет. Крепость – как крепость. Наверняка она принадлежит колдуну (кому же еще?), но явно не злому – здесь нет душка Назбраэля или отметин Богов–Идолов – всяких полыхающих жаровен с черепами, прибитых к деревьям живорезов, омертвевшей почвы или нездоровых испарений. Однако это еще не значит, что колдун – хозяин этих угодий, обязательно нам обрадуется и пустит обогреться. Хотя может и наоборот – сужу по себе. Если бы кто–то встал у порога Шато, и попросил бы меня о помощи (такое почти невозможно ввиду того, что мой замок возведен в крошечном кольце гор) то я бы непременно ее оказал! Помню, я так познакомился с Птикалем. Неимоверно голодный и замерзший, он бродил возле форта Нави и горько плакал. Как только Марципан – мой командир Вечной стражи сообщил мне об этом, я сразу же распорядился впустить Птикаля в Веселые Поганки (кстати, бывает так, что Марципан сам принимает решения кого пропустить, а кого нет, через ворота Нави – недавно, так ко мне явился гонец Элизабет Темной). Когда я увидел Птикаля – мое сердце исполнилось жалости, и я оставил его у себя. В Шато место не много, но пять–семь персон в нем разместятся со всеми удобствами.
Деревья поредели, и появилась тропинка. Освещенная лунным сиянием (шарики «Света» я не призывал), она по эллипсу уводила вверх, на кручу. Огибая пригорок, мы, с каждым шагом приближаясь к крепости, наконец, увидели барбакан, через который можно попасть вовнутрь. Герса была опущена (это логично, ведь, все запирают двери на ночь). На помосте, за зубчатым портиком, дежурил часовой. Когда мы показались на дороге – он не выказал абсолютно никакого удивления. Более того, когда наша компания остановилась перед воротами, часовой нас никак не окликнул и ничего не спросил – «мол, зачем пожаловали?». Он безучастно таращился на нас, а мы на него…
– Нам нужен кров, – закинув голову вверх, прервала тишину Фридлейф Аторэ.
– Отворяй! У нас раненый! – гаркнул Малыш Брюм.
– Не кричи на него, – шикнул я, выбираясь из объятий рыцаря–плютеранца.
Часовой дернулся. Прошелся взад–вперед, развернулся и, вновь подойдя к портику, засмеялся. Потом он снял с себя шлем и кинул его в нас. Такая манера поведения на боевом посту, ээээ, несколько настораживает. Зачем швырять в нас свою амуницию? По меньшей мере, это глупо. Шлем шлепнулся возле Брюма и покатился куда–то вниз.
– Ты дурак?! – разозлился Малыш Брюм.
– Нет, – рассмеялся часовой. – А ты?
– Я – точно нет! Но у меня есть Колотушка, и она может сделать тебя дураком! Хочешь?
– Прекрати! – оборвал я рыцаря–плютеранца, уже смекая что, тут что–то нечисто. Затем я обратился к часовому: – Открой ворота.
– Умняш… То есть император Казимир сказал, что если кто–то скажет «открой ворота», то я не открываю ворота, а иду к нему.
– К Умняшу или Казимиру? – поинтересовалась Фридлейф.
– К императору Империи Хло. Я же правильно его понял? А титул правильно назвал? Я не сплоховал?
– Значит, здесь обосновался сам Казимир Солнечный Дракон из Империи Хло?  – присвистнул я. – Хм. Да. Ты должен пойти к императору Казимиру и доложить, что пришли люди, которые хотят войти в, гхм, его достославную страну.
– Хорошо! Но вы же никуда не уйдете? А то если вы уйдете, а Умняш, ой, император Казимир, придет, то он разозлится, что вас нет, и поколотит меня своей блестящей палкой.
– Мы будем тут, – пообещал я.
– Тогда я пошел.
– Иди! И поторопись! А будешь медлить, то я тебя вмиг болваном сделаю! – крикнул ему вслед Брюм.
– Что за фарс? При чем тут Империя Хло и ее владыка? – пробормотала воительница луны. – Кто только поставил на дежурство этого чокнутого стражника?
– Еще более чокнутый владелец замка, – отозвался я, морщась от боли. С каждой секундой моя нога ныла все сильнее и сильнее.
– Подождем этого Казимира.
Минут через десять, на барбакан взобрался низенький, но крепко сложенный человек в замысловатом колпаке (детально не разглядеть), а следом за ним наш знакомый часовой. Человек держал в руке волшебный подсвечник (он ярко светил разноцветными огнями и не гас, когда им резко куда–то махали).
– Император Казимир Солнечный Дракон? Ваше Сиятельство? – с почтением в голосе осведомился я.
– А вы кто будете? – с подозрением ответил крепыш вопросом на вопрос. Потом он огляделся, подбоченился и добавил: – Да, меня так назвали… зовут. Зовут с самого рождения!
– Путешественники, попавшие в беду, – сказал я. – Калеб, Брюм и Фридлейф.
– Его покусали кхатры, – кивнув на меня, дополнила Фридлейф. – Нам необходимо убежище, чтобы обработать рану.
– Немедленно дай дорогу ордену Плютеранцев! – грянул Малыш Брюм.
– Кхатры? – переспросил император Казимир. – Это такие волки с пламенем во рту! Я о них… наслышан! Знаком с ними! Вместе… молоко пили!
– Мне мама рассказывала о них, когда я был еще ягн…
Казимир Солнечный Дракон стукнул часового по лбу коротким прутом и тот запнулся, а затем продолжил не так, как в начале собирался:
–… когда я был маленьким! Кхатры жуткие страшилища с желтыми глазищами! Кхатры всех едят!
– Едят! Не брезгуют! – торжественно подтвердил император. – Но их тут нет. Им ни за что не перебраться через… мою стену! Да! Я ее построил сам! Мммм… Только я и никто другой! Моя Империя Хло неприступна! Мда? Так! Да! Ее не берут никакие приступы! Ни сердечные, ни вражеские!
– Прогоним их, Умня… Казимир? – с надеждой спросил часовой у императора. – Вдруг они переодетые кхатры!
– Нет! Я умнее тебя! И мне известно, что кхатры одежды не носят! А если бы и носили, то я все равно бы их отличил! Хвоста не спрятать! Нет, сер пастух! Не спрятать! Люди – не кхатры!
После этого умозаключения император сказал часовому:
 – Иди к ним, Эйджа! Проверь, есть ли у них хвосты или нет! Если нет – запускай в хлев, ммм… в Андрамеду! Да! Ко мне домой!
– Но я не Эйджа! Я Кудряш…
Под пристальным взглядом императора Казимира Эйджа–Кудряш поправился:
– Хгмр! Да! Точно, я же Эйджа!
Я чуть не прыснул. Ха! Вы это серьезно? В Андрамеду? В столицу империи Хло? Так называется этот замок? Это же просто потрясающе!
А еще на посту часового стоит не кто–нибудь, а сам Властелин Восхода Эйджа – сын императора Казимира Солнечного Дракона! Ну и ну!
– А если хвостик будет, но маленький? – на всякий случай уточнил Эйджа.
– А?!
 – Ну, крошечный! Как был у на…
– Замолчи! – одернул император Казимир. – Никаких хвостов! Пусть предъявят тебе свой зад… свои штаны! Да! На них на всех есть штаны! И хвостов быть не должно! Только штаны! Вот, бери «свет»… ммм! Подставку со светом! Гхм! Светящуюся швабру!
– Что с ними? На них лежит какое–то проклятие? – шепнула мне Фридлейф Аторэ.
– Всякое может быть, – так же тихо ответил я.
Когда решетка поднялась, и в проеме показался Властелин Восхода Эйджа, Малыш Брюм рявкнул:
– Я не стану никому ничего предъявлять!
– Тогда ты будешь спать у каменного входа, и я не запущу тебя в стойло!
– Зачем мне твое стойло?! Я что?! Конь, по–твоему?!
– Ты не конь! Или конь? Если у тебя нет хвоста, и ты не умеешь игогокать, то ты не конь! Поигогокай, пожалуйста? Так мне будет яснее.
Решив, что над ним издеваются, Малыш Брюм вскинул свой гигантский молот.
– Расплющить!
Я и Фридлейф, повиснув на рыцаре–плютеранце, хором крикнули:
– Нет!
– Остынь!
– Погляди, я истекаю кровью! – чуть драматизируя ситуацию, воскликнул я. – Если кхатры минуют стену то, они могут меня проглотить! Ты же этого не желаешь? Мне необходимо отлежаться хотя бы день! Просто повернись к Эйдже спиной, и он увидит, что ты без хвоста! А то нас не пустят в Андрамеду!
– Только ради тебя, старший вороний брат, я не буду давить этого червяка!
Рыцарь–плютеранец опустил Колотушку и, хмурясь, развернулся, а мы вместе с ним. Освидетельствовав наши энные части, Эйджа доложился:
– Штаны на месте, а хвостов не видать.
– Тогда, я дозволяю тебе открыть им путь в мою Империю Хло!
– Слушаюсь, Умняш! Гхм! То–бишь Казимяш–Пухляш, мда! Импера–а–а–тор!
Властелин Восхода Эйджа забежал в барбакан. Вначале он вновь опустил герсу (решетка со звоном упала перед нашими носами), после чего поднял ее со словами:
– Его императорское величество Казимир Солнечный Дракон разрешает вам войти в его страну!
Фридлейф Аторэ закатила глаза.

Глава 8. Иногда ночная ваза – это вовсе не ночная ваза, а корона Империи Хло!

Пройдя через бастионные ворота, мы (я не без помощи Брюма) оказались во внутреннем дворике замка. Как я и предполагал, он был не шибко–то просторным. У восточного края стены расположился маленький хлев, у «западной» тир и кузница, а посередине торчал грибок–колодец. Пару человек бесцельно прохаживались туда–сюда. Походка… Какая же странная у них походка! Такая же, как и у Эйджи. Шатающаяся. Неровная. Нестойкая. Как будто они только недавно научились ходить на двух ногах… Интересно…
Неожиданно ко мне подбежала собака. Она схватила меня зубами за лацкан мантии и, поскуливая, потащила в сторону загона для скота.
– Поймать! Поймать этого разбойника! Этого слюнявого бульдога! Этого врага номер один! – возопил Казимир Солнечный Дракон.
Люди заторопились ко мне на выручку (медленно и неуверенно) и собака, увидев, что они приближаются, отпустила мой рукав. Она юркнула между колен человека и, скорбно воя, скрылась в кустах.
– Почему вы никак не справитесь с этой простой задачей?!
Не дождавшись ответа, император Казимир распорядился:
– За мной!
Ступая вразвалочку, клонясь то на левый бок, то на правый, он, бормоча себе под нос «Ненавистного Пикаруса надо схватить! Он все портит!», повел нашу компанию на крыльцо. Толкнув дверь, император Империи Хло, развернулся и, по–свойски, жестом, пригласил нас к себе домой.
Когда я переступил порог замка, то обомлел от того, что творилось внутри него. Промеж серых колонн дикого камня, перевернутой меблировки, осколков ваз и иного мусора, люди, словно животные, ползали на коленях. При появлении императора Казимира они застыли, а потом, будто бы испугавшись, все разом вскочили на ноги. Кое–кто, не удержав равновесия, брякнулся на попу.
– Я запретил вам так… эээ… ходить! Только прямо! Только, как я! – взревел Казимир Солнечный Дракон, отвешивая подзатыльник ближайшему человеку.
– Мде–е–е! – как бы извиняясь, промычал тот, кому досталась затрещина.
Все присутствующие люди (и женщины и дети) носили исключительно мужскую одежду, причем несоразмерную их росту и комплекции. На ком–то рубашка висела словно простыня, а у кого–то из–под кальсон виднелись щиколотки. Так же кто–то носил носки там, где и положено, на ногах, а кто–то, словно варежки, напялил их на руки. У одного бородатого мужчины на груди висел колокольчик. О–у, ну этот никак законодатель высокой моды!
Пока я соображал, отчего же тут все так запущено, Казимир Солнечный Дракон, дав пинка еще одному «болезному», грузно взобрался на стол. А там он уселся на стул с кожаными подлокотниками. Да–да! Стул стоял на столе! Вот это могущество! Вот это настоящая императорская власть! А–ха–ха! Повсюду были зажжены магические, неугасимые канделябры, но внушительный очаг, хотя возле него и лежала охапка дров, чернел давно остывшей сажей. В замке было не холодно, но и далеко не жарко. Запалить огонь было бы не лишним… Хотя бы для уюта!
– Садитесь… эээ… на табуреты! На троны! Нет, я на троне! Хм? А вы? Садитесь на кресла!
Мы послушно уселись. Взирая снизу вверх на императора Империи Хло, которого Эйджа–Кудряш назвал Умняшем, я чуть улыбался. Казимир Солнечный Дракон был обмотан пурпурной шторой, словно мантией. Обуви он не имел, зато таскал на себе чудаковатый головной убор – фаянсовую ночную вазу, которую, вне сомнений, было нужно принимать за корону. Помимо волшебного подсвечника у императора Казимира был еще и жезл, который я изначально принял за прут. Толщиной в два больших пальца и в три ладони длинной, металлический жезл, украшенный пестрыми камушками, сильно смахивал на колдовскую финтифлюшку. Император Казимир то чесал им себе затылок, то отвешивал кому–нибудь (если дотягивался со своего трона) смачную заушину. И тут наверняка не скажешь, не взорвется ли чья–то счастливая макушка при следующем ударе. Магия – штука не только прекрасная, но и опасная!
Лицо у Казимира Солнечного Дракона тоже было примечательное. Округлое, приплюснутое, с растянутым ртом и бледно коричневыми в нем зубами, с миниатюрным носом и черными, глубоко посаженными глазами – оно походило на какую–то гротескную маску. Физиономия императора Империи Хло никогда не была в покое; То Казимир губой задергает, то сморщит лоб, то надует щеки, то начнет попеременно моргать – короче мимические упражнения любой формы. Если бы я встретил такого императора на улице, то решил бы, что он душевнобольной, но тут… Тут все не так очевидно, как кажется на первый взгляд!
– Ваше императорское величество, можно попросить у вас ведро воды? – осведомилась Фридлейф Аторэ. – Калебу необходимо промыть рану.
– Вода! Вода глубоко! Она в яме и всегда мокрая! – кивнул Властелин Восхода Эйджа, увязавшийся за нами. – Днем она блестит, а ночью ее не видать! Только плещется!
– Потому что темно! – умозаключил император Казимир. – Иди, достань воды этим, вот моим приглашенным!
– Ладонями я не достану! А если достану, то сколько же мне ее носить в ладонях?
Казимир Солнечный Дракон угрожающе поднял свой жезл. Стражник испуганно забежал за колонну, но император, зыркнув на нас, видимо передумал его лупить.
–Ты, бестолочь? Родился таким? – с ноткой жалости спросил Брюм у Эйджи. – Зачем ладонями? Кидаешь вниз ведро! Оно падает на дно! Набирается! А потом ты тянешь его обратно!
– Как?!
– Крутишь ручку!
– Какую?!
– Я научу!
Рыцарь–плютеранец резко встал, ухватил стражника за башлык и потащил наружу. Когда они оба скрылись за дверями замка, император Казимир, произнёс:
– Эй, вы! Несите сюда еды! Я устраиваю пир в честь своих новых друзей!
Услышав это, все кто был вокруг нас, принялись сервировать стол. Графины, подносы, миски, чашки, поднятые с пола, ставились на столешницу без всякого порядка. Запыленные вилки и ложки складывали в кучку, а скомканные и засаленные салфетки, наоборот, раскидывали, где попало. Фридлейф ерзала и озиралась, а я, притворяясь, что все так и должно быть, между тем, без всякого стеснения снял с себя носок. Ступня изрядно опухла. Из глубоких лунок – подарков зубов кхатра, сочилась кровь. Сгибать и разгибать пальцы, было неимоверно больно. Ах, Серэнити! Как же тебя тут не хватает! Ты, мастер–клирик, излечила бы меня в три счета, а так… сколько мне теперь хромать? Неделю? Месяц? Повернувшись ко мне, эльфийка бережно взяла мою ногу в свои руки. Внимательно осмотрев укус, она сказала:
– Жить будешь.
– А танцевать с красивыми девушками?
– Непременно, – улыбнулась Фридлейф Аторэ.
– Это хорошо, потому что я это люблю!
– Что ты любишь? Девушек или танцевать? – искоса глядя на меня, осведомился император Казимир Солнечный Дракон. – В моем государстве танцы затеваются каждый вечер, а симпатичных девушек так много, что хватит на всех наследных принцев, всех стран мира!
Фридлейф, не сдержавшись, рассмеялась, а я, краснея, ответил:
– Мне нравятся танцы.
– А девушки?
– Что девушки?
– Значит ты не в паре! – довольно умозаключил Казимир Солнечный Дракон. – Как это, ну как это, говорится–то?… Ммм... Ты не женат!
Эй! Что за расспросы, император?! Личное – не публичное!
– Вот эта …
– Меня на сникшем сенце не проведешь! Путешественниками они назывались! Скитальцами по полям! Ммм! На выгуле! – довольно расхохотался Казимир Солнечный Дракон, что–то для себя решив. –  Фрг…? Я сразу понял, что Фри… Фрей…Фрейлиния? А, не важно! И та блестящая башня твои, ммм, сеноносцы! Сеноприносители! Сенообеспечители! Эй?
– Я если бы и носила кому сено, то только Люгли! – возмутилась эльфийка.
– Ты меня мало интересуешь. Ты родилась не знатной. В обычных яслях, и ничего в тебе такого нет. Костлявая, заурядная, не ворсистая. Гляди, какие пряди у тебя – ни одной хорошей завитушки, все почти прямые, – доверительно сообщил ей император Казимир. – А вот он – дело другое! Он из особого рода! У меня на это глаз наметан!
Ну что же это ты, императорское величество, так промазал–то! Перед тобой Фридлейф Аторэ, дочь легендарного Легии, внучка Пиримиэля, правнучка Кириана Летящей Стрелы и праправнучка Лузановиэля Аторэ, владычица Зеленого Королевства, а я так, ни бэ ни мэ – единственное, что знаю это свою фамилию и имя!
За всеми этими беседами я едва не упустил то, что перед нами возложили еду. Мешанина из кореньев, каких–то стеблей и сорняков завалила собою каждую пядь стола! Есть такие люди, которые едят только растительность – их называют вегетарианцами, и, возможно, такой пир им бы пришелся бы по душе. Но у меня, при виде травяных клубков, аппетит что–то не проснулся. У Фридлейф, как мне кажется, тоже.
– Кхатры гнались за тобой по лесу аж…
Император Казимир извлек из–за пазухи порванную книжку, и, быстро сверившись с текстом, продолжил:
 – … аж от Клеверного королевства! Ты наследный принц и кхатры хотели тебя поймать, чтобы со смаком сожрать! Потому что принцами–цветками они питаются не часто!
– Где цветки?! Какие еще цветки?! Опять играем в ту игру?! – на весь холл крикнул Брюм. Он поставил возле меня полное ведро воды.
– Спасибо, – улыбнулся я. – Это я цветок.
– Чушь! Ты старший вороний брат! Цветки пахнут приятно, а ты пахнешь ничуть не лучше, чем моя подмышка! Хочешь понюхать? Один в один – ты!
– Ну, вспотел немножко, с кем не бывает? – сконфузился я.
– Он – принц Клеверный, граф Подорожниковый! Хозяин Крапивных земель и Вересковых долин! – не согласился император Казимир, показывая Брюму свою книжку. На ее отвороте была зарисовка человека (его спины), идущего сквозь поле клевера, и надпись: «Сказки Империи Хло. Принц Клеверного королевства. Его подвиги и сражения с колорадскими жуками и иными злобными вредителями»
– Отец Аска мне про это ничего не говорил! Что ты какой–то там граф! Поклоны тебе бить не буду! – надулся Малыш Брюм.
Фридлейф, которой этот каламбур уже изрядно надоел, молча занялась моей ногой. Она макнула ее пару раз в ведро, смыв так грязь и кровь, а затем стала обрабатывать кремом из малюсенького тюбика, который достала из наплечной сумочки.
– Обойдусь! – хихикнул я.
– Принц Клеверный, наши народы должны срочно породниться! – без обиняков заявил Казимир Солнечный Дракон, прытко вскакивая со стула и хватая какую–то девицу за косу. – У меня есть для тебя выгодная пассия! Вот! Моя дочь принцесса Цифиона будет тебе верной женой!
– Как? Твою дочь зовут Шерстяная, а не Цифиона. Вроде же так? Или не так? Император? – вопросил Эйджа.
– Заткнись! – рявкнул император Казимир.
Да что же такое! То Сол’Фимитриэль пела о нашей помолвке, то теперь самозваный император Империи Хло, выдает за меня свою дочурку. Нет, ну я, конечно, парень хоть куда, но мое сердечко, так на секундочку, уже занято! Имейте совесть считаться с этим!
– Здравствуйте, сударыня! – поздоровался я с принцессой Заклинательницей Луны Цифионой (Шерстяной).
Девушка на мое приветствие ничего не ответила. Она послушно стояла подле стола и глуповато пялилась куда–то сквозь меня. Между тем Фридлейф Аторэ, закончив целебные процедуры, обвязала мою ногу эластичным бинтом.
– Этот крем на основе Янтарного бука. Он животворящий. Что завтра будешь скакать, как единорог, не обещаю, но через пару дней ходить сможешь, как и раньше, – оповестила меня эльфийка.
– Благодарю! – искренне выдохнул я.
– Пошел заживляющий процесс. Сейчас тебе противопоказано много двигаться или танцевать. В том числе и с симпатичными девушками.
Фридлейф улыбнулась, а потом, покосившись на императора Казимира добавила:
– Нам придется остаться здесь на ночь или две.
– Подумаешь, какая–то вшивая собачонка ему ножку прикусила! В меня как–то раз сто гоблинов тыкали пиками полдня и ничего! А у него там пустяк! – рявкнул Брюм. – Фабиан в Вестмарке, а мы тут!
– Принц Фабиан находится в заточении уже много месяцев. Поэтому на пути в Вестмарку… Задержка в лишние сутки уже вряд ли сыграет какую–то важную роль в его жизни, – пожала плечами Фридлейф Аторэ.
– Принц! – ухватился за слово Казимир Солнечный Дракон. – Для принца Клеверного королевства и принцессы Империи Хло завтра будет сыграна пышная свадьба. Ты согласен?!
– Вечером!
– На закате!
– Но с несколькими условиями.
– Какими? – сощурился Казимир Солнечный Дракон, поправив на голове ночную вазу (пардон корону).
– Что за условия? Что это такое эти условия? – поинтересовался Властелин Восхода Эйджа, меланхолично жуя какой–то сочный стебель, взятый им со стола.
– Условия – это, ммм, требования, которые при договоре одна сторона предъявляет к другой, – пояснил император Империи Хло.
– Умняш, я что–то не пойму, а что тут кто кому предъяв…
Бабах! Это император Казимир припечатал лоб Эйджи жезлом. Посыпались разноцветные искры.
– Сколько раз тебе повторять?! Нет больше Умняша, Кудряша и Шерстяной! Я не знаю кто они! Есть Казимир Солнечный Дракон – это я! Есть ты – Властелин Восхода Эйджа и она – Заклинательница Луны Цифиона! Что тут сложного?!
– У–у–у–у… – тоскливо провыл Эйджа. – Импера–а–а–тор!
– Мои условия. Первое – нам выделят комнату. Второе – мне предоставят новые сапоги (я приподнял вверх забинтованную ногу) сорок третьего размера!
– А ты не продешевил, принц Клеверный? Меняешь свою свободу на сапоги и место в чулане, – хмыкнула Фридлейф.
– Что за свобода? Что за чулан?! – встрял Брюм. – Изъясняйся понятнее, худой щуплый брат!
– Завтра твой брат женится на…
Фридлейф на секунду застопорилась.
– Женится.
– Что такое женится?
– Ты с луны свалился? – расхохотался Эйджа. – Это значит, что принц твоей страны будет спать в одном стойле с принцессой нашей… Империи Хло!
– Что ты все про стойла судачишь?! Может, ты сам хочешь в стойле спать?! – разозлился Малыш Брюм.
– Ищите сапоги принцу Клеверному! Готовьте хоромы! Ээээ! Залы! Ммм! Приюты для сна! Ему и его сеноносцам! – во всю глотку заорал император Казимир Солнечный Дракон, отвлекая так внимание Брюма на себя.
– Куда я попала, – протянула Фридлейф Аторэ, берясь ладонями за щеки.
Люди вокруг нас забегали туда–сюда. Часто падая, не справившись с управлением своего тела, они приподнимали крышки сундуков, открывали плетеные корзины, заглядывали в ниши и то и дело спрашивали друг у друга: «Тут он поместится?», «Тут он разместится?», «А в бочку заместится?», «Это носят на шее или на рогах?» «Я не ослышался?», «Сколько сапог ему нужно? Пару или две пары?», «А что это такое?», «А колокольчик ему не дать? У меня есть один»…
– В театральную постановку, – подмигнул я. – Но финал в ней может быть самым неожиданным.
Император Казимир Солнечный Дракон, спрыгнув со стола, махнул нам волшебным подсвечником.
– На этих обормотов нет никакой надежды! Я сам вас провожу в опочивальню! Идем!
Мы оставили холл, и пошли (я похромал) к восточной башне. Там наша компания поднялась по винтовой лестнице и, толкнув дверь, оказалась в просторном помещении, расположенном прямо под куполообразной крышей. Кровать была всего одна, но большая. Остальная мебель – кресла, шкафы, стеллажи – все самое обыкновенное.
– Устраивайтесь! – велел император Казимир. – Буду ждать вас к завтраку.
– Непременно, – кивнул я, а затем закрыл дверь на засов.
Рыцарь–плютеранец, тем временем, стягивал с себя доспех.
– Тут места максимум на двоих, – проговорила Фридлейф Аторэ, подразумевая, что Брюм, займет собою почти всю лежанку. – Я посплю на ковре.
– Ни в коем случае! Если я лягу на перину, то мне не захочется завтра с нее вставать! А встать мне будет надо, – пошутил я. – Мне достаточно моей подружки–сумки под головой. К тому же, если спящий Брюм навалится на мою ногу – то поминай ее как звали! Хрясь, хрусь! И тогда ни твой, ни чей–то еще крем мне ее уже обратно не приделает!
– А меня значит, он не раздавит? Или тебе меня не жалко?
– Жалко у пчелки, а пчелка на елке!
– Чаво? – икнул Малыш Брюм.
– Надеюсь, что ты отказываешься от койки не потому, что я сестра короля! Я этого не потерплю!
– Нет! Потому что король твой брат! – откликнулся я, шаркая по комнате.
– Фу, умник какой! Это одно и то же!
Внизу загавкал пес.
– Опять эта собака! – проворчал Брюм.
– Пикарус, – подтвердил я. – Утром я с ним обязательно увижусь.
– Зачем? – спросила Фридлейф.
– Я считаю, что с Империей Хло приключилась какая–то очень необычная штука. Пикарус, скорее всего, тут единственный, кто в своем уме.
– Думаешь, он поможет разгадать тебе тайну этого замка? – спросила эльфийка, смотря на рыцаря–плютеранца. Брюм разделся, но спасибо, не полностью, а до нижнего белья – по его телу катались бугры мышц.
– Кто знает? Поглядим! Хороших снов!
– Хороших.
Умастившись на выцветшем ковре, я, закинув сумку под голову… Однако несмотря на всю свою усталость заснуть я так и не смог. Или нет? Я лежал с закрытыми глазами и думал, думал, думал об Эмилии, Настурции, Рифф, Серэнити, Альфонсо, Шорохе, Констанции Демей, Гильберте Энтиборе, Лешпри Хельберте, Ансельме, Безымянном, Укулукулуне, Сол’Фимитриэль, Бертране, Снурфе, Грешеме, Дурнбаде, Бингсе и прочих.
Как много всего произошло со мной за последний год… Клубок неожиданностей. Несуразностей. Откровений. Испытаний и предопределений. Чаша моя переполнена страданиями и душевными терзаниями. Особенно сильно меня мучает теперь тот факт, что все это время Парабелла и Эшли были живы! Как мне вызволить их из Червонного Капище? Как?... На задворках сознания у меня крутится какая–то идея, но она, как только я к ней приближаюсь, почему–то предательски ускользает… Ответ прост. Он передо мной…
Я не спал, но и не бодрствовал… Почему… Из–за чего… Какое–то пограничное состояние…
В полудреме я не заметил сразу две вещи – то, как наступил рассвет, и то, как перестала болеть нога. Крем, действовавший на рану всю ночь, проявил себя выше всяких похвал! Лучик света… Когда он коснулся моего лба, я решил, что пора вставать. Приподнявшись на локтях, я увидел воительницу луны. Фридлейф стояла у раскрытого окна, спиной ко мне. Без доспеха, в зеленой рубашке и такого же цвета штанах, она казалась будто бы выточенной из какого–то удивительного дерева. Красивая, конечно. Как я ее не услышал? Как она так бесшумно ходит? Одним словом – эльф!
– Тебе бы не помешало набрать пару лишних фунтов, – хмыкнул я, переводя глаза на зевающего Брюма.
– Пока толстый сохнет, тощий – сдохнет! – загоготал Малыш Брюм, сбрасывая с себя одеяло.
– Как и тебе, – отозвалась Фридлейф, пропустив шутку Брюма мимо ушей.
Повернувшись ко мне, эльфийка кивнула на шкаф:
– Гляди, что я нашла для тебя!
У дверцы примостились черные ботинки на шнуровке.
– Сокровище! – радостно воскликнул я.
– Который час? – спросил рыцарь–плютеранец. – Давайте помолимся Отцу Ураху!
– Вууу! – внизу надсадно завыл Пикарус.
– Опять эта собака!
– Она самая! – пропел я, раскачиваясь в новой обуви с пяток на мыски. – Время кушать, молитвы – потом! Ботинки мне немного жмут, но в целом – сидят почти отлично! Разносятся!
Мой желудок, между тем, свело судорогой. Ат, так–и–раз–так… Все мое хорошее настроение сразу же улетучилось.
– Да, давайте поедим тут. А то я сомневаюсь, что у императора Казимира на столе будет что–то помимо березовых веток и травы, – согласилась Фридлейф Аторэ.
– Вначале молитва! – недвусмысленно сжимая кулаки, отрезал Брюм.
Я вздохнул, мотнул головой Фридлейф, после чего сказал:
– Хорошо, но только короткая, и каждый прочтет ее про себя.
Брюм нахмурился, но кивнул.
Спустя пять минут, приметив то, что глаза Брюма более не буравят одну точку, я справился у друзей, что они желают на завтрак. Сырники, кофе, сыр, хлеб, яйца, творог и сливочное масло – все свежее и очень вкусное, появилось из скатерти «На любой вкус».
Отложив бутерброд, Фридлейф, нахмурившись, спросила:
– Почему ты опять ничего не ешь?
– Мне не хочется.
– Снова тошнит?
– Да.
– Сколько дней ты уже ничего не ел?
– Волноваться не стоит.
Я показал бутылочку с Бодросом, после чего сделал из нее глоток.
– Он прекрасно заменяет мне еду и даже воду.
– Мне это не нравится. Отдай Бодрос мне.
– Нет. Если бы не он, то я бы давным–давно упал бы без сил.
– А может это как раз Бодрос вытягивает из тебя силы?
– Нет. Это все тошнота.
Фридлейф Аторэ сжала губы в тонкую змейку.
– Бодрос – микстура из Мира Тьмы. Уверена, что именно она тебя и отравляет! Погляди на себя! Ты весь бледный, как полотно!
– Худой щуплый брат прав, – крякнул Малыш Брюм, усердно пережевывая сыр. – Одежда черная, а сам ты какой–то белый. Как труп. Я видел много трупов. Так что знаю, о чем говорю.
– Станешь тут бледным, когда рвет чуть ли не каждые пять часов! Бодрос помогает мне справиться с усталостью и перенапряжением! Он питает меня!
Фридлейф почему–то стала меня напрягать. Она–то вон здоровенькая, ее желудок не беспокоит!
– Глупости говоришь! Еда–то ладно, а воду пить надо всем!
– Видимо с Бодросом это необязательно!
Воительница луны потянулась за бутылкой.
– Давай сюда, тебе говорят!
– Нет!...
Наш разгорающийся спор оборвал резкий стук в дверь. Состроив Фридлейф кислую мину, я открыл засов. На пороге был император Казимир, улыбающийся от уха до уха. Из–под его короны–ночной вазы, съехавшей набекрень, как два лопуха, торчали розовые уши.
– Идем со мной! Его, наконец–то, поймали! Зажучили! – сходу сказал он мне.
– Кого?
– Эту занозу! Этого докучливого бульдога!
– Ты про Пикаруса, значит, – сразу догадалась Фридлейф Аторэ.
– Да! И сейчас его придадут смерти! Потому что он многие месяцы меня сторож…, ммм, он не давал мне, нам… ммм! В общем, он очень плохой и в Империи Хло ему не место!
– И ты пришел за нами, чтобы показать свой справедливый суд? – спросил рыцарь–плютеранец.
– Именно!
– Если твой суд по чести – Отцу Ураху такое угодно, – скрепил Брюм. – Пошли.
Я перекинулся взглядом с Фридлейф, после чего стал спускаться за императором Казимиром. Как оказалось внизу все ждали только нас. Пикарус – коричневый с белыми пятнами бульдог, надежно связанный по всем четырем лапам, возлежал в камине, а вокруг него, толпилось человек тридцать – наверное, весь замок собрался поглядеть на экзекуцию. Я увидел, как ладонь Фридлейф Аторэ стиснула ястребиную рукоять Филириниля. Да, она ни за что не даст убить этого бедного пса. Я тоже собирался спасти Пикаруса, но без кровопролития…
Пока император Казимир грузно взбирался на трон, стоящий на столе, я, присев возле бульдога, погрузился в концентрацию. В магии «Телепатии» мне далеко до погибшего Альфонсо, но кое–что я тоже в ней умею. Представляя себе в голове образы, я транслировал их в мозг поскуливающему Пикарусу. Смысл моих телепатических построений был прост – я воображал, как снимаю веревки с бульдога и он, уже потом свободный, хватает меня за лацкан и куда–то тащит. Путешествуя с Дурнбадом по Железным Горам, я попробовал пробиться в разум Джизи – снежного барса, несущего меня на себе. У меня не получилось – поток сознания был слишком сложен. Зато до этого телепатия помогла мне отыскать дорогу к домику Эмилии в Лунных Вратах – тогда я обращался ею к птичке. Предполагаю, что шансы на успех с бульдогом, при моих нынешних телепатических способностях, где–то пятьдесят на пятьдесят, но… по сути мне многого от Пикаруса не надо.
– Пикарус! Бульдожина примерзкая! – брызжа слюной, повел свою обвинительную речь Казимир Солнечный Дракон. – В Империи Хло ты был мне (император обвел жезлом холл), нам всем, ненавистен! Ты кусался! Ты лаял, ммм… Ты пугал нас! Ты выпрыгивал из–за угла и жутко рычал!
– Вот так – ррррр! – поддакнул Эйджа.
– Мной! Моим императорским указом, я приговариваю тебя к сожжению в… в яме, ммм… в котле, хргх! В камине!
Казимир Солнечный Дракон отдал Эйдже свой волшебный подсвечник.
 – Поджигай блохастую подстилку!
– Что мне делать, Умняш, ой, Казимяш?
– Еще раз меня так «называш» – в колодец точно «улеташ»!
– Угм!
– Коснись этим пламенем его шкуры!
Предупредительно сжав запястье Фридлейф, я, прекрасно осведомленный, что колдовской огонь не сможет причинить Пикарусу никакого вреда, собрался разыграть собственную карту. Когда Властелин Восхода Эйджа подошел к бульдогу, я сконцентрировался на волшебном подсвечнике. Безобидное свечение фитилей вспыхнуло с тройной силой. Насыщенные капли света заморосили под ноги Эйджи. Испуганно вскрикнув, стражник (кто, кстати, несет пост пока он тут, как говорит Бертран, тусуется?) швырнул подсвечник в камин. Этого я и добивался. Как только подсвечник шлепнулся на зольник, я обволок Пикаруса пламенно–световой сферой. Император Казимир, увидев это, пришел в дикий восторг.
Хлопай, хлопай в ладоши, дурачок, сейчас я тебя разочарую…
– Все! Хана ему! – через минуту возгласил Казимир Солнечный Дракон.
Это заявление было воспринято в Империи Хло криками радости. Люди били кулаками по столу, и (кто согнулся) по полу, кружили вокруг друг друга и раскидывали вчерашнюю пиршественную зелень по всему залу. Дом сумасшедших какой–то. Чем им так собака насолила? У меня, конечно, уже есть кое–какая догадочка, но мне нужно ее подтвердить.
Когда свистопляска достигла своего апогея, я развеял чары над Пикарусом… Вопли тут же смолкли. У императора Империи Хло, от такого неожиданного поворота событий, аж отпала челюсть. Еще бы! Собака горела, горела, а тут на тебе, все так же лежит, и ни одного ожога на ней! Чудо!
– Огонь не взял собаку! Это знак Небес! – возбужденно объявил Малыш Брюм.
Ой, как, кстати, он мне так неожиданно подыграл!
– Это особый пес! Он отмечен Клеверным богом! – многозначительно растопыривая пальцы левой руки, вторил я рыцарю–плютеранцу. – Пикарус должен быть немедленно освобожден!
Император Казимир гневно засопел, а я торопливо продолжил:
– Я открою тебе тайну, о великий император!
– Какую? – сбрасывая мрачный вид, тут же заинтересовался Казимир Солнечный Дракон.
– А у тайны есть «крышка»? – спросил Эйджа.
– В Клеверном королевстве мне сделали предсказание…
Напустив на себя загадочности, я полушёпотом продолжил, наклоняясь к самому уху императора Казимира:
– Там, где мне встретится собака, не горящая в огне, там, я найду свою судьбу! И тогда решится всё!
Очень прямолинейно и неказисто, но тут особых речевых оборотов и не требовалось.
– Что всё?! – надтреснуто вскрикнул император Казимир, опуская ночную вазу на глаза.
– Вообще всё! – еще более таинственно прошептал я. – Ты должен отдать Пикаруса мне!
– Твоя взяла! – обезумевши, завопил Казимир Солнечный Дракон. – Но ты поклянешься мне, что заберешь его с собой в свое Клеверное королевство! Чтобы даже духу его здесь не было!
– Его и принцессу Империи Хло! – сразу же умаслил я. Потом приложив ладонь к груди, я сказал: – Клянусь!
 – Да!
– И как только доберусь до Клеверного королевства, за императорскую милость, за Пикаруса и за твою дочь, небывалой красоты деву, Заклинательницу Луны Цифиону, я вышлю к тебе щедрые дары!
– Уиии! Подарки! – взвизгнул Властелин Восхода Эйджа.
– Да! Целые обозы подарков! Каких только пожелаешь! Самых невероятных! Самых невообразимых! Самых–самых–пресамых!
– На дни рождения дарят подарки, братья, и на Новый год! А Новый год уже в этом году был!
– Он был в том году, – закатила глаза Фридлейф. – В этом будет еще один Новый год. И так по кругу.
– Ну, хорошо! Хорошо! – представляя себе, не знаю уж какие богатства, хрипло дал добро император Казимир. – Распутывай этого демона! Он твой!
Казимир Солнечный Дракон наставил на меня жезл.
– Но вечером свадьба!
– О, быстрее бы! Быстрее! Нет мочи ждать! Я весь извелся, так хочу уже жениться! – жеманно произнес я, растягивая крепкие узлы на Пикарусе.
– Правда? Давай тогда устроим все сейчас!
Фридлейф Аторэ заливисто засмеялась. Бросив на нее укоризненный взгляд, я ответил:
– Не подходит! Мне надо подготовиться! Умыться! Расчесаться! Прихорошиться!
– Хмрф!
Как только веревки перестали сковывать бульдога – он вскочил и прытью понесся к двери. Вся челядь Империи Хло отшатнулась от него, как от страшного чудища. Затем Пикарус развернулся, подбежал ко мне, вцепился зубами в штанину, отпустил и снова бросился к двери. Отлично, парень, я понял, иду!
– Прошу вас, – на ходу, обратился я к Фридлейф и Брюму. – Побудьте тут, с императором. Чтобы ему и его поданным… не было скучно.
– Я никого развлекать не стану! – набычился Малыш Брюм. – Я рыцарь–плютеранец, а не шут гороховый!
– Сделаю, что смогу, – с прохладцей в голосе откликнулась Фридлейф Аторэ.
– Спасибо!
– Будешь должен!
– С меня сто персиков!
– Я погляжу, как ты будешь их тут искать.
– Вы умеете доставать языком до носа? – спросил Властелин Восхода Эйджа у моих друзей.
– Я – да! – радостно отозвался Брюм. – Сейчас покажу!…
Прихрамывая, я вышел наружу. Мне никто не мешал. Летний теплый денек в Великом Лесу. Я с наслаждением вдохнул воздух, а потом пошлепал к виляющему хвостом Пикарусу. Бульдог вел меня к низенькому строению без окон, примостившемуся подле восточной стены. Доковыляв до Пикаруса, гавкающего у входа, я снял с ворот засов – обычную палку. Внутри было темно, и потому я создал парочку шариков «Света».
– Бе–е–е!
Это громко «забекал» тщедушного вида баран. Он, было, побежал из хлева на выход, но потом, опомнившись, прыгнул обратно ко мне. Он вставал на копытца, заглядывал мне в глаза и без устали тараторил (бе, бе, бе) о своих невзгодах. Пикарус тоже не отставал и гавкал, что есть мочи.
– Стоп! – потребовал я.
Баран и Пикарус тут же смолкли.
– Одно бе – да. Два бе – нет. Ясно?
– Бее–е–е!
– Не дурно, – хмыкнул я, уже сложив в голове все пазлы. – Император Казимир не тот, за кого себя выдает?
– Бе–е–е–е! – ошалело заорал мой рогатый собеседник.
– И ты тоже не совсем чтобы уж всегда был бараном?
– Бе!
– А Пикарус?
– Гав? – тявкнул Пикарус, услышав свое имя.
– Бее! Бее!
– Ага. Два бе, получается, что Пикарус обычный пастуший пес.
– Бе!
– Гав! Гав!
– Дело в жезле?
– Бее! Бее!
– В неудачном магическом эксперименте?
– Бее! Бе–е–е!
– Гав!
Вопреки всему, я рассмеялся.
– В каком–то необычном заклинании?
– Бе!
Баран обежал меня кругом, после чего громко добавил:
– Бе! Бе!
– Вроде, как и, да, и нет. Угу, – промолвил я. – Это вышло случайно? Ты не ожидал такого?
– Бе–е–е!
– Ты – маг, попавший в беду. Мне это ясно.
Услышав мой вывод, баран аж подпрыгнул.
–  Возможно, ты придавался эзотерике, а потом, начертил там не ту руну или что–то еще. И какой–то твой ритуал пошел вкривь и вкось. Да? Ты стал бараном, а все твое стадо из этого хлева, наоборот, превратилось в людей. Вопрос только в том, как тебя расколдовать?
– Бе–е–е–е–е! –  высунув язык, заблеял баран. Потом он выбежал из хлева и, тыча рогами на одну из башен, вновь завопил: – Бе–е–е!
– Гав!
Я почесал запястье.
– Навестить твои покои, приятель? Там я найду способ, как помочь твоему горю?
Я улыбнулся барану.
–  Ага. Ты, как и все учено–моченые колпаки вел записи о том и об этом? Я сам такой же. Пишу на досуге о своих наблюдениях…
– Гав? – наклонив голову, гавкнул Пикарус.
– О каких? Да о всяких! О том, как растет стеклянный корень или о бурунах моря Призраков. Эх, Шато, Шато…
– Бе?
Я сбросил с себя нахлынувшую хандру воспоминаний.
– Ладно! Ждите меня с Пикарусом тут! Я постараюсь что–нибудь придумать!
– Бе–е–е! – с надеждой возопил баран мне в спину.
Перешагнув порог замка, я вздохнул с облегчением. Император и все его домочадцы собрались вокруг Малыша Брюма и Эйджи – они соревновались, кто с расстояния попадет вилкой в стоящие на полке графины. Везло то одному, то другому. Казимир Солнечный Дракон явно болел за своего стражника (и сына? по–настоящему Властелин Восхода Эйджа приходится сыном императору Казимиру, а Заклинательница Луны Цифиона – дочерью), потому что, когда вилку кидал рыцарь–плютеранец, император откровенно пихал его в бронированный бок. Но Малыш Брюм вырос таким огромным, что сдвинуть его хоть на дюйм было просто невозможно. Поэтому он, элементарно, не замечал потуг императора Казимира.
Кроме воительницы луны на мое возвращение никто не обратил внимания. Махнув ей рукой мол, у меня все идет, как надо, я стал подниматься по лестнице. Башня была не шибко высокой, но ввиду моей недавней травмы, я, взбираясь по порожкам, несколько утомился.
Отдышавшись, я потянул ручку двери. Не заперта. Если та комната, где мы провели ночь, была спальней мага, то эта – точно залом Чародейских Практик. По центру помещения угнездилась нарисованная мелками пентаграмма. За ней, на перекладине, висел почерневший котелок и стоял шкаф с реагентами. Слева красовался полукруглый стол из желтого дерева, заваленный свитками, минералами и иными мелкими безделушками, а справа возвышались стеллажи, забитые разноцветными фолиантами. У пентаграммы валялось некое подобие лежака – мешанина из тряпья и увядшей травы – без всяких сомнений тут теперь спал император Казимир Солнечный Дракон. Рядом с лежаком примостилась кучка томиков (все об Империи Хло) и пюпитр, на котором возлежала большая красивая книга, раскрытая на середине.
Поводив носом туда–сюда, я подошел к столу. Ха–ха! Дневник! Я, например, после письма свой дневничок кладу в столешницу и закрываю на ключ! Не то чтобы я боялся, что мои мысли прочтет Грешем или Птикаль (не берусь утверждать, что дурачок вообще знаком с алфавитом), нет, это не так, но подобные вещи, после использования, должны возвращаться на свое место! Бардак в голове начинается с неубранной комнаты! Хотя кого я обманываю? У меня дома обстановка почти такая же. Творческая.
Сев в кресло, я принялся листать страницы. Человека, коротающего сейчас свою бренность в шкуре барана, звали Готиком. Готик числился подмастерьем у мастера–колдуна Маэтри, внезапно исчезнувшего при сотворении одного сверхсложного чародейства, направленного на метаморфозу человеческого тела. Дезинтеграция в долю секунды – распространённая смерть среди магов. Интересно же поковыряться в тайнах Вселенной! Но тут как водится – недосмотрел что–то в своих спиритических расчетах, и тебя уже нет – и только тапочки твои дымятся. Что–то подобное и произошло с Маэтри. После его кончины, юноша остался один одинешенек во всем мире (своих родителей Готик не знал, видимо, как и я, был сиротой). В то время к Готику, прибился бульдог Пикарус, не пойми как пробравшийся за волшебную ограду, защищающую замок от обитателей Великого Леса. Пес, по запискам Готика, был чрезвычайно умный и сметливый. Он с полуслова понимал все команды и с ним, под его контролем, небольшое стадо овец Маэтри, больше не разбредалось по всему двору замка и не объедало бегонии из мини сада. В своем дневнике Готик отождествлял Пикаруса со своей совестью, вот интересная цитата об этом: «…Я скучаю по нему и осознаю, что должен что–то предпринять, чтобы отыскать его в глубинах Энергетического Потока! Держу пари, что он не погиб! Кто угодно, но только не он! Только не этот ворчливый старикан! Его Сам Назбраэль в могилу не загонит! Однако в магию, как и в воду, нельзя соваться, если ты в себе не уверен! Потому что оглянуться не успеешь и водоворот, да любой, хоть колдовской, хоть обычный, унесет тебя на дно! А что же я? Я пока толком так ничему и не научился! Обвиню тут в этом Маэтри! Он виноват, что я такой! Левитирую, конечно, немножко, мух телекинезом ловлю, но и то кое–как! Куда мне соваться в дебри Высших заклинаний! А я, признаться, ленюсь! Сплю до обеда под тремя одеялами, после чего плотно ем, а затем запоем читаю книжки об Империи Хло из библиотеки Маэтри, и уже опосля иду гулять по лужайкам. Уф, как бы я хотел взойти на трон Империи Хло! Мечтать не вредно, вредно не мечтать! Да и вообще, почему бы и нет? А? Разве я не достоин того? Ха! Еще как! Вот пройдет время, уплыву за океан Безнадежности в океан Лирики, где дрейфует по волнам эта поразительная страна! О ее истории можно говорить часами! Что я, собственно, и делаю. Я рассказываю о ней Пикарусу и второму моему бессменному слушателю – барану, которого я назвал Умняш. И еще там бродят Кудряш и овечка Шерстяная, но те особо ко мне не расположены. Наговорившись с  Умняшем об Империи Хло, я частенько рассуждаю о том, куда мог деться ворчливый старикан. Пикарус – моя совесть. В очередной раз, заслышав от меня о непременных поисках Маэтри, он начинает пихать меня носом в сторону замка, как бы говоря – иди, засядь за книжки, попробуй разобраться в тексте Наговора своего учителя! Да! Наговор, который Маэтри произнес в тот злополучный грозовой день! Барсук его побери! Я думаю, что дело именно в нем! Наверное, ворчливый старикан его неверно составил! И погода тогда, как будто взбесилась! Молнии так и стучали в окно! От одной из них я едва не ослеп! Если я смогу расшифровать транскрипцию Маэтри и выявить в ней ошибку, то, побожусь всеми звездами, у меня получится вернуть этого вечно ворчащего старикана сюда, обратно! Кстати, я заметил, что Умняша мои словоизвержения о Маэтри не сильно трогают, а вот про Империю Хло баран слушает прямо обоими ушами»…
Далее, на страницах, Готик гордо повествовал о том, как он побеждал свою праздность и, как, наконец, взялся корпеть над Наговором Маэтри. Последняя запись в дневнике Готика такая: «Вроде все! Вот не зря меня Маэтри принял в ученики! Как чувствовал, что я ему пригожусь! Да еще как! Я расщелкал, где он облажался! А, ведь, старикан промахнулся всего в паре нюансов! Перепутать так «множественное» и «единичное»! Да еще и баранов зачем–то каких–то приплел к рифме! Тут бараны, в таких вот серьезных строках, даже для гармоничности стиха, ну никак не подходят! Ясно же почему у него вместо трансформации в джина случился подобный коллапс! Ну и удивится же он, когда я вытащу его седую бороденку из Астрала! Такс, волшебный жезл Маэтри – при мне! С ним мне спокойнее! Теперь я выйду во двор, чтобы простора вокруг было побольше, чтобы стены замка так на меня не давили! Еще Пикаруса и Умняша прихвачу с собой, а может и Шерстяную с Кудряшем тоже…»

Отдельный вкладыш с названием «Наговор Маэтри с моими ВЕРНЫМИ исправлениями» был вырван из дневника.
От оно то, как! А! Маэтри, в научном порыве, попробовал обернуться джином – загадочным существом, владеющим магией ничуть не хуже ворожей! А, ведь, коллега не мелко задумал! Если бы у него все срослось, то он бы сразу вышел на новый уровень сознания, удесятерил бы свой колдовской потенциал, научился бы летать и путешествовать сквозь Эфир! Ба! В жука кого–то превратить – и то, не все сподобятся – я–то уж точно не умею, а тут…  Мое почтение, Маэтри, ты испытатель–сорвиголова! Но «был» не добавляю! Потому что ты «есть»! Я почти уверен в этом!
Положив дневник, Готика обратно на столешницу, я приблизился к пюпитру. На нем возлежала книга Заклинаний по типу моей – «Прикладной магии. От новичка до мастера» (ее я отдал Лешпри Хельберту, набившемуся ко мне в ученики. Мда. Надо бы узнать, как он там и его матушка Дина. Роуч сожгли живорезы, когда Дроторогор шел за Короной Света, но я, почему–то сердцем чую, что их беда обошла стороной). Не трогая книгу на пюпитре, я внимательно ее оглядел. Наговор Маэтри был записан иероглифической тайнописью – языковой смесью, включающей в себе наречия мягкошерстов, акивалов и альфазацких мудрецов. Бертран – одаренный полиглот, распутал бы этот клубок слов за пару минут, а то и меньше. Тут сделаю сноску. Бертран бы занялся переводом только ради забавы, потому что ему, как и мне, прекрасно известно, что последнее заклинание, прочитанное с Магической книги, как бы отпечатывается на ее страницах в виде энергетических завихрений. Что–то по типу морозного узора на окне. Подыши на него, и он станет более четким. Так как юный Готик не знал об этом мистическом свойстве инкунабул, то он, кое–как разобрав текст Маэтри, переписал его к себе в дневник, а потом зачитал. Это значит, что Наговор с этой книги, крайний раз, произносил сам Маэтри.
Я сосредоточился и, вытянув руку над книгой, хрипло повелел:
 Бумага, ты хранишь чернила
И в знании твоя сила
Из времени и пространства
Яви мне свои богатства!
С кончиков моих пальцев полился свет. Он коснулся страниц и те, под его воздействием, стали мерцать. Вдруг книга Заклинаний резко захлопнулась, словно под порывом ветра перелисталась, а потом громко заговорила:
Джин!
Летающий, бессмертный, синий
И холодный словно иней
И горячим он бывает
Если солнце накаляет
Мудрый, властный и могучий
Остроумный и везучий
Он магический титан
Носит феску, как султан
В лампе спит и дышит паром
Обернуться может шаром
А попросишь – ягуаром
Может стать кошмарным сном
Или вовсе даже псом...
На этом месте голос из книги Заклинаний заглушился громовым рокотом. Затем в комнате всё стихло. Приложив палец к кончику носа, я подошел к окну. Форточка была разбита. Что же, картина мне почти ясна. Осталось только добавить в нее один фрагмент, но здесь повезет, не повезет… Склонившись над лежаком императора Казимира, я, отодвинув в сторону романы об Империи Хло, дернул его на себя. Что там за томик вывалился из тряпья? Букварь. Император – молодец, тут, бесспорно, в отличие от Готика сразу принялся за обучение. Что теперь? Дело за малым – вернуть жизнь Андрамеды в прежнее русло.
Я стал спускаться по лестнице вниз. Хромая со ступеньки на ступеньку, я обмозговывал контр–Заклинание, которым воспользуюсь во благо Готика и Пикаруса. Я не шибко хорошо умею рифмовать строчки, и потому почти всегда пользуюсь наработанным или чужим материалом магических четверостиший. Однако изредка, мне приходится импровизировать и придумывать что–то на ходу…
Показавшись в зале, я встретился взглядом с Казимиром Солнечным Драконом.
– Где это ты шастал, принц Клеверный, граф Подорожниковый?
– Особо нигде, – поторопился заверить я. – Нам с тобой, и всеми твоими, хм, горожанами Империи нужно прогуляться до хлева. Сейчас.
– Ради чего? – спросил Властелин Восхода Эйджа, сшибив вилкой последний графин на шкафу.
– Там будет интересно.
– А мне? – осведомился Малыш Брюм.
– И мне? – наигранно вторила ему Фридлейф Аторэ.
По лицу эльфийки я понял, что ее терпение уже на исходе.
– Вам всем. Но главное, что императору Казимиру там будет не скучно, – добавляя лести в голос, отозвался я.
– Он прав, что ставит меня выше вас! Я – император! Я жажду, чтобы мне устроили развлечения в прошлом моем доме… кхе, хлеве! – раздуваясь от собственной важности, заявил Казимир Солнечный Дракон, успешно проглотивший мою наживку. – В путь!
– Импера–а–а–тор! – воодушевленно проорал Эйджа.
Я, Фридлейф и Брюм пошли чуть впереди, а Казимир Солнечный Дракон и вся его челядь в раскорячку за нами. Обняв плечи друзей ладонями, я, притянув их к себе, чуть слышно шепнул:
– Я собираюсь немножечко удивить нашего императора и превратить его в того, кем он был раньше. Когда дойдем до хлева, я стану читать Заклинание. Не дайте ему мне помешать. Иначе все может получится не очень ровно.
– Значит, ты разобрался, что к чему, – так же тихо утвердила Фридлейф.
– Да.
– Не подпускать к тебе императора, старший вороний брат?
– Ты уловил суть, – ответила за меня воительница луны. – Только никого не убивай. Просто откидывай всех, кто будет набрасываться на Калеба.
– Лады, худой щуплый брат!
Я прекрасно осознавал, что как только Казимир Солнечный Дракон заслышит первые строчки моего Заклинания, то он сразу же обнаружит неладное и, скорее всего, захочет мне помешать произнести его до конца. Этого допустить нельзя.
Подойдя к воротам хлева, я позвал:
– Пикарус! Готик! Выходите!
Пикарус, без сомнения следивший за входом в замок, выскочил из–за угла. За ним выпрыгнул всклокоченный Готик.
– Бе–е! – заблеял баран, ошалело вращая глазами.
– Вот тебе и бе! – сказал я ему. – Готов? Сейчас попробую у вас тут все поправить!
– Гав!
– Пикарус! – с ноткой страха вскрикнул император Казимир. Поплотнее втиснув голову в ночную вазу, он, совладав с собой, присовокупил:
– Надеюсь, что ты привел меня сюда, потому что передумал везти Пикаруса в Клеверное королевство…
– Ты раскрутишь его за лапы и зашвырнешь за стены замка?! – восторженным вопросом перебил Казимира Солнечного Дракона Эйджа.
– Не совсем.
Я быстро огляделся. Чары, иной раз, специфические, покрывают собою определенную площадь. Когда какую. Иногда пять футов, иногда сто пять футов или триста, а то и тысячу – обширность, на которой мистерии возымеют свои действия, зависят от огромного множества различных факторов. Конкретно сейчас, я рассчитывал охватить своим Заклинанием футов двадцать пять – на больший радиус, без соответствующей подготовки, у меня бы попросту не хватило внутренней энергии. Убедившись в том, что все мои цели находятся в пределах досягаемости Заклинания, я, встав за спиной Малыша Брюма, с полуулыбкой заговорил:
– Было произнесено заклинание
Искорёженное, как безумца сознание
– Я знаю, для чего ты несешь эту тарабарщину! Тот (жезл показал на барана) тоже читал стихи! Все стихи волшебные! – краснея, как рак взвыл Казимир Солнечный Дракон. – Бейте предателей! Лупите их и бодайте! Они наши враги!
– Я сразу решил, что они как–то спрятали свои хвосты! Это кхатры! – завопил Властелин Восхода Эйджа. – Это переодетые кхатры!
– Нет, болван! Хуже! Они колдуны! – цапая воздух жезлом (он метил в Фридлейф), проревел Казимир Солнечный Дракон.
– Импера–а–а–тор!
– Уууу!
– Надаем им!
– А в чем собственно дело? Мне потом кто–нибудь объяснит?
– Проходимцы!
– И мне, пожалуйста! Им у нас не понравилось? Сенце было не мягкое?
– Или не вкусное?
– Мы их поколотим!
– Нет! Давайте их погладим!
– За императора!
– Кхатры! Колдуны! Плохие!
Хоть верноподданные императора Казимира двигались и не очень прытко, но их было около тридцати. А защитников у меня имелось всего два. Разница! Конечно, Малыш Брюм и Фридлейф Аторэ выдающиеся воины, но когда на тебя набрасывается толпа, а убивать и калечить тебе ее нельзя, то… ну надо как–то выходить из положения.
А еще мне приходилось проговаривать Заклинание почти по слогам – так нужно для ритуала, но время, время…
– Случайность, молния, обрыв мечтания
Не джином стал, а иным созданием
Я не мог сойти с места, потому что стал эпицентром–концентрацией, на невидимом уровне распутывающей нити двух ранее произнесенных Наговоров. Надеюсь, что все завершится хорошо, и никто толком не пострадает…
Фридлейф увернулась от кулака, подставила нападающему подножку, развернулась, и локтем врезав кому–то в скулу, другой рукой отпихнула от себя нового врага. Малыш Брюм, тем временем, выбрал иную тактику боя. Он поворачивался вокруг меня, и тыкал своей медвежьей ладонью в грудь или лоб того, кто наиболее близко ко мне подбирался. От такого приклада граждане Империи Хло падали как подкошенные.
– И вновь ошибочное заклинание
Виною тому уже стало плохое языкознание
Прошло не более пятнадцати секунд. За них я успел зачитать первую часть Заклинания. Однако вторую часть я произносил в менее комфортной обстановке. Как бы там ни было, а люди императора Казимира брали числом. Они окружили нас кольцом, и теперь давили своей массой. Мне ударили чем–то по голове и в бок. Брюм махал руками как мельница, а Фридлейф, то неожиданно пригибалась, то резко вскакивала, то крутилась, показывая мастерство рукопашного боя.
– И что же? Рыдание!
В иной шкуре прозябание
Пикарус тяпнул за ногу Эйджу. Ай! Мне больно прилетело по ребрам! Тут Готик выручил! Он боднул рогами здоровенного мужлана, а затем копытами стукнул в живот его дружка. Малыш Брюм, зажатый со всех сторон, издал страшный вопль. Схватив за волосы двух зложелателей, он треснул их макушки друг об друга. Хруст, на миг, поселившийся в моих ушах, подсказал мне, что рыцарь–плютеранец уже не шутит.
– Но ужасное скитанье
Отменит мое заклинание
Шпун! Зеленая вспышка! Это жезл императора Казимира ударился о плечо Фридлейф Аторэ. Уверен, что самозваный Казимир Солнечный Дракон не знал, что может жезл Маэтри – иначе разговор бы у нас был совсем другим. При ударе сработало спящее в жезле волшебство – по какой причине это случилось неизвестно, ведь Казимир был щедр раздавать им оплеухи. Эхх жаль, совсем не к месту это. Пораженная чарами паралича, эльфийка свалилась наземь там же, где и стояла.
– За щуплого, худого брата я разнесу тут всех своей Колотушкой! – заорал Брюм, снимая со спины молот.
– Держите его! – возликовал император Казимир, обрушивая жезл на пойманного Готика.
Вновь зеленая вспышка. А потом вторая. Видимо жезл как–то настроился на боевой лад. Пикарус и Готик упали мне под ноги. Меня уже вовсю щипали, пинали, душили и всячески угощали затрещинами и зуботычинами. Мою тунику разорвали. Мне зажимали нос и рот. Отрывали башлык… У! Варвары!
Теперь жезл достал до Малыша Брюма. До моей последней опоры и надежды. Не успел он ни по кому жахнуть Колотушкой. Может оно и к лучшему? Как громадная скала, рыцарь плютеранец грохнулся на облепивших его людей…
А я продолжал говорить…
– Пусть овца овцой заблеет
Маг же вновь себя воззрит
– Что?! Принц Клеверный! Вознамерился у меня тут дворцовый переворот устроить?! Да я тебя!...
К великому сожалению, мне не удалось завершить свое контр–Заклинание. А, ведь, оставалась всего–навсего какая–то строчка! Жезл императора Казимира бабахнулся мне в висок. Перед глазами замерцали зеленые искорки. Меня замутило. В долю секунды я лишился всех своих сил, и, уже не владеющий телом, завалился на спину. Падая с высоты собственного роста, человек легко может расшибить голову и даже умереть, но мне повезло. Я шмякнулся на одного из горожан новоявленной Империи.
– Что будем с ними делать, Умняш?... Ой, ай… Я, ой… (глухие удары) император Казимир!
Не мигая, я смотрел вверх. Голубой небосклон заслонила фигура Казимира Солнечного Дракона. Вспотевший в драке, он грозно сопел. Выровняв на себе корону–ночную вазу, он, подбоченившись, прокряхтел:
– Вот ты, какой оказался, а, принц Клеверный? С гнильцой! Совсем не принц, а самый настоящий противный колдун! С колдунами у нас в Империи разговор короткий! Не жалуем мы вас тут! Ой, не жалуем!
Император повернулся ко мне боком.
– За все их преступления, я приговариваю их к жизни, э, нет… приговариваю их к житью–бытью! Тоже нет! Ммм, к вечному заточению в колодце! Да! В колодец! Пикаруса – заразу кусачую сбрасывайте в него первого!
Приказ императора Казимира – заточить в колодец – это вовсе не доброта душевная. Просто Казимир Солнечный Дракон еще не до конца научился подбирать к предложениям верные по смыслу слова. На поверку такая команда означает верную смерть. Это он хотел сказать. Ведь, всем известно, что если кого–нибудь скинуть в колодец, то этот кто–нибудь уже дышать в нем не будет.
– Я к нему не притронусь!
– Он противно пахнет! У него есть острые зубы!
– Я боялся его раньше! Боюсь и теперь!
– Нет! Только не я! Я пойду, погуляю! Без меня!
– А сапоги значит, им уже не нужны? Я правильно понял?
– А свадьба будет или не будет?
– Будет! В колодце!
– Я вас сам сейчас всех поженю в колодце, если вы не выполните мой указ! – закричал император Казимир Солнечный Дракон.
– Импера–а–а–тор! – поддакнул ему Эйджа.
Меня ухватили за ноги и волоком потащили по земле. Магический паралич, он хоть и обездвиживает, но не лишает способности чувствовать, что с тобой происходит. Моя голова активно знакомилась с камушками и мелкими ямками. Однако не это главное. Являясь эпицентром–концентрацией творимого Заклинания, я вполне мог умереть еще до того, как меня донесут до колодца. Энергия, не находящая из меня выхода, повышала мое внутричерепное давление в незавидной прогрессии. Вполне вероятно, что я скоро лопну как пирог, перестоявший в печи. Ага… Это кровь из носа пошла…
И тут!...
Я лежал на спине (протаскивался на ней к колодцу), как вдруг перед моим взором промелькнула белая молния. Затем раздался глухой удар и вскрик! Еще вскрик! И еще удар!
– Что это за бестия такая?! Тоже собака или кхатр?! – тоненько завизжал Эйджа.
– Это конь, балбес! – обозначил бестию император Казимир. – Но у меня на него есть управа!… 
Наверное, Казимир Солнечный Дракон собирался попотчевать коня волшебным жезлом, но вот что–то у него не задалось, потому что спустя миг император жалобно заскулил: – Убери от меня свой рог! Убери! Пожалуйста, не тыкай!
Ко мне опустилась морда Люгли. Он заржал, а потом осторожно коснулся меня копытом. И о чудо! Я обрел подвижность!
Во множестве легенд единороги упоминаются, как единственные создания, имеющие резистентность к любой магии – и то воля Сирвиллы! Даже Черное проклятье Бога–Идола Захваша, накрывшее одервенением весь Тумиль’Инламэ, их не взяло, а тут какой–то паралич… Но что интересно! О чем я не мог и помыслить! Единороги не только способны успешно сопротивляться чарам, но еще и сами умеют их развеивать (вероятно, низкоуровневые)!
Не вставая на ноги, я прокричал оставшиеся две строчки контр–Заклинания:
– И как небо заалеет
Так навет мой воспарит!
Моментально все небо сделалось красным. Оно как бы набухло, после чего вылило на нас, на нашу полянку, поток светового дождя. Ослепленный, я закрыл глаза, а когда их открыл, увидел, что Люгли отряхивается. С его шелковистой шкуры опадали малюсенькие красные песчинки. Кряхтя, я поднялся.
 Что же вокруг? Фридлейф Аторэ, как только пришла в себя, разумеется, принялась обнимать своего единорога. Малыш Брюм с Колотушкой наперевес, безумно пялился на снующих вокруг него баранов и овец. «Бе–бе–бе–бе!» – без устали кричали они. Также среди нас было и два новых человека. Один из них – юноша примерно двадцати двух лет с каштановыми волосами и жиденькими усиками, а второй – низенький старичок с округлым брюшком и седой бородой.
– Маэтри, – поздоровался чародей, протягивая мне руку.
– Калеб, – пожимая ладонь, представился я.
– Так это вы были Пикарусом, учитель?! – несказанно удивился Готик.
– У тебя еще есть какие–то сомнения? Или мне надо погавкать?
– Каково это быть бульдогом? – с улыбкой осведомился я.
– Есть минусы, есть и плюсы, – ухмыльнулся Маэтри, вырывая из челюстей Умняша свой жезл (он никак не хотел с ним расставаться). – На диво умный баран оказался.
– Бе–е–е! – досадливо проблеял бывший император, утратив жезл.
– Откуда их здесь столько взялось?! – спросил Малыш Брюм, приподнимая за холку, подвернувшуюся под руку овцу.
– Они и были тут, только в личинах людей, – ответила Фридлейф Аторэ, поглаживая Люгли по гриве. – Казимир Солнечный Дракон, Эйджа и прочие – это все они! На них лежало проклятие! Но твой брат смог его снять! Он расколдовал их, и к ним вернулся прежний вид!
– Как и нам двоим, – кивнул Маэтри. – Спасибо, Калеб!
– По милости Отца Ураха! – уразумев несложную истину, провозгласил рыцарь–плютеранец.
– Да! Огромное спасибо, мастер Калеб! – поблагодарил Готик. – Но вот, как? Как вы додумались, что тут к чему? Причем всего за один день!
– Я сразу понял, что Умняш–Пухляш – это не никакой не император, – все также улыбаясь, ответил я. – Потому что императора в Империи Хло принято называть не просто император, а Бог–император! Бог–Колесо, Бог–Дракон, Бог–Император – полный титул, если хотите.
– Правда? – саркастически спросила Фридлейф Аторэ. – А я–то почти ему поверила!
– А если серьезно? – продолжил выспрашивать Готик.
– Ничего сверх того, что бы ни поддавалось анализу, – пожал плечами я.  – С самого начала я для себя отметил, что все обитатели замка имеют необычную манеру говорить, двигаться и одеваться. Хотя в Великом Лесу всякое бывает, но разве кто–то в здравом уме будет надевать на голову ночную вазу, и считать ее короной, а себя императором Империи Хло? Вероятно же, что нет. Потом меня смутило, рвение Казимира Солнечного Дракона поймать бульдога.
Я обратился к Маэтри:
– Как мне кажется, в прошлую ночь, когда ты впервые меня увидел, ты стремился увести меня к хлеву? Так?
– Именно, – качнул седыми кудрями чародей. – Тебе бы показалось странным, что в нем находится всего один баран?
– Людей – много, баран – в единственном числе. Да, если бы тебе вчера удалось привести меня к хлеву, то я бы составил для себя всю картину быстрее.
– А Наговор? Я возился с его переводом многие недели! – подвел меня к важной для него теме Готик.
– И все равно составил неправильно! В моем заклинании не было ни слова о баранах! Откуда они тогда появились в твоем? Почему бараны? Почему не какие–нибудь белки или барсуки? Каким словарем ты пользовался? – укорил Маэтри.
– Разными!
– Вот тебе и разными!
– Превратиться в джина твоему учителю помешала непогода. Случайная молния, выбив окно в башне, угодила либо в самого Маэтри, либо в книгу Заклинаний. Оба они были под защитой метафизической брони, и увечий от электрической дуги не получили. Но Наговор молния оборвала.
– И поставила точку на прекрасном словосочетании «Может стать кошмарным сном. Или вовсе даже псом»! – хохотнул Маэтри. – Меня как будто бы встряхнуло, а потом вытянуло наружу, через разбитую форточку. Там, под дождем, я ощутил себя уже бульдогом.
– Незавидно, – изрекла воительница луны.
– Главное, что не каким–нибудь цветком или кротом. Так у меня уже не было бы шанса как–то направлять Готика.
– Я почти справился! – надулся подмастерье.
– Не оправдывайся! Почти не считается! – гаркнул Малыш Брюм, тоже желающий участвовать в этом интересном разговоре.
– Ты старался. Я знаю это по твоему дневнику, – ободрил я Готика. – Твое обучение магии еще только начинается. Ты еще много о ней узнаешь.
– Включая то, что книги Заклинаний хранят в себе оттиски последних Наговоров, – подхватил Маэтри. – Нам крупно повезло, дорогой мой Готик, что Калеб знал этот нюанс. И вдвойне то, что он и его друзья вообще наткнулись на мою обитель. Без них – мы бы пропали!
– Зажарим по этому случаю барашка?! – вопросил Малыш Брюм.
– Какого хочешь? Умняша или Кудряша? – расхохотался Маэтри. – Они меня так–то чуть тоже не испекли в камине! Так что за ними должок!
Опальный император Казимир Солнечный Дракон страшно заблеял. Конечно, он испугался, никто не хочет быть съеденным!
– Я предлагаю вам их не есть, – заступился я за баранов. – Я уверен, что ты, Маэтри, не единожды творил над ними свои заклинания, и что теперь их разум, под их воздействием, стал иным. Он очеловечился. И тому доказательство, как Умняш научился править Империей Хло, а Кудряш нести дозор на барбакане. Так себе из них дозорный и император, разумеется, вышли, но, ведь, они, как сказал про себя Готик, почти справились! Нельзя ужинать теми, кто обрел сознание, подобное нашему!
–  Я люблю баранину! – запротестовал Малыш Брюм.
– Ты советуешь отпустить их на волю? – призадумался Маэтри.
– Нет. Плохая идея. Там их сожрут те же кхатры или оморы, – промолвила Фридлейф и Люгли, согласный с ней, переливчато заржал.
– Фридлейф права, – сказал я, вглядываясь в прямоугольные зрачки Умняша. – Оставь их у себя. Пусть себе живут и не боятся, что ты употребишь их в пищу! Глядишь, попрактикуешься над ними еще в магии, так они вновь и заговорят! Будет тебе все веселее!
– Чего уж там! Это будет не дурной опыт! Так что – так! Договорились!
Маэтри поскреб под бородой, огляделся, после чего проговорил:
– Я нарекаю вас неприкосновенным стадом! Спите, бродите, отъедайтесь, пусть мир будет вам в радость!
– Золотые слова! – поддержал Маэтри Готик.
– Но я голоден, старший вороний брат, а они на вид вкусные! Как с этим быть?
– Ты же помнишь, что у меня есть скатерть «На любой вкус», – откликнулся я. – Она накормит нас так, что пузо лопнет!
– Я слышал про такие скатерти, но думал, что они выдумки из сказок! – восхитился Маэтри. – Покажешь мне ее?
– С удовольствием!

Глава 9. От пользы до вреда – один шаг

Ожидая, когда моя ступня полностью заживет, мы провели в гостях у Маэтри и Готика четыре полных дня. За это время, в отличие от рыцаря–плютеранца и эльфийки, мне скучать не приходилось. Я и Маэтри часами напролет беседовали о всяком разном, затрагивая волшебные и около волшебные тематики. Наш заумный треп, снабженный кучей замысловатых терминов, вызывал у Готика непроизвольные зёвы (его Маэтри не отпускал от себя, хотел, чтобы он нас слушал), а у моих друзей откровенную тоску. Малыш Брюм маялся, и часто понукал меня выдвигаться за Фабианом (вот сию же секунду!), а Фридлейф упражнялась в тире или коротала свой досуг с Люгли. Готик, как, впрочем, и Маэтри, от единорога был в полном восторге. Он постоянно искал причину ускользнуть от нас, от нудных колдунов, чтобы лишний раз поглазеть на Люгли. Еще его внимание, конечно, привлекала и Фридлейф Аторэ, которой он, думая, что его никто не видит, подарил букетик цветов. Ах, как это романтично! Но, если по– честному то, было бы странным, если бы воительница луны не зажгла искорку в его юношеской душе. Эльфы очень и очень красивы. Да, да, те самые сентиментальные песни и сердцещипательные романы, изливающие дифирамбы на стать альвов, оказались более чем правдивы. Почти любой смертный, увидав Фридлейф, будет пленен ее обаянием и шармом. Она – необыкновенная, неувядающая, величественная. Я тоже иногда любуюсь ей украдкой. Если люди – это глиняные кувшины, то эльфы – чаши из хрусталя. Однако, в данном случае не все так однозначно. И дело вовсе не в обложке книги, а в ее содержании. К чему я еще не привык, так это к тому, что Фридлейф, будучи эльфом, не ведет себя так, как в моем понимании должен вести себя любой эльф из Тумиль’Инламэ. Зачастую она прямолинейна и черства, она может подколоть или даже съязвить. Ей не ведома жалость, когда речь заходит о живорезах или иных темных существах. Она ратует за справедливость, но только за такую, которая укладывается в рамки ее миропонимания. Фридлейф – воин до мозга костей и чем–то напоминает мне Дурнбада. Тот был забияка, эта – бесстрашная, тот всегда рвался в драку, эта не дрогнет при виде клинка, тот был готов отдать за друзей жизнь, эта не отступит ни на шаг, если нам будет угрожать опасность. Это прекрасно, ты (я) знаешь, что тебя не бросят в трудную минуту. Но… хорошо ли все воспринимать только под одним углом? Быть может. Дурнбад, погибший в сражении с Гвином Гокатюром в Тлеющей Чаще, сдружился бы с Фридлейф куда быстрее меня. Профессиональная стезя, схожее мышление и принципы – три угла взаимной симпатии. Если бы Дурнбад из рода Надургх был бы тут, то он бы непременно воскликнул: «Горы и недра! Эта девчонка знает, как держать свой меч!» А потом он бы пригласил ее побывать в Зарамзарате и сгонять в Полную Вагонетку, выпить неййли–пеййли. Хех. Дурнбад, Дурнбад, как ты мне дорог… Я обязательно отнесу кольцо Буля Золотобородого твоему отцу. Это, наверное, то, что я еще могу сделать для тебя…
Я кручу в пальцах кольцо Буля Золотобородого, последнего короля Каменного Королевства, которое Дурнбад похитил из Зарамзарата, отправляясь со мной в зачумленный Трузд. Простое, зеленое, невыразительное и вместе с тем неимоверно ценное для всех гномов всех кланов Будугая. Старейшина войны знал, что за то, что он нарушит запрет главы клана «не сопровождать меня в зараженный страшной болезнью город», его изгонят из Надургх. Но он все равно пошел. Упрямый, своевольный. Став мне кровным братом в битве при Эльпоте, он ни на мгновение не задумывался о том, чтобы не выполнить своего обещания – провести меня через коварные ледяные сходы и лавины Будугая, живым. Однако Дурнбад был очень привязан к своему Дому и, вопреки гневу отца, надеялся, когда–нибудь вновь показаться на Его пороге. У меня есть блокнотик, куда я что–то зарисовываю, помечаю или черкаю время от времени. Тогда, находясь на кряжах Железных Гор, я, держа блокнот под рукой, частично записал изречение Дурнбада, чтобы потом его обдумать – «…Так себе поступок… но разве ответ не очевиден? Отец не допустит распространения слухов о том, что кольцо исчезло. Если… пронюхают о его пропаже, то… репутация нашей семьи сильно пострадает. Когда придёт время, я… тайно ворочусь к отцу… отдать реликвию… не отдать, а обменять её на возможность вернуться в Зарамзарат… из длительного секретного похода…» Так видел свое будущее Дурнбад. Но Судьба распорядилась им иначе. Она убрала его с игрального стола. Альфонсо, Лютерия и Настурция тоже оказались в Ее немилости. Кто подпадет под прицел Судьбы следующим? Я? Эмилия? Серэнити? Грешем? Бертран? Все так зыбко, и так неопределенно…
Человеку свойственно рассуждать о том, что с ним случится завтра, послезавтра, через неделю, месяц или год. Строить какие–то планы – это нормально. Только так и можно сохранить свой рассудок. Впрочем, для Вселенной и Богов ты и твои желания, как я уже давно догадался, ничего не значат. Сегодня ты жив, а потом? Потом все оборвется в один миг… И ты очутишься в Мире Света или в Мире Тьмы, а так статься, что и в другом, ином, недоступном для нашего понимания Пространстве. Кто–то, кстати, ратует за то, что вообще ничего «не будет». Забытье и растворение личности в надзвездной сфере. Почему бы и нет? Как вариант. Кто ручается за то, что все будут жить после жизни? Никто. Впрочем, отбросив философию, суть, как ни крути, тут одна и она не меняется. Всё, к чему мы стремимся, всё, что мы мним для себя важным, всё это, после нашей кончины, как ненужный чемодан, останется здесь, на земле. А мы нет. Иногда, предаваясь подобным размышлениям, я неизменно спрашиваю себя – «а ты, Калеб? Да, именно ты, приятель! Для чего жил ты, а? Что ты такого совершил, чтобы, глядя с облаков (или, что реальнее звучит, из Бездны Назбраэля) сказать – мне за себя не стыдно и я доволен тем, как прошел свою дорогу!» Смогу ли я так утверждать, не покривив сердцем? Чтобы ответить на этот вопрос я заглядываю в себя, в свое прошлое. Мне повезло – я стал магом. Некромантом, если угодно. Хотя в таком ключе, сейчас, я думаю о себе все реже и реже. Это неспроста – за короткий срок я кардинально изменился. Но это сейчас, а тогда…
Когда я научился управлять флюидами Вселенной и аккумулировать их в себе, то под их воздействием, почти перестал стареть. Для большинства – это повод позавидовать. Я их не осуждаю. В моей копилке уже более трехсот лет. Много чего мне довелось пережить. Вместе с Комком Нервов, Весенним Штормом и Рыжей Колючкой, я – Толковая Каракатица, авантюрист из Грозной Четверки, не раз и не два слышал слова благодарности от тех, кого наша компания смогла вызволить из беды. Да в широком понимании – я «хороший», но если брать отдельные эпизоды моих странствий, то понятие «плохой» будет для меня слишком ласковым. Почему? Потому что, всё, чем ты занимаешься, накладывает на тебя свой отпечаток. Запретное Ремесло – тоже тавро. Я решил овладеть им из–за трагедии детства. Я был глупым и полагал, что некромантия, если постичь все ее секреты, способна оживить моих погибших родителей такими, какими я их помню – в плоти и крови. Тогда я с почти маниакальным рвением вгрызался в тайны Жуткого сверхъявственного, но... разве можно поймать солнце мешком? Сколько бы ритуалов я ни проводил, сколько бы не испытывал каких–либо мрачных практик – все впустую. И все же я продолжал упорно считать, что где–то в моих опытах, направленных на воссоединение души и тела, закралась какая–то ошибка. Я глубоко заблуждался. Ошибки тут не было, да и не могло быть. Зомби может обрести разум прежнего владельца – как тот же Марципан или Катуб, но на этом и всё, власть некромантии заканчивается. Голая правда такова, что душу, ушедшую за Грань Мироздания, не пойманную чарами или соответствующими церемониалами сразу, уже никак и никогда не вернуть назад. А ведь именно души мне и были нужны! Эгоистично, себялюбиво, безнравственно, непорядочно, безумно, да, да, да! Мне было плевать! Я хотел, чтобы мама и папа вновь оказались рядом со мной! Это ужасно… Это горько… Это невыносимо больно… Я сознаюсь в этом перед собой, и мне не стыдно сделать это.
Мне потребовались годы и годы, чтобы постичь истину – все медиумы, уверяющие, что могут связываться с душами умерших – отъявленные лжецы. Нет, не во всем, конечно. Они действительно общаются с духами и передают их ответы тем несчастным (нам), что скучают по своим родным и близким. Только с оговоркой. Эти духи, снисходящие на медиума, всегда не те, за кого себя выдают. В главной цитадели Мира Тьмы, в непостижимом и неприступном Гааладар–Баруме, у Назбраэля есть палаты, где злые духи, под личным руководством Бельфигорона, учатся подражать почившим мамам, папам, братьям, сестрам, дядям, тетям и возлюбленным. Они без устали тренируются держать себя в рамках того образа, который от них ожидает взывающий, оттачивают интонации (зачастую, при контакте, голос медиума, вещающего от духа, изменяется) и манеру речи. Демоны Назбраэля, обманом отталкивают людей от Света, тонкой хитростью заставляя их принять Тьму, довериться Тьме, ощутить Ее всемогущество. Когда–то и я едва не переступил черту дозволенного. Через обряд стылый и губительный, я собирался заложить свою душу Назбраэлю, чтобы ее ценой добиться того, чего мне страстно хочется и поныне. Меня спасла Дебора Ольвинхайд. Я до сих пор помню взгляд ее разноцветных глаз, смотрящих на меня со смесью ярости и неподдельного сострадания, когда она ворвалась в комнату, где я хрипло взывал к Властелину Мира Тьмы. Эмилия и Настурция меня потом отлупили в четыре руки, а Бертран попытался оторвать мне нос, но у него не вышло, так как мой нос, как тогда, так и сейчас ладно прилажен к моему лицу. Мои друзья помогли мне справиться с собой, и я благодарен им за это.
Впрочем, я все равно продолжал искать какой–то окольный путь к тому, чтобы воссоединиться с родителями. Уже в Шато, я, куда осторожнее и терпеливее, почти на ощупь, подбирал отмычки к метафорическому замку, висящему на дверях между Небом и землей, землей и Бездной. И так проходили десятилетия за десятилетием…
Потом, буквально год назад, я повстречался с Серэнити. Не только я стал для нее нонсенсом, как фигура тьмы, не входящая в привычные рамки ее субъективизма, но и она для меня, как апофеоз света, сумевший принять тот факт, что иногда «черное» – не значит дурное, мерзкое, отвратительное, несущее миру разрушение. Мы часто разговаривали с Серэнити. В начале напряженно, на повышенных тонах, затем спустя определенный срок, уже заинтересованно, по–дружески. Особенно мне пошли на пользу ее тезисы, касающиеся Бога Света. Беседуя со мной о Урахе, Великий инквизитор Иль Градо добавляла в мои многовековые обдумывания недостающие звенья. Потом ее эстафету переняла Лютерия Айс, по–иному, уже более мягко, поворачивая меня в сторону ее любимого Творца.
Никогда ранее я не относился к Ураху, как к Сущности, Что может Все. Я и сейчас так не думаю о Нем. Он ограничен Своей божественностью. Самим Собой, рамками Своего образа, которые не выходят за Допустимое. Однако Урах – Бог Света, Вседержитель, и Его Законы, принадлежащие только Ему – незыблемы. Это же в разных завуалированных формах мне подтвердили Эмириус Клайн и Нолд Темный. Мои мама и папа, погибшие, когда я был маленьким, вопреки Инструкции и Закону Ураха – в настоящем не воплотятся. Все. Точка.
Я был некромант и по–прежнему, к сожалению, им и являюсь. Но с этим «являюсь», я волен порвать. Да, я подчинял себе зомби и верховодил ими. Я вытатуировывал себе инициалы мертвых на руках и ногах, чтобы иметь с ними загробную связь и призывать их в пентаграмму из Мира Тьмы, когда бы мне того не захотелось. Я накладывал проклятья и ломал защитные чакры, давая Тьме наброситься на того, кто осмеливался перейти мне дорогу. Я мастерил куклы из могильных останков, протыкал их костяными иглами и ворожил, насылая на ненавистников болезни ума и тела. Я сокрушал Словом Тьмы и бил Бичом Назбраэля. Опутывал лианами Мрака и укрывал поволоками Мглы, тех, кого я причислял к злодеям. Я сам был злодей. Кабалистикой, тошнотворной и мерзкой, я словно напильником коробил чужое сознание, скручивал его и принуждал мне повиноваться. Я заключал души врагов в предметы и не жалел об этом. Теперь жалею. Назбраэль – один из Демиургов и Его Запретное Ремесло незаметно искорёжило меня. Словно древоточцем я проеден изнутри Его пагубой. Я подобен пемзе и мне плохо от этого. Темные каналы, как нити, оплетают мою душу прогорклыми артериями тлена, несущими по себе ихор тлетворного холода. И я мечтаю разрезать их, освободиться!
Я прозреваю, что за мои прегрешения, Арбитры уготовили мне Пекло. Я чаще прочих мелькаю в Пруду Смерти в Мире Тьмы, и Хаста и Сабесску едва не дерутся, выясняя, кто из Них будет первым меня пытать. Так мне поведала Сол’Фимитриэль. Я не желаю того! Я хочу к маме и папе! На небеса! Я исправлюсь! Клянусь, исправлюсь! Я сниму оковы со всех зомби и скелетов в Шато! Я вытравлю с себя татуировки с именами покойников! Я заброшу всю некромантию… хотя бы ее… в самый дальний ящик своего естества! Я закрою этот ящик на все засовы, выкину от него ключи и забуду о нем! И пусть он покроется пылью и плесенью! Больше никаких заклинаний «Подчинения» и больше никаких цепей «Принуждения»!
Нет, зачем лгать самому себе? Мне уже не отделаться от пагубы Назбраэля, и я не прекращу обращаться к Тьме... Нет, это выше меня… Но я постараюсь делать это как можно реже, по необходимости…
Равновесие Вселенной, о котором я так часто говорю и думаю… что оно такое на самом деле? Добро и Зло – его отполированные до блеска грани, и в этих гранях я балансирую то на стороне Света, то на стороне Тьмы… Придуманная мною Гармония – по факту лишь мое оправдание тому, что я делаю, тому, что мне удобно сделать в том или ином случае. Ни больше и не меньше. Увы, но это так.
Сейчас я катаю в пальцах кольцо того самого Буля Золотобородого, но мои мысли короля–вампира так и не коснулись. Я вспоминаю свою маму. Она единственная любила меня так, как никто и никогда. Ей я был нужен всегда такой, какой я есть. Скорее всего, именно ее забота и доброта, проросшие в моей натуре под «лейкой» Лорины, так и не дали Назбраэлю завладеть мной полностью. А, ведь, некогда Властелин Тьмы был так близок к этому… Мама! Как же мне тебя не хватает! Я бы все отдал, чтобы опять оказаться в нашей гостиной, чтобы сидеть у твоих коленей с Медком в руках и просто смотреть на тебя!...
Мама…
В моей ладони сама собой проявилась Путаница…
Я поднес ее к глазам. Продолговатая, тальковая шкатулка с болотистыми иероглифами затаенно пульсировала линиями энергии. Нет, Путаница не звала меня в Анкарахаду – я был еще не готов к этому. Она как бы напомнила мне о словах Ансельма – «Потенциал Путаницы – безграничен» … «Гипотетически, когда–нибудь…. Ты перенесешься на землю и предотвратишь гибель своих родителей» … «Попытайся, конечно… отдать Путанице приказ вклинить тебя в уже свитую Паутину»…
Повторю – «Мои мама и папа, погибшие, когда я был маленьким, вопреки Инструкции и Закону Ураха – в настоящем не воплотятся. Все. Точка» Однако… Есть это, однако…
Рифф – Восьмая из Колеса Девяносто Девяти. Она наиболее честолюбивая и гордая из всех Вседержителей. Как Она решает – так и происходит. Праматерь даже смогла освободить Эмириус Клайн от кандалов Ураха. А, ведь, Бог Света в градации мощи стоит на Седьмой максиме! На планку выше, чем Рифф! И… так и что? А то, что, Праматерь – есть Абсолют Изменения. Она первооснова Деформации, подвергающей все и вся преобразованию, преображению. Это Ее «Я». Праматерь, в отличие от Харо, Юкцфернанодона, Назбраэля и Ураха, не ограничила Себя Инструкциями и Законами (это только мои предположения). Она без страха видоизменяет Предписания Демиургов, так как Ей Это угодно – Ансельм – погибший, но воплотившийся в Анкарахаде, а не в Мире Света – яркий тому пример. Праматерь, свободная от всех шор предопределенности, негласно вознеслась над Всеми Своими собратьями.
И… вот эта шкатулка на моих ладонях…
Для Путаницы прошлое и настоящее – это туннель длиною в бесконечность. В этом туннеле можно остановится, и, если достанет сил (каких?), направить русло Реки Времени в иное направление – подменить одно другим, переиграть события по–своему, вклинить в Явь новую вариацию какого–либо происшествия. Почему я так уверен в этом?  Путаница – это зеркало мощи Праматери, отблеск Ее славы. А где Рифф – там метаморфоза. Если я буду служить Праматери верой и правдой, то смогу настроиться на Ее Путаницу лучше и тогда…
Убрав кольцо Буля в карман, я, сосредоточившись на Путанице, мысленно повелел:
– Отнеси меня в прошлое!
Ничего.
– Я – архонт всех пауков всех Вселенных, приказываю тебе – яви мне свою силу и отнеси в то время, когда я был маленьким мальчиком!
Ничего.
– Покажи мне родительский дом! Перенеси меня…
Вспышка… Мои глаза нестерпимо заныли. Я испуганно огляделся. Фридлейф и Брюм были во дворе замка, а Маэтри пошел за Готиком, который никак не мог отыскать в кабинете нужную нам книгу…
Меня затянуло в Путаницу…
Всем нам хоть раз доводилось рассматривать какие–нибудь карты. Весьма часто помимо стран, очерченных границами–пунктирами, на них есть ландшафтные особенности – реки, озера, горы, леса, равнины и прочее. Сейчас, попав в Путаницу – божественный артефакт Вседержителя Рифф, я как бы завис над гигантским бело–коричневым полотном, беспредельно расстилающимся на все четыре стороны света! Батюшки! Это же чрезвычайно странная, лучше даже сказать сюрреалистическая, карта–плоскость! Внизу, подо мной, угадывались контуры Великого Леса. На просторах чащи, как бы тонущей в туманной поволоке, загадочно мерцали маленькие точки. Поочередно останавливая на них свой взор, я ощущал призывную вибрацию – как будто пожелай и окажешься там, у них.. или в них? Я–ментальный, как бы подался вперед. Мне стал виден северный край эфемерного Великого Леса, сходящиеся друг с другом моря Призрачное и Радужное, восточная часть Бархатных Королевств и западная оконечность Соединенного Королевства, с Горами Заботы и курящимся вулканом Вугу. И кое–где были эти светящиеся точки. Они манили меня обратить на них свое внимание. Я сконцентрировался на одной и вдруг… Меня со страшной скоростью потянуло вниз! Н–е–е–ет! Я же вот–вот разобьюсь! Погибну!
– Нет! Нет! Тормози! Обратно!...
Тут же меня будто бы подхватили невидимые щупальца. Они рванули меня–сознание ввысь, а затем закинули куда–то в молочную поволоку…
Я очнулся там же, где и сидел – в холле замка Маэтри. Путаница была по–прежнему в моей руке. На ее бело–зеленых стеночках скакали голубые блики света. Этот свет исходил из моих глаз. Зажмурившись, я покачал головой туда–сюда.
– Оставь меня.
Путаница подернулась дымкой, после чего растворилась в воздухе.
Что это было? Нет. То, что я находился над фантомной картой мира – это мне понятно. Я мог двигаться по ее ирреальной шири и рассматривать отдельные, выделяющиеся по масштабу объекты – тот же вулкан Вугу в Горах Заботы или Крутильник – огроменный песочный водоворот в пустыне Бао–Мяо, что в Бархатных Королевствах. Красота же, ну! Однако чувствую, что подоплека карты кроется не в наблюдениях за природными прикрасами, а именно в распознавании тех малюсеньких блестящих точек–маячков. Для чего они? В чем их предназначение? Они – это какие–то ориентиры? Зачем Путаница их так «выделяет»? Это пища для размышления… Спрошу потом у Ансельма или Шороха об этом…
Небесный Взор Анкарахады, воспылавший огнем в моих глазах, потух так же внезапно, как до этого и проявился. Об этом мне подсказал опустевший бокал – его глянцевый бочок больше не отбрасывал блики синевы…
– Вот она, Калеб! Посылать Готика, что–то искать – все равно, что обречь дело на провал! Все сам!
Это вернулся Маэтри. Он держал подмышкой пеструю книгу.
– Ага.
– Эй! Ты выглядишь каким–то огорошенным. Что–то случилось, пока меня не было?
– Нет, нет, все нормально! Давай продолжим наш разговор!…
… Мы простились с Маэтри и Готиком очень тепло. Чародей пожелал нам крепкого здоровья, хорошего настроения и счастливого пути, куда бы он нас не завел. Мы не открыли ему нашу цель в Великом Лесу, как и он не рассказал нам, что побудило его жить вдали от всех людей среди сонма живорезов. Твои секреты – это только твои секреты и ничьи больше.
Готик, на прощание, каждого из нас обнял. Фридлейф, как по мне, он стискивал в объятьях чуть дольше, чем предписывает тому этикет. Но осуждать юного подмастерье тут нельзя, можно только снисходительно ему улыбнуться. Еще мою улыбку вызвал Умняш, он же Пухляш–Казимяш, император Казимир Солнечный Дракон. Он, Эйджа–Кудряш и Цифиона–Шерстяная тоже пришли (Готик выпустил их из хлева) сказать нам «пока».
 – Бе–е–е! – недвусмысленно заорал Умняш, боднув меня головой в бедро.
Схватив барана за рога, я по–доброму его потрепал.
– Мое почтение, Ваше Величество! Вы были отличным императором!
– Бе–е–е!
– Счастливо оставаться! – крикнул я, направляясь к воротам замка.
Люгли с восседающей на нем Фридлейф цокал впереди, а мы с Брюмом шлепали за ними. Вот и ворота, а там крутой уклон. Спустившись с пригорка, я, кинув об землю Капри, воззвал к Юнивайну. Долетев до высоко выросшей травы, и не коснувшись ее, сапфировые створки завибрировали, но не раскрылись. Я нахмурился, а затем повторил попытку. И еще два раза. Эх, Сол’Фимитриэль не солгала – видимо Юнивайн был занят чем–то важным и потому не откликался на мой призыв. Поглядев снизу вверх на Фридлейф Аторэ, я пожал плечами.
– Придется идти пешком.
– Пойдем! – довольно кивнул Малыш Брюм.
– Но куда? В какую сторону? – чуть улыбнувшись, спросил я.
Вопрос был риторическим, но рыцарь–плютеранец, восприняв его серьезно, неопределенно махнул рукой вперед.
– В ту. Или в ту. В любую.
– Хорошо, – не стал спорить я, не спеша, следуя по тропинке.
– Твой Юнивайн не отозвался, – проговорила Фридлейф.
– Это значит, что узнать дорогу в Вестмарку можно только одним способом.
– Он мне не по душе.
– Знаю.
– Что за способ, братья?
– Помнишь, маскарадного праздничного брата?
– Угусь! – подтвердил Малыш Брюм, грузно шагая рядом со мной. – С рогами и хвостом! Для праздника!
– Ммм… Так вот, он был хорошим фокусником, а я тоже фокусник, но похуже.
– При чем тут фокусы и праздничный маскарадный брат? – заинтересовался рыцарь–плютеранец.
– Маскарадный брат выделывал всякие трюки при тебе, там, к примеру, полет в котелке по небу, помнишь? А я так не могу. Я, чтобы фокус вышел, должен находится один.
– А? Один? Зачем один? А мы? Фокусы с тряпкой ты показываешь при нас. Из нее достаешь еду. И с огнем, и с пожаром выделываешь. Перед уходом Отец Аска сказал, что это нормально. Что ты особенный. Чтобы я не удивлялся.
– Вот и сейчас не удивляйся. Твоему вороньему брату нужно, чтобы в этот раз за ним никто не подсматривал, – промолвила Фридлейф. – Он совершит фокус, но без нас, а когда мы вернемся – скажет нам в какую сторону идти за Фабианом.
– Верно, все верно, – подтвердил я.
Воительница луны почти сразу догадалась, о чем я толкую. Если Сол’Фимитриэль Малыш Брюм как–то уложил в своем сознании, как друга брата, то вот, ой не факт, что это произойдет еще раз. На этот раз в мой Круг Призыва, который я собираюсь начертать в самое ближайшее время, может попасть призрак, дух, фантом или даже инкуб или гоэтия – и тогда рыцарь–плютеранец, непременно, кинется вперед со своим молотом. Зачем нам это? Если Брюма поблизости не будет, то я, зачинив горемычный обряд, легко узнаю нужную нам информацию.
– Секретный фокус! – подняв палец вверх, расхохотался Малыш Брюм. – Ты – ворон, старший брат! Вороны все хитрые и ловкие!
– Именно! – сказал я, глотнув Бодроса. – Давайте остановимся вон на той полянке. Там как раз деревья смыкаются. Вы за них зайдете и меня не увидите.
– Будем играть в прятки!
Я поднял бутылку и поглядел сквозь нее на солнышко – почти пустая!
– Наконец–то твое пойло подошло к концу! – с явным облегчением заметила Фридлейф, направляя Люгли к вязам. – Теперь ты вновь будешь есть обычную пищу. Я рада.
– А вот я – нет, – искренне ответил я.
Мне почему–то стало очень жаль того, что Бодрос вот так вот взял и закончился! Да он в сто раз лучше любой картошки, морковки, творога, яичницы и… воды? Да! С ним мне не надо пить, не нужно есть! Я всегда полон сил и не хочу спать! Мои мысли ясны и я прекрасно себя чувствую! А главное, в последние дни меня постоянно тошнит, и вот, когда я вкушаю Бодрос – желудок моментально успокаивается! Словно бы в него попадает чудодейственное лекарство! Это же восхитительно!
Наверное, употребление мною Бодроса, чем–то схоже с пищевым укладом Грешема, который придерживается строгой монодиеты. Да, я согласен с этим, но это только если смотреть поверхностно. Если копнуть чуть поглубже – разница очевидна. В отличие от крови микстура из Мира Тьмы не делает из меня всеми ненавистного монстра, охотящегося за невинной жертвой! Никаких злобных инстинктов! Никаких плотоядных настроев! Никаких социальных нарушений в угоду своему брюху! А? Так же? Все так! Да и видом я от Бодроса не меняюсь! Клыков там и когтей, как у вампира у меня нет!
Нет, Бодрос – это нечто уникальное и я, если окажется такая возможность, постараюсь раздобыть его еще. Ничего плохого со мной не случится – это точно, ведь я уже выпил целую бутылку Бодроса, да и Софи сказала бы мне о каких–нибудь негативных последствиях от его принятия, если бы они были. Даже не сомневаюсь в этом!
Думая о Круге Призыва и о том, что в него может затянуть призрака или духа, я теперь несколько подправил свои изначальные планы. Низшие создания Мира Тьмы, населяющие Великий Лес, хоть и могут нашептать, где сокрыта Вестмарка, Бодроса мне не принесут. Мне нужен Высший демон из самой Бездны, такой как Софи или Глимус… Разумеется, что звать гоэтию, инкуба или суккуба опасно, но я готов пойти на этот риск. Я хочу получить Бодрос!
– Пошли за мной, – позвала Малыша Брюма Фридлейф. – Оставим вороньего брата наедине с его фокусами.
Когда рыцарь–плютеранец и воительница луны скрылись за переплетением веток, я, усевшись на булыжник, взялся расчерчивать изуверскую пентаграмму. Выводя продолговатым камушком контур звезды, я, вместе с этим, ткал в себе мистические образы «Защиты от Зла».
Достаточно простой по своей структуре, этот колдовской пакт–барьер, по моему мнению, является лучшей гарантией того, что призванный Высший не сможет переступить пентаграмму, не сделав определенных, очевидных для меня, как призывающего, действий. Если не вдаваться в подробности, то «Защита от Зла» – это некий клубок ассоциаций, которым маг опутывает Круг Призвания. Чаще всего, по понятным причинам, призывающий обволакивает пентаграмму думами о Мире Света, о Небесах, о всяких святых реликвиях и, разумеется, о Самом Урахе. О, нет, тут не надо быть священнослужителем или ярым инквизитором, но только хорошим фантазером. Кстати недавно, вспомнив о пакте–барьере, я смог обдурить королевского инспектора Ханну Нитвурд в Осприсе, явив перед ней трехмерную проекцию знака Ураха. Впрочем, сейчас не о том. Чтобы разбить «Защиту от Зла» и переступить через Круг Призвания существо из Мира Тьмы должно побороть себя, свою брезгливость и свой страх – представить и произнести вслух то, что вообразил себе маг. И тут, зачастую, срабатывает примитивный инстинкт самосохранения – почти любой обитатель Мира Тьмы отвергает уже саму мысль о том, чтобы воплощать в себе картины торжества Света. Демоны, тут я обобщу, испытывают от таких фантазий муку тяжелую и для них грубую. Однако нет никаких гарантий того, что «Защита от Зла» не даст бесу перейти за ограждающую черту, ведь из их числа есть стойкие, мудрые и невероятно могущественные индивиды. Поэтому, закончив выводить пентаграмму, я, заключив ее в сферу «Защиты от Зла», также стал дополнительно карябать руны–обереги у каждого угла звезды. Каждая такая руна – «Слово–Боль» – достояние Самого Назбраэля. Простое и незатейливое, как дыба, при необходимости любое «Слово–Боль» причинит призванному телесное увечье. Если кого–нибудь ударить палкой по голове, то этот, кто–нибудь будет ошеломлен. Так и тут. Если ситуация сложится так, что возникнет угроза для моей жизни, то я почти наверняка успею расплести свои чары и изгнать создание обратно в Мир Тьмы. 
Покончив корпеть над охранными иероглифами, я встал, потянулся и осмотрел свой Круг Призыва. Убедившись, что все мои обводы не имеют изъянов, я сам себе кивнул, покрепче стиснул Лик Эбенового Ужаса, сосредоточился и мысленно произнес:
Из Мира Тьмы приди на зов
Пробейся в Явь из–под Низов
Из серы и огня восстань
Ответ мне на вопрос достань
Круг Призыва засветился приторным малиновым светом. Потом всю пентаграмму объял сплошной пожар магического пламени – происходил чей–то переход из Мира Тьмы в наш мир. Прошло пару секунд, и огонь внезапно унялся. Теперь внутри Круга Призыва кто–то был. Я надеялся, что мое воззвание каким–то чудом услышит Сол’Фимитриэль, но явилась ко мне не она. Рослый и худой, с бледной кожей, гладковыбритый демон с глазами–солнцами, черными губами и водопадом желто–красных волос ниже плеч без всякого выражения на молодом лице неотрывно глядел точно на меня. Затем он дернулся и так дотронулся до «Защиты от Зла». Поморщившись, словно обжегся, призванный из Мира Тьмы, отшагнув к центру пентаграммы, лениво протянул:
– Беспокоить меня – великого Сал–Вазара – лучшее, что ты смог придумать? Ты совершил ошибку, смертный. Готов ли ты к ее последствиям?
Я глубоко вдохнул и выдохнул.
Демон, который попался в мои спиритические сети, был «нечестивым». Нечестивые – это особый народ, населяющий громадный и кощунственный город–крепость Гавань Кровавых Звезд, всецело принадлежащий королеве Мира Тьмы Альстад. Как гласят легенды, в неизмеримо далеком прошлом, королева Мира Тьмы бродила в одиночестве по тогда еще пустынной Бездне. В какой–то момент она дошла до глубокой каверны, в которой стояли странные огненные изваяния. Альстад – Черноволосая Кобра и Госпожа Черных Свечей сразу догадалась, что в них дремлет некий живой дух, родившийся вместе с Бездной, но так и не очнувшийся ото сна. Тогда Альстад явила свою сущность Созидателя, дарованную ей Назбраэлем. Она хлопнула в ладоши, и все эти огненные изваяния разом превратились в мужчин и женщин. Помазанники удушливых, ирреальных недр смотрели на свою пробудительницу глазами полными Предвечного пламени.
Нечестивые одарены магическими способностями больше, чем гоэтии и суккубы, однако и тем и другим уступают по физической силе. Коварные, двуличные, вероломные, изворотливые, обожающие интриги и зрелища, где кровь льется ручьем, они слывут в Мире Тьмы самыми могущественными заклинателями и самыми лучшими наемными убийцами. В Бездне к ним относятся со смесью страха и уважения. Нечестивые, по праву считающие себя наиболее древними выходцами Мира Тьмы, фантастически умны, хитры и безжалостны.
– Ты будешь служить мне, – приказал я.
– Правда? Ну, допустим, – усмехнулся Сал–Вазар, как бы невзначай вновь трогая «Защиту от Зла» пальцем, и опять морщась. – Чего же ты от меня хочешь, смертный?
От нечестивого, закутанного в золоченую мантию, пахло гарью и дымом. У его бедра висел ятаган, всунутый в черные ножны, а на поясе, в специальных углублениях, толклись разноцветные пузырьки. Хвоста и крыльев у Сал–Вазара не было, зато имелись некрупные черные рожки, загнутые назад.
Внимательно следя за нечестивым, я ответил:
– Для начала скажи, в какой стороне лежит Вестмарка.
Не поворачивая головы, Сал–Вазар плавно отвел руку себе за спину.
– Она на севере. Не отклоняясь от направления – выйдешь туда, куда тебе нужно.
– Как долго мне придется добираться до Вестмарки, если идти в нее пешком?
Сал–Вазар скучающе пожал плечами, неторопливо оглядел сферу «Защиты от Зла» своими сияющими глазами–солнцами, потом улыбнувшись, сказал:
– Ты спрашиваешь, но ничего не даешь мне взамен своих вопросов, Калеб Шаттибраль.
– Откуда ты узнал мое имя?
– И снова вопрос? Хорошо, отвечу, ведь я не могу этого не сделать, так? Ты же обязал меня повиноваться твоей воле, – рассмеялся Сал–Вазар, демонстрирую мне длинные иглообразные зубы. – Преграда, что стоит сейчас между тобой и мной, созданная для того, чтобы я не разодрал тебя на куски, порождение твоего разума. Касаясь ее, я вижу не только Бога Света и Его воинство Небесное, но и тебя, твое я, твою персонификацию. Ты удивлен? Понимаю. Не все слуги Назбраэля умеют такое, как я, но и я – не все.
Тряхнув желто–красными локонами, нечестивый взялся большими пальцами за свой пояс.
– Я не только теперь знаю твое имя, но также еще и то, что тебе нужен Бодрос. Тебе почему–то повезло… наткнуться именно на меня. Удача? Я в нее не верю, но все же… В Гавани Кровавых Звезд я заведую всеми алхимическими лавками, и кое–что из снадобий всегда ношу с собой.
Сал–Вазар щелкнул пальцем по серебряной крышке бутылки.
– Вот он – Бодрос, но я не отдам тебе его бесплатно.
– Какова твоя цена? – ощущая жжение в горле, хрипло спросил я.
– Ага, теперь уже не я, но ты собираешься мне служить? Это становится интересным, – елейно промолвил Сал–Вазар. – Давай так, сегодня я лишь попрошу тебя отпустить меня обратно в Мир Тьмы. Если честно, то ты оторвал меня от очень важного дела. Я тороплюсь, а ты меня задерживаешь.
– И все?
Сал–Вазар улыбнулся. Его острые зубы плотоядно блеснули под черными, как смоль губами.
 – Конечно. Ведь бутылка, что я тебе оставлю, не бесконечная. Рано или поздно – Бодрос у тебя закончится, и тогда ты вновь меня позовешь.
– К тому моменту ты уже придумаешь, что взять с меня за новую порцию зелья?
– Именно.
Отстегнув от пояса цепочку с фиолетовой тарой, Сал–Вазар поставил ее себе под ноги.
– Будучи темным магом, ты знаешь, что, так как ныне мы заключили сделку – ты меня отпускаешь, а я отдаю тебе Бодрос, то по Закону я не имею права тебя обмануть. Но все же я отмечу – Бодрос не отравлен. Пей на здоровье. Пока оно у тебя есть.
– Спасибо тебе говорить не буду.
– Скоро увидимся, Калеб Шаттибраль, скоро увидимся, – предрек Сал–Вазар. – Я вернусь, и спасибо ты мне еще скажешь, а может, даже будешь ползать передо мной на коленях, улещивая и пресмыкаясь. Ты уже решил, на что ты будешь готов ради Бодроса?
– Проваливай.
Наклонив Лик Эбенового Ужаса влево, я, выставив ладонь вперед, мысленно произнес:
Уйди обратно в Серный Край
Владыке Тьмы поклон отдай
Не нужен более ты мне
Сейчас же растворись во Мгле
Повязанная со мной сакральным обрядом, пентаграмма тут же воспламенилась. Огонь вмиг заполнил Круг Призыва, и, не выйдя за рамки «Защиты от Зла» так же внезапно затух. Внутри было пусто. Сал–Вазар отправился обратно в Мир Тьмы, а я получил то, что хотел – узнал о том, что Вестмарка находится, где–то на севере и пополнил запас Бодроса. Ха! И то, и то отлично! Конечно, точностью ответ нечестивого не блещет, но тут мне нужно было уяснить, куда шагать – там, ближе к делу, я вновь прибегну у Запретному Ремеслу и уже выясню все детали более подробно.
Отерев со лба бисеринки пота, и засунув новоприобретённую бутылку поглубже в сумку, я потопал к зарослям деревьев, чтобы вновь воссоединиться с Брюмом и Фридлейф.
Мог ли Сал–Вазар надуть меня в том, что Бодрос безопасен для приема вовнутрь? Ммм, и да, и нет. Есть правила «Призыва из Бездны». Демону позволяется их нарушить, но без всяких гарантий на какую–либо безопасность. Я заарканил Сал–Вазара тлетворным заклятьем – и то есть издевка Назбраэля разрешать чарам смертных внезапно хватать кого–то из его слуг. Звучит бредово? Отнюдь. Бог Тьмы одобряет любую форму насилия. Кто на кого оденет хомут? Демон на смертного или смертный на демона? Я, познавший изнанку Тьмы лучше прочих, могу уверено заявить, что Назбраэлю абсолютно все равно кто над кем возвысится. Главное, что Он получит удовольствие от страдания того, кто окажется не удел. Рожденные в конфликте угнетения и истязания – отдаляющие от Света грехи, усиливают Назбраэля и укрепляют Его власть. И только это тут важно.
Так вот про правила. Их составитель все тот же Назбраэль. Он утвердил следующее: призванный обязан либо подчиниться вызывающему, либо должен оспорить свой плен. Еще в первую секунду, как очутился на земле, Сал–Вазар прощупал мою «Защиту от Зла» и понял, что пронять ее нахрапом будет не просто. Вместе с тем нечестивый углядел руны «Слов–Боли» – и это тоже, хоть и вида он не подал, ему показалось малоприятным. Так и каков тут итог? Незамысловатый. Пока я бы не дал на то добро, ну или до тех пор, пока бы у меня не закончились силы держать «Защиту от Зла», Сал–Вазар, по заповеди Назбраэля, не смог бы самостоятельно покинуть Круг Призыва. А сколько в теории я бы мог подпитывать своей мощью Круг Призыва? Час, два часа, сутки или больше? Тут не угадаешь. И Сал–Вазар гадать не стал, но тут скорее, потому что он, как сам обмолвился, спешил вернуться к важному делу. Плюсом тут еще идет и следующее, нечестивый, по всей видимости, предположил, что я, если он заартачится выполнять мои приказы, стану его пытать. Я бы, конечно, так не поступил, но, по сути, мне бы ничего не помешало ужать сферу «Защиты от Зла» так, чтобы она легла поверх кожи Сал–Вазара. Агония, ниспосланная Светом, пусть ненатуральным, пусть воссозданным в сознании, но Светом. Всеотец заполнил бы его разум! Прихвостни Назбраэля так боятся Ураха, что Его образ и аспекты Его Естества, губят их плоть не хуже меча. Серэнити даже не догадывается о том, чем Тьма иногда бичует Тьму. Она бы оценила. Впрочем «Защита от Зла», хоть штука и действенная, но для боя не приспособлена. Если бы я столкнулся с Сал–Вазаром лицом к лицу, то фантазируй не фантазируй, вне определенной, метафизически подготовленной площади, где возможно сжатие заклинания, «Защита от Зла» бы не сработала – нечестивый изрубил бы меня своим ятаганом, как вареную свеклу. Вот так.
Сейчас Сал–Вазар решил, что овчинка не стоит выделки, и не стал тягаться со мной в силе из–за такого пустяка, как «где Вестмарка» и «Бодрос». Надуй меня Сал–Вазар с Бодросом или со стороной света, и Назбраэль похвалил бы нечестивого за то, что тот так ловко обвел меня вокруг пальца, а сразу за тем уничтожил бы его за нарушение правила «Призыва из Бездны». Правила жуткого, древнего и невероятно пагубного, такого, которого мы, маги, если честно, плохо понимаем. И горстка пепла бы только от Сал–Вазара и осталась. Тут остановлюсь и чуть–чуть поправлюсь про «не стал тягаться со мной в силе». На данный момент «не стал», потому что не был готов к встрече со мной. Но потом, как Сал–Вазар и обещал, если я вновь буду вершить Черный ритуал, он вернется. Нечестивый запомнил меня, меня и то унижение, пусть и негласное, что ему довелось испытать, потакая моим прихотям.
И он захочет отомстить мне.
Да–а–а–а… Именно Сал–Вазар, теперь настроенный на меня, а уже не кто–то другой, непременно явится и «Защита от Зла», в тот миг, должна уже будет претерпеть структурные изменения – иначе нечестивый ее разобьёт…
Я отыскал друзей на поваленном стволе здоровенного ясеня. Малыш Брюм бездумно пялился куда–то вдаль и ковырялся в носу, а Фридлейф Аторэ точила об шлифовальный камень свой изогнутый кинжал.
– Ну как? Фокус удался? – вскинула на меня глаза воительница луны.
– Да.
– И куда нам, старший вороний брат?
– Наш путь к тем холмам, и дальше за них.
– Значит на север, – утвердила Фридлейф, подзывая Люгли.
– Вперед, братья! За Фабианом! – обрадовался Малыш Брюм, победно поднимая Колотушку вверх.
Сколько мы уже идем по Великому Лесу? Обиталища вампиров пока так и не видать. Дни уходят в прошлое один за другим, и, мне кажется, я уже давно перестал их считать. Однако кое–что могу сказать точно – лето уступило место осени. Спустя год, Колхикум, вернувшийся в Великий Лес, как художник, истосковавшийся по мольберту, принялся разрисовывать чащу желтыми и красными акварелями. Ах, как же вокруг все красиво, и вместе с тем… таинственно. Воздух полнится туманом. Сверху тихо опадают листья. Укладываясь под ноги, заполняя овраги и канавы, они находят так себе последнее пристанище. Зреет шиповник и брусника, лопнувшая слива также лежит в их зарослях. Частенько моросит дождь – мантия мокнет, я ворчу себе под нос. Трещит костер, и он чем–то отличается от тех костров, что разжигаются в иные месяцы. Есть в отсверках его пламени что–то волшебное, чарующее и мистическое.
Я все подмечаю, как в себе, так и в Царстве природы; Тени, миражи, серое небо и редкие раскаты грома, где–то вдали. Блуждающие огоньки, мотыльки, сумерки, затерянные во времени отголоски минувших эпох, мифы и легенды, шорох жухлых трав и отрешенные мысли. Это все я! Вопреки всем невзгодам я наслаждался миром, совершающим свой самый странный и непостижимый коловорот. Миром, что как зеркало отражает мою натуру.
Сколько бы я не швырял Капри об землю, Юнивайна как не было, так и нет… Где ты, о призрачный конь Оплота Ведьм? Все ли у тебя хорошо? Может ты в беде? Я волнуюсь за тебя...
Следуя на север, мы всегда стараемся избегать стычек с живорезами. Иногда нам это удается, иногда нет, и тогда приходиться сражаться. В основном нам попадаются гоблины или оморы, числом в десять–пятнадцать особей. Ничего серьезного, но ослаблять внимание нельзя… Если зазеваешься – умрешь.
По вечерам, укрывшись на ночлег в безопасном месте, мы часто беседуем друг с другом. Фридлейф Аторэ рассказывает нам о том, каков был Тумиль’Инламэ при короле Пиримиэле, малыш Брюм делится незамысловатыми историями об ордене Плютеранцев, а я с полуулыбкой поминаю приключения Грозной Четверки. За разговорами мы сближаемся и приоткрываем двери в свои души. Эльфийка из бабушкиных сказок, сентименталист–маг и блаженный рыцарь – все такие разные и так легко нашли общий язык. Почему так? Наверное, это от того, что каждый из нас подсознательно чувствует – товарищ тебя не предаст. Что он тот самый, верный и надежный. Да, еще в Тысячелетнем Громе, когда Аска и Лузановиэль Аторэ представляли мне моих новых спутников, меня будто бы что–то кольнуло внутри. И теперь я понимаю, «что». Вселенная подчас преподносит нам ценнейшие подарки. Нет, речь не о золоте, алмазах, сапфирах или недвижимости в Гельхе, а о друзьях. Да, дружба не клеится за неделю или месяц, однако она крепнет, и сама по себе воздвигает фундамент совместного будущего. Мое подсознание, закаленное опытом столетней жизни, отметило Фридлейф и Брюма, как «своих». Ныне, все больше узнавая прекрасную воительницу луны и несокрушимого рыцаря–плютеранца, я вплетаю их в свою судьбу. Неразрывной нитью, вынутой из–под самого сердца.
Однако в нашем совместном походе не все идет так гладко, как мне бы того хотелось. Есть в нем и яблоко раздора, а если конкретнее – Бодрос. Фридлейф постоянно пытается у меня его отобрать и понукает Брюма ей помочь в этом. По первой рыцарь–плютеранец пропускал ее воззвания и упреки мимо ушей, но потом его будто бы переклинило. Он стал говорить мне примерно следующее: «это вредная вода, старший вороний брат!» или «эта гадость сожжет все твои кишки, старший вороний брат», или «я не буду копать тебе могилу, старший вороний брат», «когда ты помрешь, кинем тебя тут, старший вороний брат, и тогда Отец Урах тебя не найдет». Чушь, конечно, но мои друзья почему–то вбили себе в головы, что Бодрос меня сглодает. Нет ни одного признака того, что микстура хоть как–то подрывает мое здоровье! Я могу присесть сто раз или отжаться пятьдесят! Всем бы быть такими живчиками, как я! Брр! Оставьте меня в покое!
Упреки упреками угрозами, но грош им цена без действий.
В один из дней, подобрав удачный момент, Малыш Брюм схватил меня со спины и сорвал с плеча мою сумку. Он кинул ее Фридлейф Аторэ и та, пока я, пыша злобой, пытался вырваться из стальных тисков великана, без всякого зазрения совести залезла в нее перчаткой. Ээээй! В чужие вещи! Без всякого спроса! Да какой там спрос, прямо на моих глазах! Ах ты, остроухая…
Эльфийка вынула бутылку, и что есть мочи стукнула ее об булыжник! Раздался противный звон, но тара не разбилась – вероятно, что Сал–Вазар наложил на нее «Противоударное» заклинание! Тогда Фридлейф попыталась открутить крышку – и тоже ничего! Резьба на крышке словно бы сплавилась с бутылкой. После этого, присовокупив вопль досады к моим хриплым обещаниям расправы, эльфийка зашвырнула Бодрос куда–то в кусты. Такое часто бывает, что некими зачарованными предметами может воспользоваться только их владелец. Я не удивлен тому, что бутылка из Мира Тьмы, «признав меня своим хозяином» и попав в руки Фридлейф, пыталась сохранить себя в целости. Как только Малыш Брюм меня отпустил, я тут же кинулся искать Бодрос. Весь трясясь от страха, что настойка Сал–Вазара по случайности бултыхнется в какую–нибудь кротовую нору, я, плюхнувшись в листву, стал разгребать ее руками.
– Вот он! – облегченно заорал я во все горло, а потом с ненавистью в голосе добавил: – Проходимцы! Предатели! А если бы я его потерял?! А?! Сивые бороды, я вас спрашиваю!
– Он тебе не нужен! Фиалковый рыцарь ты или тряпка? – хватая меня за волосы, не менее громко закричала эльфийка. – Из–за него ты весь высох!
Извернувшись по–змеиному, я подсечкой скинул Фридлейф на землю.
– Ишь, принцесса тут нарисовалась! Судит она, что мне нужно, а что нет!
Мы закатались по лиственным сугробам.
– Мы так тебя потеряем! Ты не спишь уже много недель!
– Я дремлю! Научился как дельфин! С открытыми глазами!
– Прекратите, братья! Ух, глупые! Ослы! Дубины!
Что–то шандарахнуло мне по голове и я обмяк. А! Ммм! Это кулак Брюма поздоровался с моим черепом! Привет, привет! Ой, все так вертится теперь вокруг… Фридлейф завалилась сверху меня. Из ее носа потекла кровь.
Несомненно, что Бодрос я никому не отдал! Да, кукиш с маслом! Вопреки всем нападкам друзей, он остался со мной! Да! Такой вкусный, густой и питательный! Чего они ко мне прицепились, как клещи?! Для них – скатерть «На любой вкус», для меня – Бодрос! Так и никак иначе! Хорошо, что бутылка Сал–Вазара оказалась волшебной. Она выглядит, как все обычные поллитровки, но, по сути, ее объем неизмеримо больше. В среднем, я делаю из бутылки по два глотка в день, и по всем законам логики Бодрос уже давным–давно должен был бы закончится. Но тара из Мира Тьмы по–прежнему полна, как и раньше. Может быть, деморализованный Сал–Вазар что–то напутал и дал мне «бездонную» бутылку? Их немного, но такие бывают. Очень надеюсь на это…
В одну из стоянок после того, как мы совершили умопомрачительный марш–бросок сквозь кущи Великого Леса, я, умастившись на пень, промолвил:
– Вампиры пьют кровь.
Услышав такое внезапное заявление, Фридлейф снимая с себя сапоги, недоуменно застопорилась, а Малыш Брюм сплюнул:
– Они – нечисть, которую Отец Урах ненавидит! Моя Колотушка расплющит их! Шмякнет всех и каждого! Да так, что прямо поперек пупка треснут! Как орех в щипцах!
– Для чего ты сейчас объявил эту всем известную истину? – разминая стопы, заинтриговалась Фридлейф Аторэ.
Единорог, улегшийся возле эльфийки, воздев на меня свои удивительные глаза, мелодично заржал. Мол – зачем?
– Вот и Люгли спрашивает тоже.
– Вопрос не про вампиров, а про эльфов и единорогов.
– Не понимаю тебя, Фиалковый рыцарь, – отозвалась Фридлейф Аторэ, массируя пятки. Затем утомленно растопырив пальцы ног, она положила руку на прилегшего рядом Люгли. – При чем тут мы?
– Сказания – дело в них, – почесав за ухом, тихо откликнулся я. – Помнишь, я рассказывал о том, что Серэнити выпила Живой Воды?
– Да. Чтобы продолжить сражаться с Десницей Девяносто Девяти Спиц, – обронила воительница луны, надевая сапоги обратно.
– Во имя Отца Ураха! – уверенно пропыхтел Малыш Брюм.
– Именно, – подтвердил я глядя на рыцаря–плютеранца, потом, повернув лицо к эльфийке, сказал: – Из–за этого она могла умереть в любую минуту.
– Как и ты от Бодроса, – ввинтила Фридлейф, швырнув в меня охапкой прелых листьев.
– Я о Живой Воде, – принимая грудью зелено–бурый ворох, проговорил я. – Я полюбил Серэнити, и стал искать способ, как избавить ее от влияния волшебной микстуры. Тогда, еще не заимев скол Амасты и наговор Джеда Хартблада, все мои мысли сводились к одному – освободить подругу от Живой Воды – невозможно, кроме как… Единственное, что ее могло спасти – это мифическая кровь эльфов или единорогов. Ведь, если их испить, падет любое проклятие. Не скрою, что хоть по некоторым заметкам, такая кровь могла не только лечить, но и калечить, я все равно жаждал наткнуться на какую–нибудь древнюю лабораторию, чтобы… да, знаю, что нереально и где–то даже кощунственно, но я хотел заиметь ее… Ныне, все обошлось как нельзя лучше. После Величия Света, Серэнити Темная не только очистилась от Живой Воды, но и, скорее всего, стала бессмертной. Однако вопрос у меня остался. Ваша кровь чудодейственна?
– Вот ты к чему клонишь, – как–то печально улыбнулась Фридлейф Аторэ.
– Ты что? Собрался пить кровь?! Нашего худого, щуплого брата?! И его коня?! – сжимая кулаки, рыкнул Малыш Брюм. – С катушек съехал? Дураком стал?
Покинув пень, чтобы избежать безрассудного удара (вдруг рыцарь–плютеранец кинется меня колотить? Такое уже бывало), я вздохнул:
– Нет. Успокойся. Сядь, пожалуйста.
– То, про что ты поведал мне, не имеет ничего общего с тем, как оно есть на самом деле, Фиалковый рыцарь. Выпей Серэнити хоть пинту моей или Люгли крови – Живая Вода не оставила бы ее. Слухи о том, что наша кровь целебна, распускались жрецами Хрипохора. Так они понукали живорезов охотиться за нами, убивать нас.
Фридлейф прильнула к шее Люгли.
– Поголовное число живорезов имеют смутное представление о том, как врачевать болезни. А болеют они часто, и мрут из–за этого пачками. Такая панацея, как кровь эльфов, обещающая мгновенное исцеление, ценилась ими на вес золота. Тумиль’Инламэ восстал из пепла, и, предвижу, что жуткую ложь, скоро вновь вспомнят.
Помолчав, воительница луны добавила:
– Потом уже, когда мы одервенели под заклятием Захваша, эти небылицы о нашей крови, так статься, в искаженном виде дошли и до Соединенного Королевства. И некому было уже их оспорить.
– Спасибо огромное, за то, что поделилась со мной своими знаниями! Еще одной загадкой для меня стало меньше!
– Какими знаниями? – покачала головой, Фридлейф Аторэ. – Не подходят сюда эти слова. Просто так есть, и все.
– Это я и имел ввиду, – быстро поправился я. – Кто, что будет есть на обед?...
Двигаясь в Вестмарку, нашим маршрутом руководила Фридлейф. Как непревзойденный следопыт, она всегда безошибочно определяла, где север, и какими тропами, в том или ином случае, лучше идти, чтобы не повстречаться с живорезами. Однако настал день, ознаменовавшийся сразу двумя событиями; Первое – бутылка с Бодросом неожиданно опустела. А второе – воительница луны, заведя нас на высокую, почти не заросшую деревьями гряду, объявила, что если мы и дальше будем держаться прежнего направления, то по всем признакам через несколько недель войдем в страну гоблинов Залуссию, и Вестмарка вряд ли находится, где–то там. Поэтому Фридлейф Аторэ, с великой неохотой, предложила мне вновь воспользоваться умением «показывать фокусы», чтобы разузнать, куда нам теперь топать. Я живо согласился с ее доводами, а Малышу Брюму было начхать.
Дождавшись, когда рыцарь–плютеранец и эльфийка уйдут из поля зрения, я занялся оформлением Круга Призыва. Меня потряхивало и знобило. Может это от волнения, что в этот раз у Сал–Вазара не окажется с собой Бодроса? Или я просто нуждаюсь в отдыхе? Я не про тот отдых, чтобы поспать, нет, тут Бодрос все держит под контролем, а про тот, где нет бесконечных треволнений об том, об этом, об пятом и десятом.
Намарав пентаграмму, я выставил «Защиту от Зла» и «Слова–Боли».  Я размял шею, прошелся взад–вперед, и, сосредоточившись, властно позвал:
Из Серных Недр появись
И за задание мое берись
Немедля, сразу, вот сейчас
Предстань пред мною ты тотчас
Я творил подобные заклинания сотни раз. Поэтому, когда Круг Призыва никак, казалось бы, не отреагировал на мое четверостишие, я лишь еще больше укрепил свою концентрацию. Демоны, коих чернокнижник зовет из Бездны, это не обычные призраки. Они умны, изобретательны и увертливы. Те же нечестивые, хоть и не могут не явится на Зов вызывающего, но способны несколько отсрочить свой приход, буквально на секунду – одну–другую–десятую. Такая задержка стоит им дорого. Демонические существа энергетически выгорают, противопоставляя себя Навету Назбраэля «Призыва из Бездны», однако зачастую оно того стоит. Неискушенный в призыве маг может замешкаться, подумав – «что я сделал не так? Почему у меня ничего не выходит?» и неосознанно распустить нити чар. Тогда сущность из Бездны, мучительно дожидаясь этого мгновения, вдруг выпрыгнет из Круга Призыва и накинется на него. И я ставлю, что семь к двум, что тварь из Мира Тьмы победит.
Так и тут. Сал–Вазар, к счастью, разыграл известную мне карту. Круг Призыва внезапно обдало дымом, а затем в «Защиту от Зла» ударилась бледная ладонь. И я, и Сал–Вазар при таком контакте получили порцию боли. Я – столкнувшись с ментальным давлением, а нечестивый с «проекцией» Небес. Я выставил перед собой Лик Эбенового Ужаса, а ладонь, из непроглядной, мутной пентаграммы, вновь бабахнула об стенку «Защиты от Зла». От напряжения меня затошнило, но я выстоял, и, подведя посох с озлобленным черепом к буферу, отгораживающему меня от Сал–Вазара, сквозь стиснутые зубы прошипел:
Сожму тебя страданьем
Огнем, морозом, наказаньем
И молнией получишь тоже
Чтобы вскипел ты в своей коже
Я исключительно редко пользуюсь наговорами. За последний год я применял их раза три или два. Когда заключил Джейкоба в кинжал гномов на Куркумных Болотах, когда боролся против баньши на кладбище Хомтриков, и ломая волю Лика Эбенового Ужаса. Вроде так? Спиритические манипуляции, оформленные голосом, требуют соответствующей подготовки или определенной ситуации, поэтому я стараюсь обойтись без них. В данном случае имела место быть «та самая» ситуация. Прямые заклинания Стихии, как и агонии Запретного Ремесла, не прошли бы через поволоку пентаграммы, поэтому мне нужно было использовать потенциал Круга Призыва, а конкретно мистерии «Слов–Боли» Назбраэля, пробуждающихся от «прямого» приказа. Когда я окончил проговаривать последнюю строчку магического стихотворения, руны, намаранные подле углов шестиконечной звезды, взъярились радужным пламенем и эфирным подобием себя залетели в Круг Призыва. Что было дальше, я не увидел, но хорошо услышал. В беспросветном гари нечестивый жутко заорал, по всей вероятности, ощутив на своей шкуре «Слова–Боли». Ураган, полнящий Круг Призыва, вмиг рассеялся и предо мной предстал растрепанный Сал–Вазар. Нечестивый полусидел полулежал, облокотившись на выставленные назад руки. Его глаза–солнца пылали яростью и обидой, а лицо кривилось в мучении, ниспосылаемом моими рунами.
– Неплохая попытка, – сухо сказал я, отдергивая от Сал–Вазара чары «Слов–Боли». – Если ты еще хоть раз выкинешь что–то подобное, то я забуду, что такое милосердие. Зажарю тебя, а потом сброшу обратно в Бездну, прямиком на сковородку к Назбраэлю. Чтобы ты допекся. Ты меня понял?
Нечестивый поднялся, отряхнулся и, вздернув подбородок, с вызовом ответил:
– Время на моей стороне, смертный. Ты же – все равно умрешь.
– Хочешь продолжить увеселения? Так ты не стесняйся, попроси меня об этом, – хмыкнул я, вновь вздымая Лик Эбенового Ужаса. Через пустые глазницы черепа полился огонь.
– Не сегодня, – отворачиваясь от меня, изрек Сал–Вазар. – Чего тебе надо на этот раз?
– Где Вестмарка?
– На севере.
– Это было в тот раз. А в этот?
Нечестивый раздраженно вздохнул и выдохнул. Осмотревшись, он буркнул:
– Тебе надо поменять направление и теперь идти на восток. Там ты уже не запутаешься. Земли Вестмарки не похожи на остальной Великий Лес.
 – Хорошо.
– Это все?
– Нет.
– А что еще?
Сал–Вазар расплылся в жуткой улыбке.
– Ааа. Опять Бодрос?
– Да, давай мне новую бутылку.
Нечестивый откинул назад косу красно–желтых волос и покрепче затянул пояс с прикрепленными к нему тарами. Потом он достал ятаган из ножен и, направив его на меня, сказал:
– А ты заставь меня.
– Напрашиваешься?
Опять поглядев на глумливый череп Лика Эбенового Ужаса, Сал–Вазар, ответил:
– Сейчас, пока… в твоих силах отобрать у меня Бодрос, но только потому, что он у меня с собой. Сегодня я дам тебе его, но… Ты же пристрастился к нему? Твоя бутылка опять опустеет.
– Допустим, и?
– Твой мозг, как у мышки? – ядовито улыбнулся Сал–Вазар. – В следующий раз, когда ты будешь нуждаться в Бодросе и кликнешь меня, то знаешь, что я сделаю?
– Что же?
– Специально не возьму его на нашу встречу.
– Тогда ты получишь незабываемую ночку или памятный денек. Смекаешь, о чем я или твой мозг еще меньше, чем у мышки?
– Может так, а может, и нет, – безразлично пожал плечами Сал–Вазар. – Я буду бороться против тебя, и возможно одержу победу. Тогда я с удовольствием тебя убью. Не быстро, медленно, с наслаждением. Но, если верх одержишь ты, то, пытай или не пытай меня, Бодроса уже тебе не видать, как своих ушей. Я не могу умереть, находясь в Круге Призыва, так как «он» пребывает во власти Назбраэля, и поэтому, в конце концов, ты отпустишь меня, Калеб Шаттибраль. Отпустишь, а сам будешь горько плакать и стенать – где же мне теперь взять Бодрос?
– Я могу разорвать с тобой эзотерическую связь и призвать другого демона из Мира Тьмы.
– Я шибко сомневаюсь, что какой–либо другой слуга Назбраэля, пусть к тебе придет хоть сам Варахурт, будет иметь при себе Бодрос. И что тогда? Ты останешься ни с чем. По закону «Призыва из Бездны» «темный» может, оставить магу только то, что у него есть при себе. Будет ли кто–то из моих братьев и сестер заискивать перед тобой и нести Бодрос? Чуешь подоплеку? Это раз. А два – а ты спроси меня – а легко ли его достать в Мире Тьмы? Удивишься, но это проблема. Поэтому… А сколько ты выдержишь без Бодроса?
Нечестивый убрал ятаган в ножны, и, показав черным ногтем на меня, продолжил:
– Ты, жалкий смертный, а я – великий Сал–Вазар, управитель всех алхимиков в Гавани Кровавых Звезд! Но я готов пойти тебе навстречу и снабжать тебя Бодросом каждый раз, когда он тебе понадобится!
– С чего бы это в плешивой собаке Назбраэля проснулась такая щедрость? – ни секунды не веря в добрые намерения нечестивого, спросил я.
– Собака – это ты. Жалкая и скудоумная, – осклабился Сал–Вазар. – Я же не щедрый, а расчетливый.
– Прямо, как один мой знакомый тролль говоришь.
Нечестивый кивнул на мою сумку.
– У тебя есть при себе вещи, которые в Мир Тьмы попадают не так уж и часто. На любом рынке за них можно просить выгодную цену. Очевидно, что ты, хоть и всего лишь замухрышка человек, но на земле подобных тебе, как бы это лестно не звучало, мало. Единицы умеют создавать Круг Призыва, и еще меньшее число из них, способны достучаться до «Высших», до таких, как я. Поэтому я предлагаю тебе выгодный взаимообмен.
– Огорчу, но мои пожитки тебя вряд ли заинтересуют.
– Отнюдь, – смерив меня огненным взглядом, хитро улыбнулся Сал–Вазар. – Давай поступим вот как, я тебе оставляю полнехонький штоф Бодроса, а ты мне, скажем, отдашь пузырек с «болеутоляющим», свой поломанный посох и все деньги, что есть при тебе.
– Три предмета менять на один? А не много ли ты просишь? – возмутился я.
– А для чего тебе все это в Великом Лесу? – урезонил меня Сал–Вазар. – Посохом ты все равно не пользуешься. Бодрос, кстати, если ты его выпьешь при боли, лучший эффект окажет, чем твоя настойка. А монеточки… Ну попробуй расплатиться ими с омором за пинту эля. Думаю, что он с радостью тебя сожрет, а деньги твои выбросит в канаву. Они ему ни к чему.
– Тебе–то все это зачем? Все то, что ты перечислил, даже с натяжкой богатством не назовешь. «Слова–Боли» испепелили в тебе весь рассудок? Что ты намерен поиметь в Мире Тьмы за кусок нефункционирующего посоха и горсть монет? Насмешки?
Сал–Вазар наклонил голову, как бы думая, рассказывать мне о своих планах на мои вещи, или нет. Потом он все–таки заговорил:
– Золото Соединенного Королевства более чистое, чем то, что добывают на рудниках Мира Тьмы. Твой посох… Ночь Всех Усопших? Он сделан из дуба... эти деревья не растут на пепельных угодьях. Его получится реализовать, как коллекционный предмет или смастерить из него что–нибудь новое… Что же до «болеутоляющего», то мне просто интересно изучить его состав. Я чувствую, что реагентов, из которых оно сварено, в Мире Тьмы также нет.
Разумеется, я понимал, что Сал–Вазар ведет какую–то двойную игру. Что выгоду получит он, а не я, однако… мне необходим Бодрос! Нечестивый, рассказывая о том, каковы мои шансы обзавестись Бодросом в будущем, хоть и несколько преувеличил свою значимость в этом предприятии, в целом, не солгал. Если Сол’Фимитриэль, которая в некотором роде моя должница, предположим, погибла сражаясь с Глимусом и Бингсом Флаерсом, то действительно, вряд ли кто–то из демонов станет суетиться, выискивая мне животворящий напиток. А если еще учесть… ну тут верить Сал–Вазару, конечно, нельзя, но и факт такой отрицать тоже, что Бодрос – редкая штука в Мире Тьмы, то… принимаю условия Сал–Вазара? Ах! По сути–то кошелек с деньгами, который мне выдала Серэнити в Ильварете, сейчас только оттягивают лямки на моей сумке. Болеутоляющее… его создатель знаменитая Ирен Пипия… ай, да, к троллю под хвост, без него обойдусь! Вот с Ночью Всех Усопших расставаться жалко, ведь, я с ним исходил столько дорог, но… Я не уверен, что даже воссозданный вновь, он будет служить лучше, чем Лик Эбенового Ужаса. Нет, он ослабеет. Поэтому…
– Я согласен на твои условия. Но только потому, что я так хочу, а не ты, – напуская в голос скуки, изрек я.
– Тогда объявляю – наша сделка заключена, – слащаво хохотнул Сал–Вазар. Он щелкнул бляшкой на поясе, после чего вынул из лунки крохотный пузырек. Аккуратно ставя его на землю, нечестивый промолвил:
– Не бойся, смертный. Может показаться, что я оставляю тебе всего лишь наперсток, но это не так. Его не меньше, чем у предыдущей моей тары. Угощайся. Упивайся. Хрипи и дохни.
– Ты не смеешь меня обмануть, – отчеканил я, вынимая из сумки то, что запросил Сал–Вазар.
– Да–а–а, – протянул нечестивый смотря, как обломок Ночи Всех Усопших залетает (при помощи левитации) за рамки «Защиты от Зла». – «Призыв из Бездны» моего правдивого и благородного Властелина не дает мне такое право.
– Хватит тявкать, – обрубил я, дождавшись, когда Сал–Вазар сграбастает посох, кошель и пузырек.
– Говори себе такое почаще, – издевательски рассмеялся нечестивый. Подмигнув мне своим сюрреалистическим глазом, он зловеще изрек:
– Ты уже воняешь, как труп.
Я зачитал Черное заклинание–изгнание:
Сгинь, испарись, пропади
В Мир Тьмы опять упади
В озеро льда угоди
И спесь там свою охлади
–Ахх ты!..
Сал–Вазар исчез. Его угрозы уже порядком меня достали, поэтому я, поддавшись импульсу гнева, решил закинуть нечестивого в местечко, как говорится, поприятнее. Сал–Вазар, освобожденный из–под эдикта «Призыва из Бездны», но все еще скрученный моим магическим посулом, сейчас бабахнулся в какой–нибудь намертво замерзший водоем. Нет, нет, Бездна не вся горяча, как утверждают некоторые. Есть в ней и территории, полностью принадлежащие льду. По последнему визгу Сал–Вазара, я могу счесть, что мою шутку он оценил по достоинству.
Распустив чары «Защиты от Зла» и растерев носком сапога руны «Слов–Боли», я поднял с всё еще дымящейся почвы мензурку из Мира Тьмы. Надо придумать, как получать Бодрос не отдавая Сал–Вазару ничего взамен… Но это потом. Пока меня ждут другие неотложные дела. Я так слаб… Спиритический сеанс выпил из меня все силы. Прокашлявшись, я глотнул Бодроса. И о чудо! Тело тут же перестало ломить. Я выпрямился и облегченно улыбнулся. Да, так намного лучше! Я и Бодрос – теперь вместе навсегда!

Глава 10. Летучая мышка с сиреневыми глазками

Мы повернули на восток и, слава Вселенной, обошлись без экскурсий по Залуссии. Заявлю со всей компетенцией, что это государство не входит в топ «гостеприимных стран Олфолии». Гоблины не представляют особой опасности для закаленных в боях, опытных и отважных героев. Но это когда их мало. Если же вдруг гоблинов будет пятьдесят или сто, а вас всего трое, как в нашем случае, и гоблины будут голодны, а жрать эти мелкие бестии хотят всенепременно всегда, то не миновать беды – облепят и слопают, возможно, даже сырым и без всяких приправ. До косточек или вместе с ними! Молодец Фридлейф вовремя сориентировалась, что если по–прежнему идти на север то, пиши, пропало. В Залуссии проживают сотни тысяч гоблинов, и я думаю, что пускай там и дальше живут, а с нами уж как–нибудь не знакомятся.
При всем при том, в этой части Великого Леса, которая с каждым убывающим в прошлое днем становилась все тенистее и мрачнее, гоблинов было не видать. Вначале мне показалось это странным, но потом, вообще не встречая ни одного живореза третьи сутки кряду, я догадался, что тут к чему. А именно, то, о чем говорил Сал–Вазар. Антураж чащи, всегда состоящей из обилия жизни всех видов и форм, здесь подменялся какой–то пустынностью, и тусклостью, что ли. Темно–серые буки, кедры, орешники и каштаны, как мертвые великаны, безмолвно сбрасывали с себя вянущую листву. Никакого колебания ветра, птичьего гомона, животного рыка или, раз уж на то пошло, журчания ручья. Все вокруг тихо, неестественно, неподвижно и как–то уныло. Единственными живыми существами, которых я замечал пару раз, были стервятники, совы и летучие мыши.
Меланхоличность пейзажа навеивала тоску и будила смутную тревогу. Присутствие Тьмы ощущалось нами все более отчетливо. Так что же мы видели, слышали и чувствовали? Нацарапаю себе карандашом в блокнотик – предложения, словосочетания, мысли, элегии, рисунки…
«…Пожелтевшие кости под камнями, скрюченные ветки деревьев, похожие на руки покойников, скорбные завывания призрачных голосов, прибитые кольями к стволам или подвешенные за запястья скелеты, потусторонняя хмарь, поволокой текущая по лиственному настилу. Колючие кустарники, лощины утопающие во мраке, черепа лосей и волков, нанизанные на шесты, повитые плющом, уставленные огарками свечей и измаранные кровью заброшенные алтари. Это все Оно – Преддверие Вестмарки. Сама ночь тут иная: колдовская, пагубная, овеянная трансцендентными интуициями и визионерством. Луна здесь такая огромная, что создается впечатление, что еще чуть–чуть и ее одутловатый шафрановый блин сорвется с небес и раздавит нас. Не так давно я был в Тлеющей Чаще, где деревья вечно горят изнутри чародейским огнем. Долы Вестмарки чем–то напоминают мне ее. Только там властвуют мистерии Хрипохора, а тут где мы сейчас – доминируют эссенции Первородного Зла. Этого не объяснить, но даже мне, как сопричастному к тайнам Тьмы, иногда хочется развернуться и бежать отсюда куда подальше…»
Это произошло на закате, когда наша компания взобралась на покатый холм. Там, впереди, мы усмотрели то, что уже давно ждали увидеть. Три скверных замка, расположенные в относительной близости друг от друга, росли из тверди десятками шпилей и башен. Исполинские, иззубренные, мерцающие могильным светом стены дугами опоясывали цитадели, выставляя перед ними несокрушимую защиту. Города–бастионы – Лившихтмах – ковена Чистой Крови, рода Вайнхеберов, Арт Паури – ковена Ночного Дозора, рода Рихтеров и Зинат Альфадах – королевского ковена Порхающей Ночи, фамилии Флейтов, лучились невероятной мощью, статью и какой–то холодной, нечеловеческой отчужденностью.
– Значит, пришли, – полушепотом сказала Фридлейф Аторэ, спешившись с Люгли.
Единорог встряхнул гривой, после чего заржал.
– Молчи, окаянный! – невесть почему цыкнул Малыш Брюм.
– Что? Испугался, что Люгли всех вампиров проткнет и тебе ни одного не достанется? – пошутила воительница луны.
– Нет! – покумекав, пробасил рыцарь–плютеранец. – Отец Аска мне сказал слушать старшего вороньего брата, когда мы дойдем до Гиблого Места, и бить того, кого он скажет! А также не разговаривать!
Малыш Брюм показал Колотушкой на один из замков.
– Я сразу понял! Это Гиблое Место! Кого и когда мне бить, старший вороний брат? И когда не разговаривать?
– Умолкнуть, можно уже сейчас, а лупить, когда и кого, я покажу, – ответил я, рассматривая Оплоты Тьмы. Потом, повернувшись к Фридлейф Аторэ, я промолвил:
– Отпусти Люгли. Он хоть и умный, но большой и для здешнего края беспрецедентно серебристый. С ним нас могут легко заметить.
– Я и сама собиралась так сделать, – кивнула эльфийка. – Люгли, мой любимый друг, побудь пока тут. И…
Фридлейф запнулась, но потом договорила.
… – Если я не вернусь через несколько дней, то не ищи меня, а беги в Тумиль’Инламэ. Ладно?
Над нами пролетела летучая мышь, и Люгли отрицательно забил копытом. Он был не согласен со словами воительницы луны.
– Я прошу тебя, не упрямься, и не увязывайся за мной. Так нужно, – стала уговаривать эльфийка.
И снова ржание. Пока Фридлейф и Люгли прощались, Малыш Брюм вновь обратил внимание на ту самую (а может, и нет) летучую мышь. Она сидела на ветке и неотрывно смотрела на нас сиреневыми глазами–плошками.
– Не люблю их! Они мерзкие! Мохнатые и пищат! – уведомил меня Малыш Брюм, погрозив летучей мыши кулаком. Та вспорхнула и улетела куда–то в сумрак.
– Я тоже, – обронил я, до хруста стискивая Лик Эбенового Ужаса. – Идемте. 
Я взял великана под локоть.
– Брюм, будь рядом. Пожалуйста, не высовывайся и не кидайся ни на кого с Колотушкой, если я не попрошу тебя об этом, ага? От наших общих, слаженных действий зависит жизнь Фабиана, твоего будущего Третьего отца. Если нас обнаружат, случится беда. Ты уразумел?
В ответ рыцарь–плютеранец не произнес ни слова. Я счел это хорошим знаком.
Единорога мы с собой не взяли, и это было правильное решение, ведь, такого красавца, хоть прячь его, хоть не прячь, а заметят обязательно. Теперь мы, под покровом ночи, скользили к первому, наиболее близкому к нам замку. Кому он принадлежит? Амалии Рихтер? Бенедикту Вайнхеберу или погибшему Вальгарду Флейту? Плана, как такового у нас пока не было. Все сводилось к тому, что мы как–нибудь проберемся в город вампиров, а там уже будем действовать по обстоятельствам.
Я шел, пригибая книзу чахлые заросли дрока. Справа от меня кралась Фридлейф, а Брюм, согнутый в три погибели, еще правее. Вжух! Это пролетела летучая мышь. Сколько их тут? Запоздалая мысль о том «а не вампир ли это?», ведь, древние кровососы умеют обращаться в летучих мышей, побеспокоила мое сознание чуть позже, чем это сделал арбалетный трехгранник, упершийся мне в затылок.
– Стой смирно или я спущу курок, – приказал мне мягкий женский голос.
Я сглотнул противный комочек слюны. Нажатием кулака на грудь, меня потянули на себя, вниз. Сталь покинула мой затылок и переместилась на горло. И то уже был не арбалетный болт, а острейший клинок.
Все тот же голос теперь у самого моего уха сказал:
– Если пошевелитесь, то я перережу ему глотку, а заодно и кому–нибудь из вас продырявлю глаз.
– Почему ты не убила его сразу, вампир? – сдавленно спросила Фридлейф Аторэ, откуда–то сбоку. Малыш Брюм пока молчал.
– Мне нужна его помощь.
– Помощь?! – изумленно выдохнул я.
– Да, ты не ослышался, Калеб Шаттибраль, – откликнулся голос.
Меня развернули и сразу же оттолкнули назад – выверено, так, чтобы Лик Эбенового Ужаса и Альдбриг не достали до…
Передо мной была вампир. Невысокая, ростом, как Эмилия и Настурция, где–то пять с половиной, пять и шесть фута. Гибкая как кошка, она была обладательницей идеальной, точено–худой фигуры. Копна шелково–гагатовых волос, опадала на литой нагрудник, с эмблемой шипастой розы, которую обвивала гадюка. На прекрасной, чуть смазливой мордашке с пухлыми красными губками, выделялись два бледно–сиреневых внимательных глаза и два совершенно белых клыка. В одной руке красотка держала чудесной резьбы арбалет (им вампир как бы играючи целилась в Фридлейф и Брюма, но я почему–то знал, что если она выстрелит, то непременно попадет), а во второй длинный кинжал, с рукояткой в виде капли крови. За плечами у незнакомки висел плащ. Невыразительный, сливающий его обладательницу с мглой, он покрывал собою черный элегантный доспех, по всей видимости, не стесняющий движений – такой, до этого момента, я видел только один у Альфонсо Дельторо.
– Ты та летучая мышь! – обвинил вампира Малыш Брюм. – Тебя надо расплющить! Раздавить! Бабахнуть по хребтине!
Он дернулся…
– Нет! – только и успела крикнуть Фридлейф Аторэ.
Пшить! Арбалетный болт, просвистев в дюйме от шлема рыцаря–плютеранца, расколол висевший каштан. Щелкнул затвор. Новая стрела, зажатая в тиски механизма, встала в боевую готовность. Вот это да! У этого арбалета автоматическая подача снарядов! Такое оружие понравилось бы Каю Галию, изобретателю из Ильварета!
– Каштан, а не лоб. Но лоб крупнее и ближе. Улавливаешь смысл загадки?
Я выставил руку вперед себя.
– Не двигайся, Брюм, пока… А то ты умрешь, и мы в месте с тобой!
Малыш Брюм, вроде как вновь стал поднимать молот, но вовремя вспомнив заповедь Отца Аски, послушно замер.
– Раз ты мне велишь, старший вороний брат, то я не буду пока ее убивать! Но только пока! Пока ты не перестанешь дурить! А дуришь ты постоянно!
– Как мило, – хмыкнула вампир. Увещевания Брюма ее ничуть не испугали.
 – У летучей мыши есть имя? – учтиво осведомился я.
– Меня зовут Аврора. Аврора Вайнхебер.
– Вайнхебер? А кем тебе приходиться Бенедикт Вайнхебер? – тут же задал я новый вопрос.
– Он был моим… отцом. Его больше нет, – чуть помедлив, отозвалась Аврора.
– У тебя тоже есть отец?! Ты же вампир! Нежить! Грязь!
– Если бы ты был умственно полноценным, и отдавал бы себе отчет о том, что ты говоришь, то сегодня тебя бы уже ничего не спасло. Звездопад пробьёт любую броню (ага, вампир имеет в виду арбалет), – отозвалась Аврора Вайнхебер, презрительно осмотрев Малыша Брюма. – Убогое создание.
– Шмякнуть! – взревел рыцарь–плютеранец, сочтя, что с этого мига все указы Отца Аски отменяются. Колотушка, ниспосланная могучей рукой… с глухим отзвуком, завалилась подле своего хозяина. Это я наложил на Брюма заклинание «Замедления».
– Брюм! Ради всех твоих отцов, прекрати! – заорал я.
Рыцарь–плютеранец что–то нечленораздельно заворчал.
– Я сниму с тебя чары, когда ты успокоишься! – сказал я.
– Он должен сказать тебе спасибо, – отметила Аврора Вайнхебер. – Еще миг (вампир отсалютовала арбалетом), и ему бы пришел конец. От Звездопада или Кровопускателя.
– Догадываюсь, что так.
Вампир отошла от нас на пять шагов, засунула кинжал (Кровопускатель) в ножны, и опустила арбалет. Я, как и Фридлейф Аторэ, понимал, что поза Авроры хоть и выглядела миролюбивой, сама по себе таковой не являлась. Звездопад мог вновь нацелиться на кого–то из нас, а потом выстрелить. И все это произошло бы за одну секунду. А как метко Аврора стреляет, уже успел оценить каждый из нас.
– Ты сказала, что тебе нужна помощь, – изрекла Фридлейф, наклоняясь к Брюму. – Какая? Для чего?
– Помощь необходима не только мне, но и вам, – отозвалась Аврора Вайнхебер.
Грудной голос, сама его интонация, идеально соотносился с обворожительной внешностью вампира, однако… Я подсознательно угадывал что Аврора чем–то похожа Серэнити. Что она великолепный воин и беспощадный командир, впрочем, с каким–то своим кодексом морали.
Медленно, так чтобы не спровоцировать Аврору, я сел на камень, а затем попросил:
– Тогда расскажи нам, что ты знаешь.
– Я поведаю лишь ту часть, что касается меня, а другую… там посмотрим.
Аврора Вайнхебер укуталась в плащ, став так похожей на огромную летучую мышь, коей отчасти и была.
– Вначале о тебе. Ты – Калеб Шаттибраль. Я… Я случайно заметила тебя у рубежа Вестмарки, и сразу признала. Ныне Великий Лес полнится слухами о тебе. О тебе и Вальгарде Флейте, и мне… показалось, что мы можем быть полезны друг другу. Вероятно, что… ты ищешь Фабиана, а я нечто иное.
– Принц жив?! – встрепенулась Фридлейф Аторэ.
– Не знаю. Возможно, что еще да, – безразлично протянула Аврора Вайнхебер.
– Ингри Звездный Плащ предлагал мне склонить колени перед Вальгардом Флейтом, и отдать ему Филириниль. Я ответил отказом, – блекло улыбнулся я, подавляя в себе желание расспросить Аврору про Фабиана. – Я сомневаюсь, что стану тебе хорошим союзником.
– Продажный маг пал от меча Фиалкового рыцаря!
– До недавнего времени ты был лишь одним из тех, кто практикует Запретное Ремесло. Талантливый, да, но не более, ты не заслуживал абсолютно никакого внимания, – загадочно ответила Аврора Вайнхебер. – Потом тебя позвали во дворец Шальха, расследовать смерть короля Вильгельма. Вестмарка же всегда смотрела, куда дует ветер, и тут, замешанная в Пророчестве Полного Круга, она, в лице ее правителя Вальгарда Флейта, не могла уже игнорировать твою невзрачную особу. Ингри Звездный Плащ, который пришил тебе на сумку пуговицу–ориентир, чтобы следить за тобой, отчитывался обо всем перед Блюдером Рови.
– К чему ты ведешь? – промолвил я, выгибая бровь.
– Блюдер… Он, в свою очередь, докладывал о состоянии дел Вальгарду Флейту, а тот обсуждал их с моим отцом Бенедиктом Вайнхебером. Когда ты избавился от Ингри никто в Вестмарке о нем не пожалел, а вот о тебе – да, и о Филириниле тоже.
Аврора застопорила взгляд на поясе Фридлейф, на котором висел легендарный клинок Легии.
– Но возиться с тобой – значит было тратить драгоценное время. Поэтому тебя, так, скажем, отпустили.
– Вальгарду Флейту была нужна вся Корона Света, и он спешил ее получить. С мечом или без меча, со мной или без меня, – утвердил я.
– Но у истории, как понимаю, есть и начало, а не только конец? – спросила Фридлейф Аторэ.
– Да, все так, – кивнула Аврора Вайнхебер. – Любите длинные рассказы?
– Просто обожаем, – сказал я. – С чего же все началось?
– Это была красивая и амбициозная задумка, и она пришлась нам по вкусу, – пустилась в воспоминания Аврора Вайнхебер. – Всем, за исключением Амалии Рихтер. Она начала критиковать ее еще полвека назад. Сперва у себя, в Арт Паури, а затем уже открыто перед всей Вестмаркой. Король Вальгард Флейт терпел ее речи, ибо она – «экзарх ночи» и, как и он, древняя, но потом произошло следующее; На Сходе Крови, на котором присутствовали все лорды–вампиры, почти накануне свершения Пророчества Полного Круга, она заявила, что идея Вальгарда Флейта не принесет Вестмарке ничего кроме горя и ужаса, и что Арт Паури и ее ковен Ночного Дозора не будет участвовать ни в захвате Короны Света, ни в противостоянии с Хрипохором, если таковое, вдруг произойдет. Так же Амалия Рихтер указала на Блюдера Рови, заявив, что ей известно, что это он из–за кулис, давя на короля, толкает Вестмарку к пропасти. Тогда Вальгард Флейт встал и в гневе сказал, что он король всех венценосных, а не она, и что только ему решать, куда идут все ковены – за ним или в пропасть к Назбраэлю. Он обвинил Амалию в измене и приказал схватить ее, и замуровать в непроницаемый короб–гроб, до тех пор, пока его Милость не сжалится над ней и не выпустит обратно на волю.  Ковен Ночного Дозора при этом подвергся чистке. Всю армию Арт Паури насильно присоединили к Зинат Альфадаху и Лившихтмаху моего отца, – вглядываясь в замковые огни, проговорила Аврора Вайнхебер.
– Такого, наверное, еще никогда не было в истории Вестмарки, – присвистнул я.
– Слушайте дальше, – запрыгивая на толстый сук дерева (да как она так высоко подпрыгнула?!), попросила Аврора Вайнхебер. – Вильгельм пал от кинжала Фабиана, загипнотизированного Блюдером Рови. Далее, антропомант должен был пройти через портал и оказаться в Вестмарке вместе с Короной Света и принцем Соединенного Королевства. Однако сын Хрипохора, Канахес Илька, обхитрил Блюдера Рови. Он окутал окно–переход руническим пламенем Хрипохора, и Блюдер с нашей добычей вышел не в Вестмарке, а в Червонном Капище. Был бой между Рови и эфирным Дроторогором, и он закончился, я считаю, в нашу пользу, так как выстоять перед Богом–Идолом, хоть и призрачным, невероятно сложно… Корону Света разбили, но Блюдер схватил один ее кусок, и, через вновь сотворенный портал, смог улизнуть в Вестмарку, прихватив с собою и Фабиана. Тогда мы славили Блюдера, его беспримерную отвагу и храбрость. Мы устроили пир, и, глядя на нашего непобедимого короля, с частью Короны Света на челе, пили кровь в честь Аспида–Хаттона и его Царство Тьмы. Мы грезили сражением с Хрипохором и не боялись его. Мы теснили Хрипохор тысячу тысяч раз, отодвигая его владения вглубь Великого Леса, и расширяя так границы Вестмарки.
Аврора Вайнхебер нахмурила лоб.
– Однако в этот раз судьба сыграла с нами злую шутку.
– Когда–нибудь бы это непременно случилось, – не удержалась Фридлейф Аторэ.
– Ничто не вечно, – поморщилась вампир. – Тумиль’Инламэ, Воздушное и Каменное Королевство, Вестмарка, какое из королевств обратится в прах следующим?
– Какое? – спросил я.
– Это был риторический вопрос, потому как Тумиль’Инламэ, благодаря тебе, опять цветет и тонко благоухает, – горько рассмеялась Аврора Вайнхебер, вздергивая носик в сторону Фридлейф Аторэ.
– Тогда продолжай, пожалуйста.
Вампир деланно кивнула.
– Явился Таурус Красный Палач из Десницы Девяносто Девяти Спиц. Он не искал Корону Света, но король Вальгард Флейт, предвосхищая опасность, велел венценосным Вестмарки скрыться в тени. Впрочем, чуть меньше, чем через год, Урах уничтожил Тауруса. Пророчество Полного Круга замкнулось Само на Себя. Как и предсказывал нам наш король. Когда Таурус исчез из Бытия, мы сразу активизировались. Под яростью короля Вальгарда Флейта пал людской город Гричинг и тогда на службу к Вестмарке поступил легион мертвецов. Мы были готовы выступать к Тысячелетнему Грому и уже материальный, обретший всю силу Дроторогор, только подстегивал наш азарт. Вальгард Флейт, собирающийся смастерить Корону Тьмы, оставил Зинат Альфадах и Фабиана на попечительство Блюдера Рови, а всю Вестмарку на моего отца и меня. И тут грянуло Оно. Величие Света. Месть Ураха, пришедшая следом за Пророчеством Полного Круга.
Вампир отвернулась от нас, так чтобы мы не увидели ее лица. Голос Авроры стал хриплым.
– Урах, Бог Света, Он Вседержитель, и, как бы странно это сейчас не прозвучало, в Вестмарке Его всегда уважали, и называли Главным и Всесокрушающим Врагом. Урах ровня Назбраэлю, и мы никогда не забывали об этом. Его Величие Света уничтожило короля Вальгарда Флейта, а с ним и весь «цвет» Вестмарки.
– Свет был всегда сильнее Тьмы, – прямо смотря на Аврору Вайнхебер, сказала Фридлейф Аторэ. Брюм подле нее закряхтел, наверное, соглашался с ней, или, что более вероятно, клялся всем отцам меня прикончить.
– Когда, как, чаще нет, чем да, но сейчас не об этом, – откликнулась Аврора Вайнхебер, поудобнее устраиваясь на суку. – Теперь к сути моего повествования. Антропоманты – это самые могучие и влиятельные жрецы Аспида–Хаттона. Их орден – Рубиновая Тьма всегда выделялась из общей массы культов Лившихтмаха и Зинат Альфадаха. Однако с приходом к власти Блюдера Рови капищ Рубиновой Тьмы всюду стало несравненно больше! Незаметно для всех Рубиновая Тьма вытеснила из Вестмарки почти все остальные секты Черной Мессы. И только в Арт Паури их никогда не жаловали, сохраняя верность заповедному Таинству Ночи. Когда погиб Вальгард Флейт, мы с отцом находились в Лившихтмахе, в Сальверском храме Назбраэля. Весть о том Бенедикту, вместе с подлым кинжальным ударом, принес сам Блюдер Рови. Сальверский храм вдруг наводнили десятки антропомантов, и мне пришлось бежать, чтобы не стать следующей жертвой предательства. Я бросилась в Тотенхофер – в фамильный замок моего рода, но как оказалось Блюдер, пользуясь вседозволенностью, уже побывал в нем до меня. Всю верхушку ковена Чистой Крови постигла та же участь, что и моего отца – их зарезали, быстро и бесшумно. За мной гнались, но догнать, как видите, так и не смогли. Весь древний Лившихтмах неожиданного для самого себя упал к ногам Блюдера Рови.
– Это все очень интересно, но мне пока еще не совсем ясно, чем мы можем тебе помочь, – заявила Фридлейф Аторэ.
– И в чем ты поможешь нам, – добавил я.
– Я хочу узнать правду и восстановить справедливость, – четко, почти по слогам отозвалась Аврора Вайнхебер. – Чем больше я размышляю над всем тем, что произошло, тем меньше логики я нахожу в действиях Блюдера Рови. Из–за чего он, жрец, неизменно верный Вестмарке, вдруг решился на такое, в высшей мере, жуткое вероломство? Что его подтолкнуло к этому? Честолюбивые стремления? Жажда власти? Что?
Аврора Вайнхебер поднесла палец к губам.
– Нет. Тут все не так очевидно, как кажется по началу. Корень истины, он лежит не на поверхности. Он сокрыт глубже, в темных недрах.
– Где? – спросил я, суживая глаза.
– Под гробовой крышкой, – прошептала вампир, доставая из кармана маленький, ребристый ключ. – Этот ключ от гроба Амалии Рихтер. Его перед своим отъездом к Тысячелетнему Грому Вальгард Флейт отдал на хранение Бенедикту Вайнхеберу. Убегая из храма в Лившихтмахе, я сдернула ключ с груди отца. Зачем? Тогда мне показалось это очень важным – заиметь лазеечку к единственному моему союзнику, к Амалии Рихтер. Ведь, она изначально выступала против Блюдера Рови, и обличала его, как лжеца и махинатора.
– То есть ты собираешься наведаться в Арт Паури и освободить Амалию Рихтер, – утвердила Фридлейф Аторэ. – Она же в Арт–Паури или где?
– Да, в нем. Вальгард Флейт вопреки всем ядовитым речам Амалии не стал позорить ее заточением в Зинат–Альфадахе. Она экзарх ночи. Ее место в ее городе, в оковах или без них, – подтвердила Аврора Вайнхебер. – Сам Арт Паури почти пуст, но гроб Амалии Рихтер хорошо охраняется стражами Порхающей Ночи. Одной мне к нему не пробиться.
– А вместе с нами, значит, это получится? – вздохнул я.
– Ты, Калеб Шаттибраль, доказал Вестмарке и… мне в том числе, что тебя не стоит недооценивать. С тобой мои шансы на успех многократно возрастут, – без всякой лести в голосе ответила Аврора.
– А что тебе больше никто не может помочь? У тебя разом перевелись все друзья в Лившихтмахе? – резонно вопросила Фридлейф Аторэ.
– Именно кто–то из «друзей» и сдал меня и отца Блюдеру. Кто? Я не знаю. Пока не знаю… Поэтому любой контакт с венценосными Чистой Крови, как и другого ковена – равносилен рулетке смерти.
– Осторожность – черта мудрых, – отметил я. – На твоем месте я бы, наверное, поступил бы также. Я бы затаился и ждал подходящего момента разыграть свою собственную карту.
– Я все еще жду услышать хоть одно слово о Фабиане, – холодно проронила воительница луны. – Как ты будешь рассчитываться за нашу помощь?
Глядя на то, как Малыш Брюм безрезультатно пытается подняться на ноги, Аврора Вайнхебер расправила плечи.
– Я обещаю вам сделать все, что в моих силах.
– Обещание? И все? – искренне изумилась Фридлейф Аторэ. –  Неужели, ты думаешь, что мы поверим тебе? Вампиру!
– Я – Аврора, фамилии Вайнхеберов! Одна из первых венценосных этого мира! Я полноправная наследница Лившихтмаха и ковена Чистой Крови! Моя честь никогда не позволит мне опустится до лжи! Даже по отношению к… таким, как вы!
– К таким как мы?! К простолюдинам, значит, ты же это имела в виду?! – взъярилась эльфийка. – Тогда да будет тебе известно, что я – Фридлейф Аторэ, владычица Зеленого Королевства, дочь Легии Аторэ, и прямая внучка всех властелинов Тумиль’Инламэ! Что ты на это скажешь, вампир?!
Эльфийка и вампир сердито уставились друг на друга.
Ух, какие родовитые вертихвостки! С замками, титулами, землями, короче с приданным! Выгодные пассии, как не крути!
– О, самые знатные и самые красивые дамы, из всех знатных и самых красивых дам Олфолии, разрешите мне, безродному и скромному человеку кое–что сказать? – хихикнул я.
– Давай, – слегка улыбнувшись, позволила Аврора Вайнхебер. Фридлейф, при этом, машинально вправила обратно в косу, выбившийся локон.
Ох, вовремя произнесенный комплимент почти всегда творит чудеса и разряжает обстановку! Уж я–то об этом знаю! Уже столько лет с Эмилией вожусь! Стоит только девушке, пусть это будет, ммм, вампир, или та же эльфийка, в принципе не важно, услышать, что она прекрасна, то «все–е–е–е». А–ха–ха! Она поплывет. А почему? Да потому что, зачастую, девушки несправедливо редко получают от нас, грубых и неотесанных мужчин, теплые слова. Да, да, как бы странно это не звучало, но это действительно так! Раздражение, обида, горечь и досада хоть и не уйдут из красотки, если ей сказать, что она красотка, но острые углы в разговоре обязательно сгладятся. Впрочем, я бы рекомендовал (всем нам) использовать этот секрет не в практичных целях, требующих срочного исправления ситуации, но на постоянной основе. Тогда девушка, окруженная вниманием и лаской, будет чувствовать себя нужной и любимой. Вжух! Волшебство без волшебства! Мужчина у такой девушки внезапно обнаружит, что его еда стала как–то повкуснее, рубашки более выглажены, а носки, ммм, неизменно заштопаны! Причина–следствие! Думаем головой, господа хорошие!
– Как ты отметила, Аврора, нам бы тоже не помешала твоя помощь. Ты знаешь Вестмарку, как свои пять пальцев, мы же о ней не знаем почти ничего, – со всей серьезностью промолвил я. Потом, повернув лицо к Фридлейф, я продолжил:
– Фабиан Темный, как пить дать, содержится в казематах Зинат Альфадаха, под боком у Блюдера Рови и его Рубиновой Тьмы. Если мы сунемся туда без всяких козырей в рукаве (я махнул рукой на мрачные твердыни), не имея понятия, так, кстати, какой из них Зинат Альфадах, то вероятность нашей смерти будет невероятно высока. Логичнее было бы…
– Ты упрашиваешь меня помогать вампиру?! Да, Фиалковый рыцарь?! Вначале мы уважили суккуба из Мира Тьмы, а теперь собираемся стелиться перед кровососом без всяких гарантий на то, что нас не обманут?! – перебила меня Фридлейф Аторэ. Ее ладонь уже давно лежала на Филириниле.
Я с интересом подумал, а успеет ли эльфийка перерубить мечом пущенную в нее стрелу из арбалета? Грешем такое умел.
Эм? Или это она меня раскроить хочет?
– Я обсуждаю с тобой нашу ситуацию, и параллельно ищу для нас выгоду, – выдержав маленькую паузу, сказал я. – Просто сейчас говорил я, а слушала ты.
– Ну, и дальше–то что?
– Прежде чем навещать Зинат Альфадах, и блуждать по нему, как слепым котятам, в поисках Фабиана, было бы более чем благоразумно заручиться поддержкой нашей… новой знакомой. Если выполним ее просьбу, то окажемся в очевидном плюсе.
– И ты, конечно же, не допускаешь в своих соображениях того нюанса, что Амалия Рихтер, восстав из гроба, может нас всех убить? – насмешливо выгнув бровь, осведомилась эльфийка.
– Зачем ей это? – недоуменно спросил я.
– Иногда мне кажется, что ты с луны свалился, – сокрушилась Фридлейф Аторэ. – Старый, могущественный вампир полный ярости за пережитое унижение, обретает свободу. Что потом?
– Что?
– Если бы я была таким вампиром, то всех бы поубивала. Так, для собственного успокоения. Чтобы выпустить пар, и просто, потому что могу «это», – пожала плечами Фридлейф Аторэ. – А еще, увидев подле себя не вампиров, а нас, потенциальную еду, я, изголодавшись в заточении, решила бы восполнить утрату всех пропущенных обедов, ужинов и завтраков.
– Такие варианты в отношении Амалии Рихтер, исключать тоже нельзя, – заливисто рассмеялась Аврора Вайнхебер. Ее сиреневые глазки весело блеснули. – Женщинам порой нужно отвести душу, пересадить там растения в горшках или перерезать пару глоток.
– У вампиров нет душ!
– Ты проверяла?
– Мы рискнем, – решил я.
– Ты опять записал меня в дрянное дело без моего согласия, но пусть так, ладно, я согласна, – проворчала Фридлейф Аторэ. – Но как мы поступим с Брюмом? Если ты сейчас развеешь над ним свои чары, то он бросится либо на тебя, либо на вампира.
– Предоставьте это мне, – промурлыкала Аврора Вайнхебер, спрыгивая со своего насеста и направляясь к Малышу Брюму.
– Что ты намереваешься делать?! – оголяя Филириниль, вскрикнула Фридлейф Аторэ.
– Гипноз, – предусмотрительно останавливаясь, улыбнулась вампир. – Им Блюдер Рови овладел Фабианом, а я вашим… другом. Я наложу на него свою магию, а затем завяжу ее узлом (вампир поводила передо мной пальчиком) на тебе. Ваш… Брюм, так вы его называете? Гипноз подчинит себе агрессивную часть его мозга. Брюм продолжит идти, он сможет сидеть или бежать, когда–то будет необходимо, или даже высказывать свои маленькие мысли, но сражаться станет только с теми, кого ты, Калеб, сочтешь для себя врагом.
– Это выход из положения, – немного поразмышляв, заключил я. – Но потом ты его обязательно расколдуешь!
– Разумеется, – вновь улыбнулась вампир.
– Что–то мы слишком во многом ей доверяем, – проворчала Фридлейф Аторэ, засовывая меч в ножны.
– Такие уж у нас обстоятельства, – вздохнул я.
Как оказалась, эльфийка спрятала одно оружие, чтобы достать другое. Отходя от Малыша Брюма, она вынула стрелу из колчана. Она не собиралась доверять Авроре ни сегодня, ни завтра, никогда.
Аврора Вайнхебер, подошла к Малышу Брюму, корчащемуся в безрезультатных попытках обрести былую подвижность. Вампир бросила на меня мимолетный взгляд, после чего приложила ладошку к рыцарскому шлему. Мигнула фиолетовая вспышка. В глазах Брюма закрутились два бело–красных вихря. Они набрали оборотов и, обернувшись двумя красными линзами, легли поверх очей рыцаря–плютеранца. Аврора встряхнула рукой и из глаз Брюма вылетели две ниточки света. Вампир сжала их, скрутила в эфирную веревочку, и, приблизившись ко мне, вложила ее в мои руки. Веревочка заблестела, вспыхнула снопом искр и пропала.
– Снимай с него свое заклятье, – повелела Аврора, отступая на шаг назад. – Теперь он в моем ошейнике и на твоем поводке.
Внутренне тревожась за успех предприятия, я сбросил с себя концентрацию. Заклинание «Замедление» покинуло Брюма, и он тут же поднялся на ноги. Рыцарь–плютеранец воззрился на вампира и, не произнеся ни звука, перевел взгляд на меня.
– Ты молчишь, потому что отец Аска тебе сказал меня слушать и говорить, когда я тебе разрешу?
– Да, – подтвердил Малыш Брюм, моргнув красными глазами. – Идем за Фабианом?
– Мне тоже не мешало бы поднатореть в магии «Разума», – оценил я успех Авроры Вайнхебер.
– Ты обязательно сумеешь достичь в ней громадных высот, – ободрила меня вампир. – Если, конечно, как и я, уделишь своим занятиям пару тысяч лет.
– Ууу! А я думал–то, что тебе всего двадцать пять или двадцать девять лет! И то, максимум! – отвесил я новый комплимент.
– Ты Бодроса что ли своего перепил?! Зачем ты с ней флиртуешь?! Она – вампир! – остолбенела Фридлейф Аторэ.
– Я не флиртую! Я говорю, что вижу! – ощущая, как зарумянились мои щеки, брякнул я.
Аврора Вайнхебер кокетливо склонила головку на бок.
– Галантность пленит своей редкостью, а благородный облик изысканностью. Смотри, Калеб Шаттибраль, как бы я невзначай не влюбилась в тебя… Ведь если так случится, я могу не сдержаться и подарить тебе поцелуй.
Последние слова вампир произнесла, демонстрируя свои острейшие клыки.
– Эмм! Мое сердце принадлежит другой! – немного вспотев, уверил я. Опять превращаться в вампира мне совсем не хотелось.
– Если я вдруг решу, что ты должен быть моим – то ты им станешь. Есть конкурентка? Тем веселее. Как долго она собирается дышать? – проворковала Аврора Вайнхебер. Видя, что я молчу, она добавила:
– Не пугайся, я всего лишь шучу. А может, и нет. Ты мне понравился.
А я все молчал. Вампир таинственно улыбнулась мне и, направившись к самой левой цитадели, позвала:
– За мной.
И мы пошли.
Аврора вела нас к Арт Паури секретными тропами. Когда луна ушла на покой, и ее подменило солнце, вампир, подыскав ложбину, сплошь укрытую деревьями, позволила нам передохнуть. Брюм плюхнулся на свой зад, вытянул руки и, как колода, завалившись на спину, тут же захрапел. Фридлейф, не стесняясь Авроры, уведомила меня, что будет дежурить первой, чтобы вампир, если вдруг ей что–то взбредет в голову, не прирезала нас во сне всех вместе. Я согласился, а Аврора, с улыбкой умастилась неподалеку от меня. Она укуталась плащом, предусмотрительно положив ладонь на Кровопускатель.
Из–за приема Бодроса я уже давным–давно позабыл, что такое нормальный сон. Закрывая глаза, я уже не мог уснуть, но грезил и будто бы дремал наяву. Это странное состояние. Бодрос так накачивает меня энергией, что мой организм просто перестал нуждаться в каком–либо отдыхе. Однако я заметил, что, если долго не пить Бодрос, мое тело начинает быстро ослабевать; ломит спину и поясницу, взгляд мутнеет, в мышцах селятся судороги, а дурнота и тошнота не уходят до тех пор, пока я вновь не делаю спасительный глоток настойки. По всем признакам я пристрастился к Бодросу. Я отдаю себе в этом отчет и обязательно порву со своей зависимостью, но позже… Времени на то, чтобы бороться с собой, у меня сейчас нет… Фабиан! Я иду за тобой!
В очередной раз, приоткрывая веки, я встретился взглядом с Авророй Вайнхебер. Она беззастенчиво рассматривала меня и от того мне стало не по себе. Впрочем, ее всепроникающий взор не нес угрозы. Скорее, Аврора смотрела на меня с интересом. Она оценивала меня и что–то себе прикидывала. Когда наши глаза пересеклись, вампир мне подмигнула. Смутившись, я поднялся и сообщил Фридлейф, что теперь моя очередь ее караулить. Эльфийка улеглась на мое место, а я сел на корягу и поджал под себя ноги. Рядом опустилась Аврора Вайнхебер.
– Здесь мы в безопасности, – шепотом поведала она мне. – Когда–то, будучи маленькой девочкой, я пряталась тут от отца. И он меня никогда не находил.
Аврора показала перчаткой куда–то вдаль.
– Там текла речушка, а вон там стояла наша ферма.
– Когда это было? – заинтригованно спросил я.
– Тогда еще водились драконы, и Боги–Идолы ходили по Великому Лесу, ведя с ними непрерывную войну.
– Почти на заре человечества.
– Да. Я родилась перед войной Власти.
– Ты видела Ураха?!
– Я – нет. Но видел мой отец Бенедикт Вайнхебер. Он вышел из Его портала.
– Он рассказывал тебе о том, каким был Бог Света?
Аврора отрицательно помотала головой.
– Никогда.
– Как думаешь, почему?
Моя собеседница заколебалась, отвечать мне на вопрос или нет, но все же потом заговорила:
– Однажды отец пришел в дом. Мы с мамой сразу поняли, что он изменился. Его очи стали фиолетовыми, а зубы… удлинились. Папа… укусил сперва маму, а затем меня. Овеянный предвечным благословением Тьмы, отец не рассчитал силу, и мама тут же умерла. Я же получила лишь легкое прикосновение его клыков. Папа сказал, что мы, я и он, теперь Вайнхеберы – венценосные и наш повелитель Аспид–Хаттон. Мощь Тьмы, влившаяся в меня тогда через отца, парализовала мое естество, и я впала в кому преображения. Бенедикт боялся, что я так и не проснусь, но спустя века, я проснулась в прекрасном городе Лившихтмахе. Богов–Идолов уже не было, как и драконов, как и Ураха.
Поглядев на свое отражение в лужице, Аврора сказала своим коленкам:
– В Лившихтмахе полным–полно гигантских изваяний Назбраэля и Аспида–Хаттона, но только у Бенедикта Вайнхебера, в его кабинете, есть статуэтка Ураха. Бог Света представлен на ней, как Пламя. Предполагаю, что Урах умеет принимать любую форму, но Его суть Белый Огонь.
– Ради чего твой отец, преклонившийся перед Назбраэлем, хранил у себя… такой неприемлемый в Вестмарке атрибут Света?
– Ради уважения, – отчеканила Аврора Вайнхебер, резко поворачиваясь и почти касаясь меня своим носом. – Как я и сказала ранее – Вестмарка уважает своих врагов, Главный из Которых – Урах.
Видя непонимание на моей физиономии, Аврора добавила:
– Вампиры, к которым ты привык, в своем большинстве – это не более чем животные, подверженные природным инстинктам. Они глупые и безнравственные, таких в Лившихтмахе мы зовём гиенами. Они не признают никаких авторитетов, кроме самих себя и Тьмы, коею не понимают и извращают в своем сознании так, как это им удобно. За их существование несут ответственность Амалия Рихтер и Вальгард Флейт, точнее их безрассудная молодость, которая не запретила «вновь обращенным» плодить себе подобных. Потом, куда позже, экзарх ночи и король раскаялись в своей неосмотрительности, ведь бессмертие, ниспосылаемое Аспидом–Хаттоном не для всех, а для избранных. Но было уже слишком поздно. Вампиры–гиены заполонили собою каждый уголок Олфолии, и, предполагаю, перебрались и на другие континенты. У нас, в Лившихтмахе, в ковене Чистой Крови, все венценосные – чистокровны. Они произошли только от соприкосновения с Бенедиктом Вайнхебером. Иные, грязные, в Лившихтмахе служат нам рабами и слугами.
Звездопад бесшумно выстрелил, прибив стервятника к стволу дерева. Аврора Вайнхебер при этом сказала:
– Ковен Чистой Крови всегда уничтожал, уничтожает, и будет уничтожать гиен. Ради гармонии и порядка.
– Ты действительно отличаешься от всех вампиров, которых я когда–либо знал, – почтительно откликнулся я. – Мой ученик, Грешем, он совсем не такой, как ты. Даже выглядит иначе. У него заостренные уши, когти, красные очи, деформированный череп и прочие… особенности вашего вида. Ты же, если бы не имела клыков, ничем бы не отличалась от человека.
– Клыков? – расплылась в улыбке Аврора Вайнхебер. – Смотри.
Сами по себе зубы вампира стали видоизменяться и принимать привычную для человека форму. Спустя миг резцы Авроры Вайнхебер стали не больше, чем у меня.
– Как такое возможно?! – вскричал я, разбудив тем самым Фридлейф. В полудреме, эльфийка выставила вперед себя лук и натянула тетиву. Она была готова стрелять.
– Извини, спи, пожалуйста, нет причин нервничать, – успокоил я Фридлейф Аторэ, а затем шепотом, наклонившись к Авроре, вновь спросил:
– Как?
– Чистокровные вампиры могут не только обращаться в летучих мышей, но и возвращать себе прежний лик, который носили до преображения. Во все времена, в королевствах были наши соглядатаи. В Бархатных, в Бурунзии, в Свободных городах, в Будугае, Минтасе и Соединенном Королевстве. Ингри, по щедрости короля Вальгарда Флейта, стал вампиром, только когда вызнал у Элизабет Темной, тайну Короны Тьмы. Но припомни, Блюдер Рови ходил по Шальху не таясь. Он выглядел, как обычный смертный.
– Вот, как оно всё оказывается, – ахнул я.
 Зубы вампира вновь стали расти. Когда они увеличились до прежних размеров, Аврора сладкоголосо пропела:
– Так мне будет удобнее разорвать у кого–нибудь горло, если потребуется. Ты же не боишься меня такой?
 – Кхм. Нет! Совсем нет! Ты спросила меня про страх уже дважды. Я не боюсь тебя!
– Это хорошо, потому что, если бы мне нужно было тебя напугать то, я бы сделала это по–другому. И как – тебе лучше не знать.
Чуть позже мы выдвинулись в путь.
Час лепился к часу, и Арт Паури был все ближе к нам. Ковен Ночного Дозора обосновался в городе угрюмом, стылом и ошеломляюще величественном. Над толстыми стенами возвышались грозные башни – сейчас они пустовали, или так мне казалось. Бастионные ворота, включающие несколько уровней перемычек и оборонительных парапетов, были закрыты. Арт Паури пал в немилость короля Вальгарда Флейта и все его войско ушло на битву с Дроторогором. Но так ли это? Что–то мне подсказывает, что не совсем. Аврора Вайнхебер повела нас к той части укреплений, где, по ее мнению, шанс встретить стражу сводился, если не к нулю, то к минимуму. Когда мы прибыли на условленное место – этакая скала, из которой, много выше, произрастал крепостной вал. Аврора Вайнхебер подпрыгнула, и в прыжке, обернувшись летучей мышью, запорхала к бойнице. Устроившись там, она еле слышно пискнула. Что же, мой выход. Сконцентрировавшись, я применил заклинание «Левитации».
Малыш Брюм, повитый моим спиритизмом, полетел вверх. Под гипнозом Авроры он ничему не удивлялся и не возмущался. Все–таки вампир в этом плане очень нам помогла, ведь, если бы не ее гипноз, то как бы повел себя Малыш Брюм, оказавшись в Арт Паури? Очевидно же, что он не смог бы себя пересилить, и ринулся бы в бой, углядев любого клыкастого монстра. А так рыцарь–плютеранец, завязанный на мне своим восприятием, ныне опустился на площадку и, ссутулившись, отшагнул в тень.
Следом за Брюмом в воздух поднялась Фридлейф Аторэ. Ее левитировать, по известным причинам, мне было попроще. Но это не отменило того факта, что к концу магического сеанса, когда эльфийка затаилась подле рыцаря–плютеранца, я весь вспотел. Научное Сообщество Соединенного Королевства не так давно доказало, что умственное напряжение сжигает жир на боках (вот играя в те же шахматы), куда эффективнее, чем физическая нагрузка! Наверное, поэтому я такой худой и жилистый. Высморкавшись в носовой платок и выждав минуту или две, я сам заскользил ввысь. Приземлившись рядом с друзьями, я отхлебнул Бодроса – с ним все как–то иначе, даже колдовство и то, не так изматывает.
Аврора Вайнхебер, уже успевшая сбросить с себя личину летучей мыши, бесшумно побежала по лестнице вниз. А мы погнали за ней. Несясь по улицам Арт Паури, я между тем примечал какой он. А какой? Аристократичный, колючий и бесчувственный. Именно так мог бы выглядеть вампир, если бы вдруг, какой–нибудь бог превратил бы его в город. Арт Паури – это зеркало, населяющих его душ. Загадочных, закулисных, бессмертных. Его дома – несравненные шедевры архитектуры липли один к одному своими повитыми плющом боками и черепичными крышами. Мощёные мостовые, широкие площади со скульптурами, томно журчащие фонтаны, обметанные по кругу диковинными барельефами, авантажные вывески над подъездами зданий, подковообразные арки из черного базальта, фонари и неугасающие факелы, всунутые в углубления кладки, горгульи на постаментах… В целом, если уж начать искать аналогии то, Арт Паури содеян в стиле омбольдомской архитектуры, популярной в ранние века Соединенного Королевства. Те же прямые линии, те же стрельчатые своды, те же остроконечные сооружения. Кстати, может Омбольдом, по имени которого названо столь мрачное зодчество, и был вампиром, принесшим в Соединенное Королевство родные штрихи? Как вариант! Потом спрошу об этом Аврору…
Арт Паури, несомненно, не пустовал, не все из него ушли на войну. Да и как бы это могло быть? Города–призраки кое–где, конечно, встречаются в Олфолии, но это явно не тот случай. То там кто–то зайдет за угол, то тут компания растворится во мгле проулков, то впереди фигуры куда–то скроются за палисадник. Логично, что исконные обитатели Арт Паури, повелительница коих прогневала Вальгарда Флейта, старались никому не показываться на глаза. Это совпадало с нашими интересами, и это раз. Два, это то, что чем глубже мы заходили в зловещие кварталы, тем чаще нам попадались «иные» вампиры, не принадлежащие к ковену Ночного Дозора. А именно кровососы в доспехах с клеймом «нетопыря, стискивающего в лапах кости и летящего сквозь розы» – это приверженцы Зинат Альфадаха, ковена Порхающей Ночи. Сейчас они либо лежали в грязи, страшно изрубленные мечами, либо отчаянно бились с другими вампирами, облаченными в смарагдовые доспехи. «Красных» вампиров было куда больше, но сражались они хуже, уступая оппонентам в выучке и сноровке. Аврора, каждый раз благополучно уводящая нас от таких стычек, поведала нам, что ей не понятно, что тут происходит, кроме того, что стража Вальгарда Флейта, выставленная на охрану Амалии Рихтер, подверглась нападению Рубиновой Тьмы, храмовников Блюдера Рови.
Постепенно из–за гряды построек, стал выплывать оплот всего Арт Паури – осанистый, выдолбленный из цельного куска монолита, грозный и высокий, трепещущий знаменами, (на полотне розовые и синие розы, а среди них меч, пронзающий череп) дворцовый комплекс Амалии Рихтер под названием Мендергольф. На его лестницах, ведущих к барбаканам, шла лютая сеча. Вампиры из ковена Порхающей Ночи с ожесточением сопротивлялись нападкам антропомантов Рубиновой Тьмы. Вспышки гнилой магии и залпы стрел добавляли кровавому спектаклю особую выразительность.
Дальше таиться уже не имело смысла. Тут по пунктам: А – нас заметили обе стороны конфликта, Б – мы чувствовали, что если дать победить прихвостням Блюдера – хорошего не жди. Пометив в себе «всех», как врагов, я, смотря, как Малыш Брюм приходит в неистовство из–за того, что вдруг осознал, что перед ним самые настоящие вампиры, стал концентрировать заклинание «Потустороннего Террора». Когда оно сформировалось и переместилось на Лик Эбенового Ужаса, я, выхватив Альдбриг, побежал за рыцарем–плютеранцем. Фридлейф, как и Аврора, держались позади нас. Одна посылала стрелы из лука, другая из арбалета.
Три вампира пали под нажимом Колотушки, один под Альдбригом, три под Звездопадом и, по–моему, два пронзенные луком из Тумиль’Инламэ. Даже не запыхавшись, мы забежали в холл замка. Аврора, влетевшая следом за мной, резко прижала меня рукой к себе (пшить, вражеский дротик угодил в дверной косяк), потом выстрелила. Арбалетный болт пробил макушку вампира.
– Тебе нравится, когда девушки спасают твою жизнь, Калеб? – промурчала Аврора Вайнхебер.
– Закачаешься! – выдохнул я, поднимая Лик Эбенового Ужаса.
«Потусторонний Террор», с чавкающим звуком сорвался с посоха, и, распавшись на мелкие песчинки, оросил собою пятерку мчавшихся на нас вампиров. Два из них, явно колдуны, тут же опали на пол кучей дымящегося тряпья, а еще трое взбухли нарывами и лопнули, забрызгав все вокруг своими потрохами.
– А когда парни, тебе?
– Я к такому не привыкла, – хмыкнула Аврора.
– Хватит любезничать! – крикнула Фридлейф Аторэ, пригвождая Филиринилем вампира Вальгарда Флейта. – Куда нам идти?! Где держат Амалию Рихтер?!
– Туда, где их много! Туда, где они «все»! – заорал Малыш Брюм, как очумелый крутя Колотушкой. Молот с треском перебил ребра вампира Рубиновой Тьмы.
– За орден Плютеранцев! За Ураха!
 – Вниз! – скомандовала Аврора Вайнхебер, выпуская меня из своих объятий.
Сам по себе замок ковена Ночного Дозора пестрел утонченными картинами, стеллажами, до отказа забитыми старыми книгами, красивейшими столами, кожаными креслами и диванами, сундуками, из слоновой кости, торшерами, золотой инкрустации, сервантами, с хрустальными вставками, перилами, покрытыми черненым серебром, коврами из алого бархата и тяжелыми шторами, ручной вышивки. Выверенная планировка комнат и вестибюлей, ныне облагороженная не только изысканной мебелью, но и трупами противоборствующих сторон, вела нас на нижние ярусы цитадели.
Вампир, вынырнувший из тени прямо передо мной, занес клинок. Его красные глаза, горели, как два раскалённых уголька… Пшить! Трехгранник Звездопада пробил ему кадык. Хрипя, вампир привалился к стулу.
– Прикройте меня, – медовым голосом попросила Аврора Вайнхебер. Она ухватила за волосы раненого вампира и грубо вырывала из его горла арбалетный болт. – Не делай вид, что ты потерял голос. Твои связки на гортани не повреждены.
К нам приближались сразу четыре кровососа ковена Порхающей Ночи. Так, а там еще сколько–то на подходе из Рубиновой Тьмы… Спустя миг, щит рыцаря–плютеранца принял на себя топор, добежавшего до нас вампира…Сгусток багряного чародейства расколол вазу позади меня. И сразу затем, мага–вампира пришибла стрела Фридлейф Аторэ.
– Что–то девушки уж больно часто стали спасать тебе жизнь, Фиалковый рыцарь, – съязвила воительница луны.
– Не могу отнять у вас желание заботиться обо мне!
– Главное, чтобы нам не надоело!
– Что ты, гиена Блюдера Рови, делаешь в Мендергольфе?! – потребовала ответа Аврора Вайнхебер от умирающего вампира. Упершись ему коленом в живот, она приложила Кровопускатель к его сердцу. – Отвечай честно, и я подарю тебе быструю смерть.
– У нас был, кх… приказ…
Я заблокировал Альдбригом, несущийся мне в селезенку меч, потом ударил оголовком посоха из–под низа – голова кровососа, поздоровавшись с огненной глобулой, взорвалась, словно позабытая тыква в печи…
– Что за приказ?
– Кх.. кх.. перебить… стражников Флейта…
– Короля Вальгарда Флейта, – отвешивая вампиру пощечину, поправила Аврора Вайнхебер. – Короля!
Фридлейф Аторэ, выпустила сразу две стрелы. Одна, выйдя из виска кровососа, спасла жизнь Малышу Брюму, а вторая – опять мне, продырявив колено другому гаду. Вампир замешкался, и, пытаясь вырвать из себя стрелу, упустил то, как его шея, под взмахом Альдбрига, была разрезана напополам. Я точу Альдбриг не просто так! Не очень часто, но точу!
– Для чего вы собирались перебить стражников? – елейно продолжала свой допрос Аврора Вайнхебер. Сверхчутье, заставило ее отклониться (в гобелен вонзился дротик) и спустить курок Звездопада. Вампир, дотоле укрывающийся на верхнем этаже, перегнулся через перила, и уже мертвым, упал на стол, и так разломал его.
– Чтобы… добраться…кх.. до Рихтер… чтобы, кх… убить ее! – плюнув в лицо Авроры кровью, прокряхтел вампир. – Ты слишком тупая, Вайнхебер, кх… чтобы сразу не понять это?!
– Гиена, неразумная тварь, – всаживая Кровопускатель в грудь вампира, процедила Аврора Вайнхебер. – Скорее! Мы можем не успеть!
– Шмякнуть! Раздавить! Расплющить! Всех, кто против нас! Против Отца Ураха и отца Аски! Всех богомерзких вампиров! – громко поддержал Малыш Брюм. По его прочнейшему доспеху текли ручьи крови. 
Минуя анфиладу за анфиладой, мы спускались все глубже вниз. Бои между жрецами Рубиновой Тьмы и воинами ковена Порхающей Ночи здесь уже не велись. Все стражники Вальгарда Флейта были убиты. Да, вокруг них лежало и много «красных», но суть одна – приспешники Блюдера Рови взяли вверх.
Преодолев промозглый коридор, мы снизошли к недрам Мендергольфа. Подземелье, состоящее из входов, выходов и длинных проходов, было похоже на какой–то жуткий лабиринт. Он извивался, изворачивался и пересекался сам на себе. Мы то со всех ног бежали по галереям, то замирали, остановленные предупредительным взмахом Звездопада. Вампиры нападали на нас исподтишка. Они пытались застать нас врасплох, но у них это не получалось. Аврора Вайнхебер, знающая все тонкости засады, всегда предвидела опасность. Прикончив своего двадцатого кровососа, Фридлейф Аторэ убрала лук за спину. Ее стрелы подошли к концу, а новые искать не было времени. Теперь в руках эльфийки сиял Филириниль отца и чуть мерцающий кинжал Зеленого Королевства. У Авроры же запас арбалетных болтов, как будто бы не кончался. Куда короче, чем стрелы, но толще в поперечнике, ее боевые снаряды были уложены (один на один) в своеобразные футляры, которые вампир засовывала в Звездопад по мере необходимости.
Сквозняк гулял по сумеречным туннелям. Однако его порывы не могли погасить волшебных свечей, лишь слегка разгоняющих вездесущую тьму. Почти машинально я запалил несколько шариков «Света». Впрочем, дополнительное освещение уже нам не требовалось. Коридор внезапно расширился и вывел нас к настежь открытой двери. Переступив через погибших стражников из ковена Порхающей Ночи, мы оказались в просторном холле, где два десятка вампиров Рубиновой Тьмы топтались вокруг гроба, стилизованного под спящую деву.
– Кто это?! – в недоумении возопил один из антропомантов, ощупывая своей бледной рукой занятный гроб. – Да и неважно! Убить их! Не дайте им помешать мне!
Так–таки, значит, что этот горлопан тут у их за старшего. Ясненько! Антропомант Рубиновой Тьмы не носил доспехов, но был облачен в роскошную рясу с белым воротом и имел при себе безобразный жезл.
Все вампиры тут же ринулись исполнять незамысловатый приказ. Двадцать, или около того, против четверых, хм. Постараемся не умереть…
– Надо закончить с ними, как можно быстрее! – крикнула Аврора Вайнхебер, давя на курок Звездопада. – Если эта гиена сейчас нащупает секретную кнопку на гробе Амалии – она погибнет! В гробу сработает механизм смерти, и ее тотчас истыкают шипы!
– Тогда поторопимся! – пропыхтел я, отбивая Ликом Эбенового Ужаса залп едкой магии.
Я выставил посох вперед себя инстинктивно, намереваясь закрыться от атаки. И помогло. Милтар Бризз, ученик Джеда Хартблада, точно так же блокировал наши (мои и Эмилии) заклинания в Мил’Саак. Я просто забыл об этом. Брызги горячей магии, отрикошетившие от Лика Эбенового Ужаса, попали на нескольких вампиров. Заорав, как резаные, они заметались по холлу, натыкаясь так на своих товарищей и их сталь. Колотушка Брюма с натужным скрежетом смяла броню какого–то кровососа. Опрокинутый на пол, он зашипел, но рыцарь–плютеранец вновь опустил свой молот. Бабах! Вампир Рубиновой Тьмы умолк навсегда. Фридлейф Аторэ, орудуя Филиринилем и кинжалом, вертелась, как заведенная. Финт Филиринилем, отступ назад, кинжальный тычок, и сразу удар Филиринилем из–за головы. Присев на одно колено, воительница луны, применила прием «ножницы» – меч Легии и кинжал вспороли брюхо вампира, после чего вновь сошлись друг с другом, перерубив ему голени. Заливаясь кровью, вампир брякнулся подле своего соратника, убитого Авророй Вайнхебер.
А тот кровосос, распорядившийся разделаться с нами, в бою не участвовал. Он, не обращая ни на кого внимания, и всё гладил гроб Амалии Рихтер, нажимая мучнистыми пальцами на его выпуклости и ложбинки.
Пришпилив Звездопадом очередного врага, Аврора Вайнхебер прыгнула вперед, и, совершив невероятный акробатический кульбит, приземлилась промеж четырех вампиров. Нагнувшись, она сделал подсечку носком сапога, левой вытянутой рукой, держащей Звездопад, свалила одного кровососа, а правой отсекла пятерню Кровопускателем у другого, потом выстрелила еще два раза. Единственный оставшийся перед ней целый вампир испуганно заверещал и послал на Аврору свой топор. Бззц! Это Кровопускатель со снопом искр отвел вражеское лезвие в сторону. Аврора оскалилась. Бзац! Бзац! Кровопускатель заблокировал удар, а затем убил вампира Рубиновой Тьмы.
Ааа… Мне в живот воткнулся меч. Вселенная моя родная, как же больно… Кровь хлынула из моего раскрытого рта. Я заслонился Альдбригом, потом еще раз. Ко мне на помощь кинулись Фридлейф и Брюм, Аврора тоже видела, что меня ранили, но она уже вплотную подобралась к тому вампиру, крутившемуся у гроба Амалии Рихтер, и потому мой вскрик проигнорировала… Я брякнулся на карачки, и вампир надо мной победно облизнулся. Еще два шага и Малыш Брюм расквасит ему макушку… Еще три шага и Фридлейф разрежет его Филиринилем… Шаги… Мгновения… Секунды… Меня вновь поразил меч, уже в спину…  Я точно был обречен… Вдруг мои очи нестерпимо заныли. В ладонях проступила Путаница. Вот я был, а вот меня уже нет. За миг до смерти меня унесло в Анкарахаду…

Глава 11. Любовь – причина всех бед

Втянувшись под створы шкатулки, я помчался сквозь звездное полотно. Скорость моего сюрреалистического движения все увеличивалась, и это отражалось на пространстве–времени. Это сложно объяснить, но в какой–то момент стремление вперед моего бестелесного «я» достигло некоего предела, а затем и вышло за его гипотетические рамки. Когда это произошло, привычное звездное небо ярко вспыхнуло, и подменилось бесконечной сетью. Я очутился в Царстве Рифф. Меня закрутило, встряхнуло, и потащило в эпицентр мотка…
Вшуууух!
Я обрел себя подле Врат Проклятых, на том самом месте, где попрощался с Шорохом и Ансельмом. Сейчас возле меня стоял еще Бракарабрад. Отшельник Серебряной Росы тепло мне улыбнулся.
– Король! – воскликнул Шорох, подобострастно прижимая маленький ручки к груди. – Великая и Вселипкая Рифф вернула тебя к нам сразу, как ты ушел! Вместе с Бракарабрадом овеществила тебя в Анкарахаде! Не прошло и секунды! Секу–у–у–нды–ы–ы–ы!
Ансельм оглядел меня, а затем промолвил:
– Ты выглядишь уставшим, архонт. С тобой все в порядке?
Я тоже осмотрел себя. Ни порезов, ни ссадин, ни синяков, ничего. Я был цел и невредим.
– На земле, мгновением раньше мне подарили два смертельных удара. А тут… На мне не единой царапины. Почему? – изумленно проговорил я.
Ансельм Грэкхольм будто бы ушел в себя. Взгляд его затуманился, а руки упали вдоль плеч. Затем, почти сразу, он пришел в себя и сказал:
– Праматерь сочла, что ты вновь готов явится в Анкарахаду, чтобы вить Ее Паутину. Она забрала тебя Сама тогда, когда ты…
Брат Эмилии замешкался. Подыскивая слово, он заложил два пальца в свой шарф.
… – когда ты нуждался в этом. Рифф покровительствует тебе, мой король. Поэтому неся тебя в Анкарахаду, Она омыла твое тело Своим благословением.
Ансельм вдруг резко посерьезнел.
– Праматерь исцелила твои увечья. Но учти, что это был первый и последний раз. Рифф не довольна тем, как ты, Ее архонт Дома Шелка и король Ее Рая, так беспечно дал нанести себе вред. Будь изворотливее, сильнее, быстрее, смертоноснее или Праматерь пересмотрит твою целесообразность!
– В следующий раз, мои враги умрут еще до того, как осознают это! Слава Рифф! – выдохнул я, смекнув, как надо отвечать Ансельму.
– Воистину! – поднимая булаву единственной рукой, поддержал Бракарабрад.
– Слава Праматери! Слава и почести Ей и Ее архонту! – тут же подхватит Шорох, падая ниц. – Слава королю Анкарахады и ревнителю Лаанхакады! И нашей Владычице, грозной, великолепной, достославной Рифф!
– Каковы будут твои распоряжения, мой король? – вкрадчиво поинтересовался Ансельм Грэкхольм, недвусмысленно косясь на гигантскую астролябию. Она по–прежнему вращала шестеренки, расположенные над люком. В замочной скважине люка, беспрестанно ковырялся Бицфу – один из двух ключей архонтов, ныне отошедший к Бангравейсу. Прежде чем попасть в Анкарахаду, демон Лаанхакады должен разгадать шифр восьми затворов – Тарзусов. Два Тарзуса, уже вошедшие в пазы, лежали на подложке, окружая люк. Бангравейсу осталось разгадать еще шесть комбинаций… Шесть!
– Как я помню, Лиуфуил на Испытании сказал примерно следующее – архонт Дома Шелка правит один, но опирается в своей власти на многих, – суживая глаза, произнес я. – Мне необходимо посмотреть на тех, кто руководит Анкарахадой вместе со мной. На моих поданных. У меня есть некоторые гипотезы относительно их роли во всей этой картине, но мне нужно в этом убедиться.
– Собрать преторов. Разумно, – потерев щетину на лице, откликнулся Бракарабрад.
– На собрании ты сможешь заявить преторам о своих требованиях! И они послушаются, и они склонятся, и подчинятся! По–другому не может и быть! – провозгласил Шорох, вовсю ширь, раскрывая рот. – Арахниды Анкарахады верны тебе, архонт!
– Да, отлично, но это еще не все. Есть еще что–то касающееся и вас, троих, – отметил я. – Я хочу разделить ваши обязанности. Ансельм, ты займешься сбором преторов, предполагаю, что на это уйдет какое–то время. Постарайся уложиться в рамки пяти часов.
– Будет исполнено, мой король, – сдержанно изрек Ансельм Грэкхольм.
– Бракарабрад, как ты можешь заметить, тут, у Врат Проклятых, ведущих в Лаанхакаду, нет никаких оборонительных сооружений. И это ужасно! Я не знаю, почему пауки не возвели их здесь раньше. Надеялись ли они, что архонты закроют своим телом люк Лаанхакады, это шутка, Шорох, или, что Бангравейс никогда не заарканит Бицфу, это уже даже и не важно. Я прошу тебя построить здесь, вокруг Врат Проклятых, самую кряжистую, могучую и неприступную цитадель. Мы должны быть готовы встретить Бангравейса во всеоружии.
Я взглянул на Ансельма.
– Мое самодержавие в Анкарахаде – неоспоримо. Что я велю – то и происходит.
Я перевел взгляд на Бракарабрада.
– Поэтому займись этим от моего имени. Я дозволяю тебе задействовать все ресурсы, которые только на это потребуются. Пауков в Рае Праматери неисчислимо, предприятие не должно заставить себя ждать.
– Исполню, – кивнул отшельник Серебряной Росы.
– Шорох!
– Повелевай, король! – исступлено взвыл карлик, зачем–то выпучивая васильковые глаза на мое чело. Под его взором я дотронулся до виска. Металл. Мои пальцы поползли вверх. На мне была Паучья корона, которую Ансельм вручит мне в храме Праматери.
– На досуге я штудировал Первоначала. В них мне повезло наткнуться на некую, как бы невзначай написанную строчку, намекающую на то, что Рифф сохраняет своих наиболее верных слуг нетленными. Но не в Мирах и Планах, а в самой Анкарахаде. Такое завуалированное уточнение Первоначал, я смог отнести только к одному – это архонты Рифф, павшие на Испытании.
– Какой ты прозорливый, мудрый и всеведущий! – возвеселился Шорох. – Архонты Праматери нашей Всеяркой и Всетемной, упокоены в Гробнице Пряжи! Они там! Такие же, как и были при жизни! Такие же молодые! Не усохшие, не увядшие, не сникнувшие! Такие же овеянные славой, как были до того, как пали от Губителя Живых и Мертвых!
– Ты мне их покажешь и расскажешь о них. И…
Я прервался на полуслове и, задумчиво почесав подбородок, сам себе сказала:
–  Хотя, иногда, мертвецы и сами не прочь поведать о себе.
Оторвавшись от своих мыслей, я повелел:
– Приди, Путаница.
В моей руке проступили очертания шкатулки. Изысканно–архаичная, красивая и вместе с тем отталкивающая, она замигала болотными рунами, некогда выведенными Вседержителем Рифф.
– Перенеси нас…
Замявшись, я спросил у Ансельма:
– Как называется столица Анкарахады?
– Столица? – переспросил Ансельм Грэкхольм, сцепляя пальцы замком.
– Ну, где в Анкарахаде находятся Максигалдора и дворец архонтов?
– Ааа! Ты об этом, – сообразил Ансельм. – Ее центр зовётся Гор–Архония. Там трон Рифф.
Бицфу, вертевшийся в замочной скважине, вдруг громко заскрежетал.
БУ–У–У–УМ!
Казалось, что это «бум» пронеслось по всей Анкарахаде.
Из–под люка, уводящего в зловонную Лаанхакаду, потянулся сизый пар. Так Врата Проклятых отреагировали на новый успех Бангравейса. У меня по спине заскользили капельки холодного пота. Еще один Тарзус – колесо–шестеренка, нашел свои пазы, и улегся на серебряную подложку. Теперь Бангравейса от Анкарахады отделяет уже пять Тарзусов! Пройдет совсем немного времени, и он разберется, как надо проворачивать Бицфу, чтобы вскрыть остальные затворы Врат Проклятых. О, Вселенная! С этим надо что–то делать…
– Перенеси нас в Гор–Архонию.
Вспышка, и вот мы уже все трое стоим в тронном зале архонтов. Ансельм и Бракарабрад, поклонившись, сразу направились к огромным дверям, ярящимся золотом вдали нефа. Шорох же, любовно взглянув на удивительный престол, на котором некогда восседала Праматерь, а после Нее все короли Анкарахады, робко спросил:
– Ты готов следовать за мной, архонт?
– Да, – с трудом вымолвил я. Вид Державы Рифф, отлитой из какого–то черно–серебряного металла, испускающей свой собственный приглушенный свет, декорированной драгоценными каменьями и покрытой иероглифами, привел меня в состояние легкой экзальтации. Трон, представлял собою, как бы вертикально растянутую паучью сеть, протянувшую свои концы–нити от мраморного пола до крапчатого потока. Немыслимо!
Мы зашагали к выходу. Пауки, встречаемые нами по пути (тронный зал архонтов был очень длинным и широким), завидев меня, сжимали и разжимали педипальпы, и так тянули свою шкуру на себя, превращаясь в людей с лазурными глазами. Эти люди, такие необычные, не имеющие в себе ничего человеческого, кроме облика, склоняли передо мной колени, и так и сидели, не поднимая головы, пока я от них не отдалялся. Такая реакция арахнидов на мою персону, конфузила меня и смущала. Однако я строго–настрого запретил себе тушеваться и краснеть. Я – архонт Дома Шелка, король Анкарахады и ревнитель Лаанхакады, правитель всех пауков всех Вселенных, и я должен принимать знаки уважения, ибо это угодно Рифф… эх, эх, но не мне. Сейчас бы со Снурфом погулять по Веселым Поганкам, а не вот это вот все…
Когда мы с Шорохом пошли по галереям Гор–Архонии за нами, как бы невзначай, увязалась толпа очеловеченных пауков. Стражники в голубовато–белых доспехах, при алебардах или мечах и люди в разноцветных мантиях или в иных одеждах, без единого слова, выдерживая расстояние примерно в десять футов, скользили за нами подобно неотлучным теням.
– Почему они идут за нами? – наклоняясь к Шороху, тихонечко спросил я.
– Ты король Анкарахады, – пошушукал карлик, сворачивая в коридор. – Где бы ты ни был, тут, в Гор–Архонии, или еще где, если тебе случится отдать приказ, пусть и в воздух, невзначай, внезапно, мимоходом, то его немедленно выполнят. Первый кто услышит твое распоряжение, твое наущение. Так препоручила нам наша Праматерь, наша Мудрейшая и Справедливейшая Рифф. Мы Ее арахниды – твои слуги, повинуемся тебе точно так же, как и Ей.
Шорох опустил свой голос до свистящего шепота, так, что я едва разобрал то, что он сказал.
– Сейчас они, как и все в Анкарахаде, поражены, мой король, тем, что услышали на Максигалдоре, тем, что Укулукулун опозорил народ Рифф и поставил его в бедственное положение. Им страшно, и они ждут, что ты все исправишь, переплетешь, выровняешь. Но еще они боятся того, что ты станешь подобен Укулукулуну, что ты будешь деспотом Великих и Малых Домов. Что ты будешь тираном.
– Деспотом Великих и Малых Домов?
– Когда говорят Дом Шелка, имеют в виду не только Рифф и Ее Рай, но и подразумевают Великие и Малые Дома, из которых состоит Анкарахада, из которых и сплетен Дом Шелка. Как один стежок паутины – не паутина, а лишь стежок, так и один Великий и Малый Дом – еще не Дом Шелка. Однако, как совокупность всех стежков – есть узор и паутина, так и единство Великих и Малых Домов есть весь Дом Шелка. То же и в иных Вселенных, вне Великой Паутины, там Дом Шелка – это Дома и Кланы. Например, Бракарабрад, чувственный, стойкий, заботливый, уроженец Дома Серебряной Росы. Серебряная Роса – это Малый Дом. Малых Домов – предостаточно, уйма, куча, не счесть! А вот Великих Домов куда меньше! На данный момент, из–за злобы Укулукулуна, по вине его ярости и спеси, в Анкарахаде осталось всего три Великих Дома – Дом Тобольдо, Дом Канверса и Дом Вайсарии.
Шорох поднял пальчик вверх.
– А раньше их было четыре! Не так давно Укулукулун Тобольдо, без всяких на то причин, без всяких обвинений, смел весь Великий Дом Такурра, из которого происходил старый король Анкарахады – Олькингон. Губителем Живых и Мертвых! Он рубил им головы! Рубил! Рубил! Рубил! Только этим мечом можно уничтожить души арахнидов в Раю Праматери…
– Получается, что каждый паук в Анкарахаде является отпрыском какого–то Великого или Малого Дома? И эти… пауки, что сейчас идут за нами, внутренне трясутся от того, что я могу их погубить?
Шорох сморщил нос, чихнул и печально обронил:
– Так и есть, мой король. Это твое священное право – наказывать нас или прощать.
Я резко остановился. Шорох и пауки, сопровождающие нас, тоже. Все как один, они тупили взгляд и смотрели себе под ноги.
– Арахниды Рифф, – обратился я к паукам, поправив корону. – Вам интересно кто я. Каков я. Скажу просто – я не Укулукулун. Передайте всем и каждому, что ни один Великий или Малый Дом, в том числе Дом Тобольдо, от меня не пострадает и более того… (я повернулся к Шороху) Сегодня, собрав преторов, я велю восстановить Великий Дом Такурра!
– Шаттабра! Архонт Шаттабра! Рифф! Праматерь! Шаттабра! Спаситель! Король Анкарахады! – возликовала, ошеломленная толпа.
– Бегите! И скажите об этом всем! Архонт Шаттабра, вас ценит и вас не предаст! Из любви, а не из ненависти восстанет Дом Шелка! Истинный! Тот самый, что и прежде! Здесь, в Анкарахаде, и в иных Вселенных! – крикнул я.
Заливаясь слезами радости, арахниды кинулись по разным углам Гор–Архонии.
– Они расскажут Анкарахаде о твоем благородстве, мой король! – кое–как выпрямляя спину, восхищенно провозгласил Шорох. Потом он замялся, и как бы извиняясь, продолжил: – Однако посмею проявить дерзость, и доложить тебе, мой архонт, что нынешний Великий Дом Такурра – его Сердце–Дом, укрыт чарами Укулукулуна, и мне неизвестно, можно ли туда сейчас попасть.
– Разберемся и с этим, – кивнул я, возобновляя шаг.
Спустя какое–то время, преодолев, по меньшей мере, пять или семь анфилад, мы вышли на улицу и подались к шпилеобразному зданию, похожему на древний собор, утянутый саваном из ярящихся светом платиновых линий. Гробница Пряжи, видимо одно из самых достославных мест Анкарахады, находилась поблизости от упоительного и необычайно торжественного замка архонтов. Пока мы шли через парк и ряды коленопреклонённых арахнидов, коих тут было тысячи тысяч, Шорох поведал мне, что в Гробницу Пряжи могут входить только архонт или пауки–погребальщики. Это отдельная каста арахнидов, которой Рифф на заре эпох доверила заботиться о телах, сникших на Испытании архонтов.
Когда мы, наконец, встали перед входом в Гробницу Пряжи, к нам вышли пауки–погребальщики, облаченные в синие рясы. Один из них, лазурноокий мужчина лет сорока, представившись, как Жримши, сказал:
– Архонт Дома Шелка, Шаттабра, наш владыка. Ты волен зайти в Гробницу Пряжи, а ты, Шорох, нет. Она заповедна и не для тебя. Не для раба, не для «шелкопрядного», не для претора. Ни для кого. Ты останешься здесь и будешь ждать своего короля, если он тебе это позволит.
– Мой король, что ты мне укажешь? – послушно сказал Шорох, заправляя концы выбившейся рубашки обратно в штаны.
– В Гробнице Пряжи Шорох составит мне компанию, – прямо поглядев на Жримши, отчеканил я.
– Это воспрещено правилами Рифф, о почтеннейший архонт, – ответил мне паук–погребальщик, изумленно выгибая светлые брови.
– Ты знаешь кто я?
– Шаттабра. Архонт Дома Шелка и король Анкарахады, господин над всеми пауками всех Вселенных, – непонимающе прогудел Жримши.
– А еще я человек. Смертный. Я иной, выбранный Праматерью для того, чтобы спасти Анкарахаду. И чтобы я мог это сделать, мне, скорее всего, нужно будет нарушать некие незыблемые правила, и это одно из них.
Смешавшись, Жримши растерянно огляделся, как бы пытаясь найти поддержку в окружающих нас арахнидах.
– Убрать их с твоего пути, архонт? – спросил стражник из–за моего плеча.
– Мне надо отдавать подобный приказ? – спросил я у Жримши.
– Нет, пожалуйста, в этом нет необходимости, – склоняясь, просипел Жримши, и давая мне проход. – Архонт и претор летописец–книгочей, добро пожаловать в Гробницу Пряжи.
Мы, я впереди, а млеющий Шорох за мной, прошли сквозь чудесные створы. Миновав несколько сюрреалистических чертогов и аванпостов охраны, наша компания спустилась к ядру Гробницы Пряжи. Выглядело оно так – просторная, круглая зала с прямоугольными выемками, содержащими под своими непроглядными крышками погибших архонтов. Эти вдавленные в стены монолиты–захоронения, исклеванные абрисами и иероглифами, окружали собою авантажный алтарь, из которого торчал страхолюдный меч Губитель Живых и Мертвых. Он чуточку дымился и потрескивал, как бы сердясь на всех и вся. Из его вычурной рукоятки торчали острейшие шипы – если взять, как следует то, рука потом долго не заживет.
– Три усыпальницы пусты. Три из одиннадцати, – поведал мне Шорох, быстро обойдя монолиты–захоронения. – Две из них предназначались для Бланзинсайруса и Кьюбирга.
– А третья? – задумчиво спросил я, вглядываясь в мерцающую сталь Губителя Живых и Мертвых.
– Для тебя, – мигнул Шорох. – Когда ты умрешь, архонт, Анкарахада приберет тебя, и ты окажешься здесь. Служки, погребальщики, бальзамировщики Рифф укроют тебя в саван, помажут благовониями и замуруют в стену. Потом они раскопают новую лунку в стене, и будет вновь три пустые усыпальницы! Они будут ждать архонтов! И нет чести выше, чем эта!
– Но пока принимать мне ее еще рано, – передернувшись, откликнулся я. Коротать всю оставшуюся вечность по соседству с Укулукулуном я не хотел.
– Расскажи мне о них, – попросил я, садясь на бортик алтаря.
Шорох поклонился и, пойдя по кругу, заговорил:
– Я никогда не был тут, но как книгочей и хронист Праматери, мне все ведомо об их истории, об их жизни и правлении. Десять королей, а с тобой одиннадцать. Ты уже знаешь, повелитель, что первыми архонтами были Бланзинсайрус и Кьюбирг.
Карлик ткнул пальцем на две самые крайние плиты.
– И саркофаги все еще их ждут. Последовательность царствия остальных архонтов такова: Завелти, Хай–Аношка, Былчитник, Щограс, Уцфирт, Гилбрюнд, Олькингон и Укулукулун. Все восемь королей Анкарахады, за исключением Укулукулуна пронзенного черной сталью твоего оруженосца, прошли через Испытание и, проиграв его, были сокрушены Губителем Живых и Мертвых. Этот меч… (Шорох застопорился около мистического оружия)… он, как и наша Праматерь, непостижим, смертоносен и стремителен. Ему подвластно всасывать в себя души врагов, и хранить их в себе, беречь их у себя, и оборачивать их силу и опыт на пользу своему владельцу. Губитель Живых и Мертвых может взять в руки только архонт, все иные, не коронованные, мелкие, неродовитые, не помазанные, тотчас умрут, если хотя бы дотронутся до него.
– Значит, души прежних архонтов заключены в Губителе Живых и Мертвых, ага, а я, получается, тоже могу им пользоваться?
– Мириады душ уволок в себя этот свирепый клинок, – потеребив пуговицу на манжете, откликнулся Шорох. – Можешь ли ты? Мой король… (Шорох весь скукожился) Моя непоколебимая вера в тебя обязует сказать меня «да», ведь ты архонт, и ты преодолел Испытание, но… ты не убил Укулукулуна по старому укладу. Губитель Живых и Мертвых не знает тебя. Ты не создал с ним сакральную связь, и не объявил себя его господином, поэтому…
Шорох развел ручки в стороны.
– Я стану трупом, – закончил я невысказанную мысль карлика.
– Я такого не говорил, мой архонт.
Я покосился на Губитель Живых и Мертвых. Как некая трансцендентная тюрьма, он являлся связующим звеном между узниками, теснившимися в нем, и хозяином–королем. Если я прикажу ему отдать мне воспоминания, предположим, Олькингона, то он незамедлительно сцапает ментальный образ архонта и кинет его к моим ногам. Да, но! Шорох прав относительно того, что Губитель Живых и Мертвых может заартачится и не признавать меня королем Анкарахады. Тогда я, взяв его за рукоятку, вероятно, двину кони. Однако… Мне необходимы какие–то зацепки, которые могли бы вывести меня на тропу, ведущую к началу всех бед Анкарахады. Знакомиться с Губителем Живых и Мертвых очень рискованно, а значит, испробуем пока что–то иное.
Я встал и не спеша пошел промеж монолитов–захоронений. Прикладывая перчатку к крышкам, я, применяя Запретное Ремесло, силился прощупать эфирные поветрия, всегда исходящие от мертвецов. Но сколько бы я не водил ладонью вдоль исписанных рунами горизонталей, и сколько бы ни силился проникнуться темными элегиями вовнутрь – все впустую. Я ничего не ощущал. Что–то подобное было на Пике Смерти, когда я трогал гроб Эмириус Клайн. Та тоже не отзывалась на мои «прикосновения»…
Как маг, сделавший некромантию краеугольным камнем своих штудий, я знал, что если внутри почившего тела, по какой–то причине, ну например, из–за вечной мерзлоты, мозг сохранится в своем первоначальном виде, то его можно будет, что говорится, раскрыть и почитать, как книгу. Звучит несколько шкурно и своекорыстно, но покойники – народ безропотный, никогда и ни на что не жалуются, а так как мы, по сути, в погребе и тут более чем прохладно…
– Какой из них Укулукулун, – спросил я у Шороха.
– Этот, – сразу же ответил карлик, приложив кулак к монолиту–захоронению.
Я придирчиво оглядел, казалось бы, нерушимую толщу, скрывающую под собою Укулукулуна.
– Есть идеи, как ее взломать?
– Взломать?! Зачем?! Пусть он там и спит! Пусть там и лежит! Пусть там и коснеет! Праматерь прокляла Укулукулуна! На веки вечные! – испугался Шорох.
– А если вернуться к моему вопросу, Шорох? – улыбнулся я.
– Саркофаги архонтов никем и никогда не отмыкаются, – промямлил карлик, пялясь на меня, как на умалишённого. – У меня нет ответа на твой вопрос, мой король.
– Ладненько, – хмыкнул я. – Веди сюда Жримши.
– Понял, – поклонился Шорох.
Я погрузился в размышления. Гадая над тем, получится ли у меня поковыряться в сущности Укулукулуна или нет, я не заметил того, как возвратился Шорох. Вместе с ним пришел Жримши и еще пять пауков–погребальщиков. Все они послушно застыли в ожидании моих поручений.
– Отпирай! – взлохмачивая волосы, весело приказал я Жримши. На «хи–хи», скорее всего, меня пробрало от нервов.
Если бы паук–погребальщик мог умереть дважды, то он бы точно сейчас умер.
– Мой король, Шаттабра, я, наверное…
– Ты не ослышался, отпирай его живо. У меня очень мало времени.
– Но это…
Я приблизился к Жримши.
– Это не обсуждается.
Переглянувшись с остальными жрецами–погребальщиками, Жримши, которому я видимо своим указом нанес психотравму, весь трясясь, как желе, вынул из–за пазухи какую–то трубочку. Он принялся дуть в дырочки, извлекая из трубочки разнообразные звуки. Спустя несколько трелей, крышка на монолите–захоронении щелкнула и плавно отъехала в сторону. Укулукулун, весь при парадном доспехе, со щитом и геральдическим мечом Великого Дома Тобольдо, с закрытыми глазами и выражением крайнего недовольства на моложавом лице, стоял на постаменте, широко расставив ноги. В меня сразу влился кувшин страха – ой, ой, ой, Укулукулун сейчас очнется и бросится рвать меня на части! Впрочем… Я вдохнул и выдохнул. Нет, архонт мертвее всех мертвых. Гаситель Зари, гильотинировавший ему шею, (кстати, ныне аккуратно сшитую) поставил жирную точку в его жизни.
– Вынимайте его и кладите на пол, – наконец, совладав со своей тревожностью, распорядился я.
Жримши, пауки–погребальщики и Шорох (который только всем мешал) подняли Укулукулуна и бережно уложили его подле меня.
– Спасибо. Все свободны, кроме Шороха, – промолвил я.
Когда арахниды покинули нас, я, помедлив, приподнял веки Укулукулуна. При жизни его глаза сверкали трансцендентным огнем, теперь же они были просто голубые, покрытые сетью лопнувших сосудов и вен. Ну что, подлюка, не ожидал? Мы снова встретились. Вся фанаберия (чванство, высокомерие) ушла из тебя, а вот на месте ли твоя память?
Справившись с брезгливостью, я, сняв перчатку, накрыл ладонью лоб Укулукулуна. Концентрация… За более чем три сотни лет, я проделывал такой трюк не единожды. Содеяв из своего сознания ментальный щуп, я–эфир проник в черепную коробку Укулукулуна и заскользил вниз. Темнота… Обычно, живой или мертвый, мозг всегда заполнен всевозможной информацией или хотя бы ее обрывками. В нем толкутся мечтания, вожделения, какие–то яркие события, не поддающиеся классификации эмоции, сновидения, творческие, благородные или любовные порывы, унижения, всяческие переживания и еще невесть что! Короче разносортные визуальные картины, как взаправдашние, так и надуманные. А тут… Темнота. Чем глубже мой я–эфир нисходил по витку, отвечающему за память Укулукулуна, тем больше я хмурился. А потом я постиг пресловутую истину – там и ниже ничего нет. Память Укулукулуна была стерильной. Словно бы его и вовсе никогда не существовало. Да, смерть после смерти, окончательная, бесповоротная. Редкость. Награда не для всех. Так вышло, что дух Укулукулуна исчез из всех Планов Бытия и ныне на полу Гробницы Пряжи передо мной лежит лишь его злобная оболочка. Меч–вампир, не менее могущественный, чем Губитель Живых и Мертвых, съел Укулукулуна. Нет, Гаситель Зари не заточил его в себе, а именно сожрал и переварил. Всего. Я почему–то это почувствовал. И от этой правды мне стало дурно.
– Так тебе и надо, – прошептал я, извлекая из Укулукулуна ментальный щуп–сознание.
Подняв глаза на Шороха, забившегося в угол, я успокаивающе улыбнулся.
– Все хорошо. Выходи.
Потом я поднялся и подошел к Губителю Живых и Мертвых. Что же, мне никто и не говорил, что все будет проще пареной репы. Расчекрыжить Укулукулуна и положить все нюансы катастроф на блюдечко с голубой каемочкой – разве это интересно? Пфф! Да! Я бы не отказался от такого варианта! Но, увы, придется идти дорогой поухабистее. Губитель Живых и Мертвых – тот же свидетель зверств Укулукулуна. Он ничего не забыл. И он расскажет мне, то, чего я не знаю… ну или поглотит мою душу. Одно из двух. Хех. Что–то у меня разом подмышки взопрели.
Плотно сжав губы, я растопырил пятерню. Вседержитель Рифф отрицает слабость. Она бичует сомнения, немощь и бесхарактерность. Гляди, Праматерь, твой архонт тебя не посрамит. Жутко осклабившись, я что есть силы, стиснул шипастую рукоять Губителя Живых и Мертвых.
Поначалу мне показалось, что меч–таки пропорол мою руку насквозь, но оказалось, что это не так. Шипы, коими была щедро усеяна рукоять, под нажимом моей руки вобрались вовнутрь, не причинив мне никакого вреда. Через миг после того, как я это понял, произошел контакт. В моей голове будто бы возникла абсолютно синяя вуаль. Я мог видеть и ее, и то, что меня окружало – Шороха, распростертого Укулукулуна и захоронения архонтов. Вуаль дрогнула, а затем потусторонний голос, словно бы пробиваясь через завесу, бесстрастно сказал:
– Ты архонт, я вижу это.
– Да, – ответил я сам в себе.
– Допущение, возможность. Ты человек. Не арахнид.
– Тоже, да.
– Ошибка, аномалия.
– Такова воля Рифф.
– Правда, без искажения.
Губитель Живых и Мертвых замолчал, но через секунду спросил:
– Почему был нарушен порядок? Причина.
– Если ты имеешь ввиду, из–за чего Укулукулун был убит не тобой, то отвечу кратко: На нашем Испытании выпал Экдизис Войны. Ты участвовал в нем на стороне Укулукулуна. Твой прошлый хозяин пал от моего меча. Его нет в Анкарахаде. Теперь ты будешь служить мне.
– Истина. Отрицание. Он – не мой прошлый хозяин, а ты – не будущий.
– Но я король Анкарахады, а значит ты – мой.
– Нет. Докажи.
– Давай, я вызываю тебя на поединок! – решив идти до конца, крикнул я в себе.
– Принимается.
Неожиданно синяя вуаль, подрагивающая у меня в разуме, обволокла меня полностью. И я уже стоял не в Гробнице Пряжи, но в индиговой комнате. В ее пустоте сам по себе висел Губитель Живых и Мертвых.
– Приготовься, – предупредил меч.
– Начали!
Губитель Живых и Мертвых плавно подлетел ко мне. Его лезвие метило мне в шею. Я уклонился и, выхватив Альдбриг, что есть мочи, вдарил по эфесу парящего клинка. Сноп искр, скрежет и пирует – Губитель Живых и Мертвых, совершив маневр в воздухе, атаковал меня сверху, снизу и сбоку. Я парировал его молниеносные удары, и межу тем соображал – как можно победить того, кто не способен умереть?! Бзынь! Альдбриг пересекся с Губителем Живых и Мертвых, прошелся по его лезвию и сразу же ударил опять. Волшебный клинок архонтов тут же контратаковал. Он тяпнул по Лику Эбенового Ужаса, едва не отрубив мне пальцы, перевернулся и ткнул снизу–вверх, обрезав мне подбородок. Первая кровь! Что–то ее не видно на Губителе Живых и Мертвых. А–а–а, у него–то ее нет! Досадно! Что–то я поторопился со своей идеей, потягаться в силе с клинком Рифф. Ой, поспешил!
Я замешкался и пропустил еще один порез, уже серьезнее, у лопатки. Так, спокойнее, Калеб, спокойнее, если есть состязание, значит, в нем есть и возможность победы, как для одного, так и для другого участника. А если нет? Я отпрыгнул и, выставив Альдбриг впереди себя, бабахнул по Губителю Живых и Мертвых посохом. Изуверский череп Лика Эбенового Ужаса, случайно поймал лезвие колдовского меча распахнутыми челюстями. Губитель Живых и Мертвых дернулся, но вылезти из тисков не смог – он застрял! Пользуясь этим, я, напрягая все мышцы правой руки, обрушил на него Альдбриг. Бам! Бам! Бам! Колдовской клинок архонтов внезапно сместил центр тяжести, и, крутанувшись, сбросил с себя Лик Эбенового Ужаса. Мой посох отлетел в сторону, и теперь меня защищал только Альдбриг. Я вовремя отскочил из–под хлесткого замаха. Тычок, и снова мимо! Припечатав Губитель Живых и Мертвых Альдбригом, и вновь не причинив ему никакого вреда, я стер с брови кровь – подарок ответного удара. Тролль тебя подери! Я все больше проникался тем, что мое положение весьма и весьма шатко. Губитель Живых и Мертвых не ведает усталости и ему не страшны стальные увечья… Так, без паники!
Меч пропорол мне плечо… Отпячиваясь, как краб, я искал хоть малюсенькую лазеечку, к тому, чтобы выстоять… Бзац! Пригнувшись, я перекатился и, подхватив Лик Эбенового Ужаса, принял на себя новый град ударов. Магия… Ну как тут сосредоточиться! А что если…
Эх, вот будь я чуточку ловчее! Но ведь один же раз уже повезло! Часто мотая Альдбригом перед Губителем Живых и Мертвых, я вынуждал его чаще бить по моему мечу, а не по посоху. Я уже давно приметил то, что стены индиговой комнаты, в которой мы рубились, имели выщерблены. Если, предположим… Ой, мое бедро! Эта рана могла стать особенно серьезной. Если задета артерия… В напряжении хрустя зубами, я, уже превратившийся в кровавую промокашку, вдруг опять прихватил Губитель Живых и Мертвых своим посохом. Извернувшись, как змея, я, едва не получив слепую рану в легкое (колдовской меч архонтов пытался вырваться из Лика Эбенового Ужаса) стиснул колдовской меч за рукоятку. Треклятые шипы! Вот это подлость! Они пронзили мою ладонь! Я закричал, однако, сделал то, что собирался – вогнал Губитель Живых и Мертвых в глубокую щель, затаившуюся в кладке. Колдовской меч архонтов завертелся в ней, словно юла. Он хотел выбраться из плена, но у него не получалось. Секунды… Они нужны, чтобы обрести магический контроль. Вопреки агонии, терзающей мое тело, я стал настраивать себя на чаротворение. Чем же жахнуть по летающему мечу?! Огнем? Нет! Морозом! Да что ему с него будет! Нет! Молнией! Только разозлится! А чем?! Смекалка – как же я рад, что она не покидает меня в таких вот щекотливых ситуациях!
Губитель Живых и Мертвых – это уникальный, зачарованный Рифф меч–личность, прибравший к себе столько душ, сколько мне и не снилось. Он невероятно могущественен и разрушить его, видимо, если кто и может, то только Вседержитель. Я же не Вседержитель, да и планы такие не строю. Моя цель дать Губителю Живых и Мертвых попробовать на вкус блюдо, которое он наверняка еще не пробовал, блюдо, которое называется «страдание». Сопричастный к тайнам Тьмы, я знаю, что любая душа, содержит в себе энергию. И эта энергия может быть, как со знаком плюс – положительной, так и со знаком минус – отрицательной. И тут вопрос – много ли узников, томящихся в Губителе Живых и Мертвых, обожают своего поработителя? Ответ – ни одного. И это значит, что их энергия точно будет со знаком минус. Идем дальше. Анкарахада – Царство Рифф, населенное почившими пауками, то бишь их душами. Сколько арахнидов в Анкарахаде любят Праматерь? Ответ – все. Получается, что энергетика их душ имеет знак плюс. К развязке. Любой маг, для творения заклинаний, прибегает к Вселенским флюидам. Он аккумулирует их, мнет в себе словно пластилин, а потом, вжух, являет что–нибудь волшебное. Призраки, фантомы, полтергейсты, витая по долам и весям, непроизвольно распространяют свои эманации – с них никакое чародейство не состряпаешь, но если позволить им заполнить тебя, то можно почувствовать либо душевное тепло, либо холод. Что же в данном случае я собирался сделать? А вот что… Открыв свое «Внутреннее Око», я стал принимать в себя эмоциональную энергетику Анкарахады. Мгновение… и в меня будто бы влился океан странных мироощущений, принадлежащих душам арахнидов. Выделив из них главное «любовь к Рифф», я перенаправил поток эманаций на Губитель Живых и Мертвых. Свет только кажется безобидным, но если его луч пропустить через увеличительное стекло – он обожжет. Души–мученики в Губителе Живых и Мертвых, через сталь, соприкоснувшись с душами–благоденствиями, пересеклись своими разнополярными энергетиками. Подпав под полюса Тьмы и Света, горя и радости, Губитель Живых и Мертвых, не ведая до сего мига, что такое боль, энергетически вскипел. Наверное, что–то похожее происходит с раскаленной кочергой, когда ее опускают в ледяное ведро. «Не смертельно, но уж очень неприятно» – вероятно так бы сказала кочерга, если бы могла говорить, колдовской меч архонтов, однако, изъясняться умел, и потому он заорал:
– Сдаюсь! Закончим!
– Признаешь ли ты меня своим новым хозяином?! – не унимая напора эманаций, сумрачно вопросил я.
– Да! Согласие! Частичное!
– Почему только частичное?!
Провернувшись в индиговой кладке, Губитель Живых и Мертвых проскрежетал:
– Я предназначен только для арахнида! Не для человека! Заблокировано! Тебе не изменить это! Не стать мне властелином! Никогда!
– Тогда ты ответишь на мои вопросы! – грозно надавил я.
– Компромисс! Договоренность!
– Принимается.
Тяжело дыша, я отпустил рукоятку Губителя Живых и Мертвых и, выйдя из потока эманаций, отшагнул назад. Колдовской меч архонтов тут же вылез из трещины и завис ровно напротив моего сердца. Один удар – и я мертвец. Заливаясь кровью, я, тем не менее, гордо подняв подбородок, спросил:
– Ты чтишь Праматерь?
– Я – Ее оружие. Преданность.
– Ты хранишь в себе воспоминания Укулукулуна?
– Только о том, кого он убил. Иного во мне нет.
– То есть тебе ничего не известно о том, как Укулукулун потерял Бицфу?
– Нет.
– А про Штормы Смерти, ты что–нибудь знаешь?
– Нет.
Надежда на то, что Губитель Живых и Мертвых, как в зеркале, покажет мне лиходейства Укулукулуна лопнула, как мыльный пузырь. Нет заключенного – нет и его реминисценций. Ну, логично, что еще сказать. Ах ты–ж, пы–ж! Укулукулун же таскал с собой Губитель Живых и Мертвых и днем, и ночью! Разве у меча нет своей собственной памяти об их, ммм, взаимоотношениях? Что–то помимо совместных убийств! Например, как они вместе любовались закатами, или путешествовали в далекие страны, или разговаривали о том, о сём! Да, что угодно! Меч обязательно что–то да расскажет, но только, если его грамотно спросить! А может и не он сам…
Подумав (это сложно, когда раны ужасно саднят), я кивнул на синюю вуаль, позади Губителя Живых и Мертвых и задал новый вопрос:
– Ты можешь выпустить из себя души для разговора со мной?
– Частично. Не всех.
– Архонтов? – спросил я, зажимая пальцами кровоток на бедре. Моя голова кружилась.
– Нет. Отказано.
– Тогда ответь, есть ли в тебе душа, что знала Укулукулуна лучше прочих?
– Да.
– Я желаю поговорить с ней.
– В рамках компромисса. Три минуты.
– Почему всего три?
– Иначе ты останешься здесь навсегда. Судьба. Смерть.
– Ладно.
Губитель Живых и Мертвых дрогнул, а потом из его острия вытекла аметистовая капля. Она опала на пол и, вспучившись, обернулась женщиной, примерно тридцати двух тридцати пяти лет. Нос, глаза, уши, волосы – ничего примечательного.
– Душа носит имя Ампирия. Твое время пошло.
– Где я?! – закричала Ампирия, испуганно оглядываясь.
– Ты по–прежнему во «мне», – прогудел Губитель Живых и Мертвых.
– А ты кто?! – поворачиваясь ко мне, вновь крикнула Ампирия.
– Он король Анкарахады. Стал им после Укулукулуна. Ты будешь говорить с ним, – ответил Губитель Живых и Мертвых.
– Значит, мой муж мертв, – понуро промолвила женщина, вглядываясь в мое лицо. – Ты убил его?
– Да.
– Было Испытание… Но почему? Чем он провинился перед Рифф?
– А чем ты разгневала Укулукулуна? – вопросом на вопрос устало отозвался я. – Из–за чего он убил тебя?
Ампирия обратила взгляд вдаль.
– Я любила Укулукулуна, но потом, так случается, я… встретила другого мужчину. Я честно сказала об этом Укулукулуну, и тогда он вонзил в меня этот меч. Я… Я не держу зла на мужа, ведь… Я сама предала его чувства, и… узнай хоть кто–нибудь в Анкарахаде, что жена архонта … Наверное, я заслужила смерть, однако мне очень горько, что я получила ее на глаза у нашего сына!
Женщина смахнула набежавшие слезы.
– Эфоэ Тобольдо… – протянул я.
 – Ты знаком с ним?! – встрепенулась Ампирия.
– Видел один раз. На Максигалдоре.
– Я любила Укулукулуна, правда любила, и подарила ему Эфоэ. Тогда мы жили в Гамбусе, а Укулукулун… Такой красивый, сильный и добрый, он подолгу не бывал дома. То, что он король, я и Эфоэ поняли только тогда, когда вознеслась в Анкарахаду.
– Добрый? – недоверчиво переспросил я.
– Укулукулун, да, это про него. Иногда, по необходимости, он становился тверже алмаза – но таким и должен быть архонт Рифф. Несгибаемым, справедливым, царственным, – грустно улыбнулась Ампирия.
– Останешься – умрешь. Уйдешь – продолжишь жить, – объявил Губитель Живых и Мертвых.
– Я ухожу, – ответил я.
– Принято.
– Погоди. Я буду пользоваться тобой, пока добровольно не передам тебя другому архонту. Подтверди мне это.
– Частичное согласие. Да, но только, как оружием и только в Анкарахаде и Лаанхакаде. За их пределами – нет. Обращение к душам во мне – нет. Иначе смерть. Добровольная передача архонту только через его сражение со мной внутри меня – да.
– Этого мне достаточно.
Индиговая комната померкла, вся синева и Ампирия, втянулись в Губитель Живых и Мертвых, а меня вышвырнуло куда–то в темень.
Я стоял все там же где и до этого – в Гробнице Пряжи, промеж монолитов–захоронений. Шорох с воплями бегал вокруг меня. Тут же находился и бледный Жримши с пауками–погребальщиками.
Убрав руку с Губителя Живых и Мертвых, я осмотрел себя – ни единого пореза! Чудесно! Прелестно! Вероятно, что единоборство между мной и колдовским мечом архонтов прошло по совершенно особым, даже экстраординарным правилам. Мои травмы были самыми настоящими, да, но только в Квази–Пространстве самого клинка – в некой реальности, существующей исключительно в мыслящем предмете! Если я вдруг в нее «вернусь», то обнаружу, что жить мне осталось минуту, а то и меньше! Здесь же, в Анкарахаде, Губитель Живых и Мертвых не причинял мне вреда, поэтому я по–прежнему цел и невредим! Класс! Когда–нибудь потом, я обязательно сяду за свой стол в Шато и напишу трактат о том, чем Индивидуальные Реальности чародейских изделий отличаются от Натуральных Планов! А багаж знаний–то какой! Я побывал в Губителе Живых и Мертвых, а до этого еще в волшебной палочке Зоже–Оже и сингулярности–трюме Ригеля! Мне есть чем похвастаться перед… Перед кем? Да хоть бы перед Бертраном! Перед ним и Эмилией! Все уши им прожужжу! А–ха–ха!
– Мой король! – взвизгнул Шорох, падая ниц. – Ты будто бы оглох и ослеп! Я кричал тебе! Кричал! Взывал! Но ты никак не реагировал! Не отзывался!
– Я общался с Губителем Живых и Мертвых. Кое–как, но мы поладили, – улыбнулся я одними губами, затем обратился к Жримши:
– Засунь, пожалуйста, архонта обратно в его шкаф. Только проследи, чтобы и моль к нему не забралась тоже, а то (я кивнул на роскошную шевелюру Укулукулуна) такие чудесные волосы пропадут.
– Моль? – смешался Жримши.
– Я все время забываю, что в Анкарахаде к шуткам относятся прямо–таки буквально.
– А в чем тут шутка, архонт? Моли в Гробнице Пряжи – нет.
– Забудь.
Я безбоязненно достал Губитель Живых и Мертвых из алтаря, вложил его в ножны (они сами собой появились на моем поясе рядом с Ситри), и поманил за собой карлика.
– Пошли, Шорох, думаю, что скоро у нас начнется прием у преторов.
Покинув Гробницу Пряжи, мы вышли на улицу. Шорох, в свойственной ему пиететной манере, предложил мне переодеться перед грядущим мероприятием во что–нибудь «свежее». Я не возражал – являться к преторам и другим важным особам Анкарахады замызганным и грязным, в порванном, где только можно и нельзя тряпье – было бы неправильно.
Направляясь к замку архонтов, я, отхлебнув Бодроса, принялся анализировать свой поход к старым королям Анкарахады; Дух ненавистного мною архонта, вместе со всей своей персонификацией, растворился в Гасителе Зари. Надменный манекен, втиснутый в короб – вот и все, что осталось от Укулукулуна. Мне нисколечко его не жаль, изверга и садиста, притеснителя и диктатора, жуткого монстра, не считающегося ни с чьей жизнью (моей в особенности!), и все–таки… Таким он стал, очевидно, не так давно. Губитель Живых и Мертвых, едва не укокошивший меня в бою, хоть и висит теперь на моем поясе, света на печальные загадки не пролил. Впрочем, наше знакомство вышло, ой какое полезное! Ампирия, жена Укулукулуна, сама того не ведая, дала мне важную наметку, да не одну, а сразу две. Заглавная наметка звучит так – некогда Укулукулун был иным – образцовым королем Анкарахады, благородным, возвышенным и великодушным! Мог ли Укулукулун, получив нож в спину от любимого, эээ, паука, озлобиться на весь мир и потопить его в своей ярости? Да легко! Мужские сердца ранимы! А если прибавить сюда еще и страх позора – жены от королей Анкарахады, думаю, уходят так не часто, то картина уже начинает приобретать первые штрихи! Вторая наметка такова – при убийстве Ампирии присутствовал Эфоэ. Вот он–то и дополнит слова матери своими! Уверен, ему есть, что мне сообщить!
– Шорох, Укулукулун же не всегда был плохим архонтом? Ну, злонравным, мстительным и свирепым?
– Некогда он был иным! Гуманным! Милостивым! Щедрым!
– А как давно?
– По меркам Анкарахады недавно, мой король.
– А про жену Укулукулуна, ты что скажешь?
– Она ушла из Анкарахады. Вознеслась к Праматери – так нам объявил архонт.
– Когда это случилось?
– Примерно тогда же, когда изменился Укулукулун. В сторону зла, насилия, гнета.
– Отлично, спасибо.
Шорох, я и опять куча увязавшихся за нами арахнидов вошли в Гор–Архонию. Миновав несколько лестничных маршей и анфилад, мы попали в громадную комнату. Обставленная роскошным мебельным гарнитуром, а также невообразимой утварью, она нежно благоухала какими–то фруктовыми фимиамами. За хрустальным огромным окном открывался вид на жемчужины–красоты – Гробницу Пряжи и Максигалдору, а дальше, за плеядой серебристых пилонов–башен тянулась дуга–черточка – это набережная, обласканная волнами черничного моря. Я так залюбовался этим, не ведающим изъяна великолепием, что посмотрел на Шороха, только когда он трижды кашлянул в кулачок. Своими покашливаниями карлик пытался привлечь мое внимание к золотой, на колесиках, стойке для одежды. Ох, какие же наряды на ней висели! Достойные всех королей Анкарахады! Я так смутился, представив, как на мне все это может сидеть, что, по–моему, открыл рот. Ну не по мне такие пышные облачения! На Укулукулуне оно–то смотрелась бы в самый раз, но я такое не ношу! Слава Вселенной, что тут нет Эмилии, а то она бы живенько заставила бы меня сейчас все это перемерить!
В дверь постучались.
Явился Ансельм Грэкхольм, а с ним Бракарабрад. Оба они недвусмысленно покосились на Губитель Живых и Мертвых. Мучаясь в примерочной, я слушал их доклады. Преторы, в полном составе, ждали меня в тронном зале, ага (эй, куда эту петлицу просовывать?), а строительство крепости у Врат Проклятых уже началось (какие же неудобные панталоны, нет, обойдемся без них!), да не просто началось, а уже шло невероятным темпом!
Спустя какое–то время, я высунул голову из–за шторки, прервав этим рассказ Бракарабрада, и потребовал принести мне черную мантию. Лучше еще раз сразиться с Губителем Живых и Мертвых, чем прибыть к Первым, словно свадебный торт! Шорох, переглянувшись с Ансельмом, поспешил выполнить мое указание.
– Вот так! Да! То, что нужно! А, ребята? Что, ну что? Загляденье? – воскликнул я, надев на себя привычные, хоть и чересчур богато покроенные вещи.
Мой новый комплект одежды был такой: невероятно мягкие замшевые сапоги и такие же штаны, мантия, отороченная у горла и рукавов, алмазами, и плащ с фибулой Рифф – песочные часы с лапами–ответвлениями и спиралью вверху.
Оглядев меня с ног до головы, Ансельм осторожно высказал мнение, что мне хорошо бы еще разок померить во–о–о–он тот костюм, но я наотрез отказался. Пусть сам это носит, если хочет!
Подмигнув отражению в зеркале, я ломанулся в ванную комнату, расположенную в этих же покоях. Вогнутый, неровный кратер, уставленный по бортику всевозможными лосьонами, притирками и шампунями, словно бы ожидая меня, бурлил водной негой. Эх, вот бы тут поотмокать с бокальчиком «белого сухого»! Однако праздно нежиться в пене я себе позволить не мог. Поэтому как следует, натёршись мочалкой и несколько раз окунувшись в кратер, я наскоро вытерся, оделся, и вот он я!
Я шел по холлу, а за мной три моих помощника – Бракарабрад, Шорох и Ансельм. Настраивая себя на то, как надо себя вести перед преторами, я, конечно, внутренне переживал, но вида тому не показывал. Не сбавляя шага, я рассказал Ансельму историю о том, как меня затянуло в Путаницу, и что я увидел в ней странную карту со светящимися, манящими точками.
– Как я и говорил тебе ранее, архонт, Путаница – это «не просто туннель, приводящий тебя в Анкарахаду». Она проводник по Великой Паутине, по времени и пространству, – после полуминутной паузы отозвался Ансельм Грэкхольм. – Праматерь желает, чтобы ты знал – Она…
Ансельм запнулся, и потер тугой шарфик у горла. Он как бы то входил, то сразу выходил из транса. Он слушал то, что говорил ему Бог, и перефразировал это, как мог.
– … Она любит делать подарки тем, кто дорог Ей. А ты для Нее, как... приемный сын. Да, так правильно сказать. Рифф всё известно про тебя. Про тебя и твои чаянья, которые связаны не только с Анкарахадой, но и с землей, где живут близкие тебе люди. Праматерь видит в тебе пламень изменения, а это одно из Ее Начал. Рифф одобрят его. Поэтому…
Ансельм взялся ладонями за виски, зажмурился, обмяк, потом продолжил:
– Дом Шелка – Ее Дом. На земле было много храмов посвященных Рифф. Ныне – почти все из них разрушены и пусты. Это плохо. Ужасно. Однако, в этих храмах, хоть они и брошены, по–прежнему зиждется сила Праматери. Те точки, что ты видел на «карте» – это «Блюнгеры», алтари–благословения. Они там, в тех храмах. Раньше перед ними восхваляли Рифф, привлекали к себе Ее внимание. Помнишь, Блюнгер в Гамбусе, король? Через него тебе Шорох передал послание Праматери. Что тебе предстоит Испытание.
– Да! Такой алтарь со шторкой, а за шторкой был прозрачный, светящийся конус!
– Блюнгеры выглядят по–разному. Если ты призовешь Путаницу, находясь на земле, и вновь войдешь в нее, то сможешь мгновенно перенестись к любому храму Праматери. Буде он рядом, или же в ином, отдаленном месте мира. Ты можешь сделать это, как один, так и вместе с кем–то, если ты того пожелаешь. Но и это еще не все. Когда ты шагнешь к Блюнгеру, Путаница пометит то место, из которого было совершено путешествие. Выполнив все свои дела, ты, повторно позвав Путаницу, можешь повелеть ей вновь вернуть тебя назад к Блюнгеру или в «Пометку». Мистическая способность, доступная лишь единицам… Как тут, в Анкарахаде, так и на земле, теперь, по воле Рифф, она – твоя.
– То есть, по сути, с помощью Путаницы я могу перепрыгнуть Великий Лес и очутиться в Соединенном Королевстве или даже в Бурунзии или Империи Хло, а затем, когда потребуется, переправиться обратно туда, откуда я изначально отправлялся к Блюнгеру? – благоговея перед мощью Путаницы и даром Праматери, произнес я.
– Да, куда угодно, где есть Блюнгер. Да, и опять к Блюнгеру или к Пометке. Расстояние для Путаницы – не имеет никакого значения, – подтвердил Ансельм. Потом он нелепо улыбнулся и сказал:
– Праматерь чувствует твою искреннюю благодарность, мой король. Ей… приятно.
– Это так… – только и смог вымолвить я.
Мое сердце трепыхалось, как синица в клетке. Телепортация!… Вот куда захочу – там и появлюсь! Только Вседержитель может так одарить!… Я в шоке! Да в каком шоке! Я ошеломлен! Под впечатлением! Так, ух, потом об этом подумаю, а то сейчас голова кругом пойдет…
Затормозив у громадной двери, я кивнул Лиуфуилу – он был глашатаем на Испытании. В бордовой сутане, опоясанный дорогим черным ремнем и с кулоном на груди, юноша отвесил мне полупоклон.
– Архонт, – вкрадчиво произнес Лиуфуил, буравя Губитель Живых и Мертвых лазурными очами. – Готов ли ты принять преторов?
– Да, – ответил я, выпрямляя спину.
Лиуфуил толкнул створы…
Ух! Сколько пауков! В помещении, перед троном короля, полукругом расположились кресла (не меньше сотни), а в них восседали преторы (почти все в личине людей, а иные, и таких было мало, в своем естественном обличии). За преторами толклись еще арахниды, уже стоя. Когда я вошел – преторы встали, а Лиуфуил возвестил:
– Отпрыски Праматери и Ее чада! Перед вами Шаттабра – архонт Дома Шелка, король Анкарахады, властелин всех арахнидов всех Вселенных! Я – Лиуфуил, Вестник и Изречение Рифф, говорю: склонитесь!
Грянули барабаны.
– Архо! – взревели пауки.
Вступили трубы и флейты.
– Шаттабра!
Барабанная перепалка.
– Архо! – проскандировали пауки.
Опять трубы.
– Шаттабра!
Еще несколько раз барабаны.
– Рифф! Рифф! Рифф!
Я сел на трон, за которым притаилась все та же верная мне троица. Я смотрел на преторов и кое–кого из них я тоже узнал – вон та молодая леди в первом ряду – это вершитель Канханация. По словам Укулукулуна, произнесенным на Максигалдоре, я помню, что она всего на ранг ниже архонта. В Соединенном Королевстве ее аналогом, наверное, был бы наместник провинции. Если короля на месте нет, то вместо него правит наместник. Может и тут так? Как бы там ни было, а именно Канханация храбро вынесла вердикт о виновности Укулукулуна, а потом и утвердила наше Испытание. С ней явно не забалуешь, она серьезная тетя. Впрочем, главный здесь архонт – и это я, а она – вершитель, и не более того. Канханация беззастенчиво рассматривала меня своими яркими глазами. Рядом с ней сидел Енорх – владетель серых теней. В надвинутом капюшоне и черно–белой маске он казался неживым. На Испытании Енорх помыкал «серыми тенями» – пауками–стражниками, поэтому допустимо предположить, что он, генерал Анкарахады. Енорх и Канханация, когда Укулукулун клялся их прикончить, вроде как держались вместе. Наблюдение! Слева от Енорха примостился Щипиш. Одутловатый, престарелый мужчина, весь в белом. Его титул мне неизвестен, но он тоже, без сомнения, значимая фигура в Раю Праматери. Щипиш ведает Заповедями Рифф. Сейчас в его дряблых руках, изъеденных пигментными кляксами, покоилась Лемниската – священная книга арахнидов, самолично написанная Праматерью. Она то сияла незамутненной белизной, то будто бы источала из себя первозданную ночь. На ее обложке мигали выпуклые буквы, сделанные из электрума. Они то расширялись, то уменьшались, то изгибались, а то и вовсе исчезали. Такая книга есть только одна в Анкарахаде (да и вообще, где бы–то ни было). Я поводил глазами. Такс, вон ту мадам зовут Рихтвайра. Она знаток церемониалов Анкарахады. На Испытании Рихтвайра подтвердила, что меня и Бракарабрада связывает обряд Нити, проведенный Пастасарамой. Ныне, Рихтвайра, откинувшись на атласную подушку, казалась глубоко задумавшейся. Кто еще, кто еще? У–у–у! Броция – искусница швов Дома Шелка. Она с обожанием глядела на Укулукулуна тогда, и с ненавистью на меня сейчас. Подле Броции были другие преторы, разделяющие ее настрой. Но все молчали. Все ждали, что я скажу. Мой экспресс–анализ длился, от силы, несколько секунд.
Ко мне наклонился Шорох, и прошептал:
– Мой король, ты родился… человеком, и поэтому не знаешь… На Совете есть те, кто проявляют к тебе неуважение.
– Какое?
– Они смеют оставаться в личинах арахнидов, – тихо поведал мне Бракарабрад. – Ты, архонт, но ты иной, и тебе не доступно оборачиваться пауком. Они позорят тебя этим.  Превозносят так себя выше тебя. Что они пауки, а ты – нет. Разреши мне их приструнить?
– Какой отдать приказ, мой король? – осведомился Ансельм, цепко осматривая собравшихся в зале арахнидов.
– Я сам.
Я встал с трона и, показав пальцем на громадного (что твой медведь!) паука, громко истребовал:
– Ты! Выйди сюда и назовись!
Все преторы разом повернулись к тому, на кого ткнул мой перст. Арахнид покачался из стороны в сторону, после чего очень быстро, и вместе с тем плавно, выбежал на центр подиума. Его гигантские клыки, загнутые вниз, и мощные лапы с когтями могли бы внушить ужас кому угодно. Но я даже бровью не повел. Кто тут архонт?! Он или я! Так, коленки, я запрещаю вам трястись…
– Я – Вайкоргар из Дома Тобольдо! Претор жала и иглы! Несокрушимый воин Рифф! – проревел арахнид.
– Добавляй «мой король»! – тут же потребовал Лиуфуил, стоя на специальной трибуне.
– Мой… король, – чуть помедлив, нехотя проворчал Вайкоргар.
Мне показалось, что претор жала и иглы ведет какую–то странную игру, понятную только арахнидам. Что он насмехается надо мной, и так низвергает мой авторитет, с трудом завоёванный на Максигалдоре.
– Перевоплотись в человеческую форму, – потребовал я.
– Я скорблю по королю Укулукулуну Тобольдо, и мой траур – мой настоящий вид – мое право, дарованное мне Рифф! – резко ответствовал Вайкоргар. Повернувшись к Щипишу, он громыхнул: – Подтверди, претор заветов и предопределений!
По тронному залу пробежал гул голосов. Канханация сощурилась и что–то прошептала Енорху, а Броция откровенно ухмыльнулась.
– Тишина! Тишина на Совете! – потребовал Лиуфуил, после чего он осведомился: – Разрешаешь ли ты, король Анкарахады, ответить Щипишу на вопрос Вайкоргара?
– Да.
Тогда претор поднялся и, открыв священную книгу Праматери, зачитал:
– Из Моего Уклада, Моего Распределения. Буде мелкий, Мною сотворенный из Сонма захочет воздать честь ушедшему на Испытании архонту, то дозволяется ему сделать Это. Пусть носит обличие свое натуральное, до тех пор, пока не начнет линять. Пусть носит и не снимает. Но если же снимет – пусть кается и более не делает Этого, ибо честь его теперь грязна.
Я приблизился к Вайкоргару.
– Я уважаю твой траур, но ты не уважаешь меня, а через меня Рифф!
Я схватил арахнида за лапу.
– Ты – лжец, потому что сегодня ты выглядел, как человек!
– Нет! – вырвав лапу из моих рук, – прорычал Вайкоргар. Он отпрыгнул назад, выставил вперед клыки и зашипел.
От наглости ли Вайкоргара, или от того, что я как–то разгадал его хитрость, а может из–за того, что он мне не подчинился, не знаю, но по залу пронеслись многочисленные охи и ахи.
– Хватайте его! Он несет угрозу королю! – в ужасе крикнул Лиуфуил.
Серые тени, до этого таившиеся у стен, по мановению Енорха, бросились к Вайкоргару, но я осек их взмахом ладони.
– Стойте!
Серые тени застопорились, а Вайкоргар, растопырив педипальпы, зарычал.
– Эфоэ Тобольдо! – позвал я.
Юноша, так похожий на Укулукулуна, поднялся со своего места и встал рядом с Вайкоргаром. Чело Эфоэ обрамлял затейливый венец, убирающий его длинные волосы за плечи. В лазурном взгляде юноши читалась тоска и боль, но все же он не тушевался и предстал передо мной с высоко поднятой головой.
– Архонт, – ровно произнес Эфоэ, слегка поклонившись.
– Ты стал главой Великого Дома Тобольдо после смерти отца?
– Это так, – подтвердил Эфоэ.
– Хорошо, тогда слушай, – повелел я, вновь бесстрашно приближаясь к Вайкоргару. – Там, откуда я родом, сюзерен никого лично не наказывает и не казнит. Это делают его вассалы. Я – твой сюзерен, а ты – мой вассал. Поэтому я отдаю Вайкоргара на твой суд…
– Преторы! Арахниды! Моя вина не доказана! – перебил меня Вайкоргар. – Разве таким (паук показал на меня когтем) должен быть король Анкарахады?! Разве он справедлив?! Разве он честен?! Не такого архонта желала бы нам Праматерь! Укулукулун из Великого Дома Тобольдо, лишь по случайности сгинувший на Испытании, до такого бы не опустился! Не опозорил бы пустословием ни себя, ни Ее!
Что тут началось! Преторы повыскакивали со своих кресел и стали кричать – кто друг на друга, кто на Вайкоргара, кто на Эфоэ Тобольдо, кто на Лиуфуила, а кто и на меня.
– Все верно! Да! Тысячу раз да! Укулукулун был невероятно мудрее! – орала Броция.
– Если бы ты поступила так, то Укулукулун бы просто снес тебе башку Губителем Живых и Мертвых! Такова была вся его мудрость! – с кресла на галерке, отвечал ей ором какой–то претор.
– Укулукулун был из нашего вида! А он!...
 – Праматерь выбрала Шаттабра, и я настаиваю!...
– В Лемнискате!...
– Прикончи его, мой король! При всех! При нас! Дай ему смерть Ее мечом!...
– Для чего, Эфоэ, ты?!…
– Пусти ему кровь!...
– Да, что он о себе возомнил!? Перед ним архонт Дома Шелка!...
– Да разве это архонт?! Он блеклый! Дряблый!...
– На Испытание он так себя не вел!...
– Вайкоргар защищен правилом Лемнискаты, а значит Самой Рифф!...
– Он из людей!...
– Архонт, разорви их всех!...
И все в таком же духе.
– Великая Рифф! Да, как вы смеете творить такое! – заорал Лиуфуил, от возмущения топая каблуком ботинка.
Бракарабрад с булавой в единственной руке побежал ко мне. Вероятно, он хотел оттеснить меня от Вайкоргара, воинственно вздыбившего ворсу на шкуре. Енорх отдавал указания серым теням, а Канханация широко шагала по направлению к нам. Шорох что–то пищал, и только Ансельм Грэкхольм, прямой как стрела, застыл с каменным выражением лица – нет сомнений, что Рифф сейчас наблюдала за бесчинством арахнидов его глазами.
– Молчать! – рявкнул Лиуфуил уже громким колдовским голосом. – Спокойствие! Молчать! К порядку! Постыдитесь себя!
Когда серые тени, под дирижёрством Енорха, угомонили пауков (вся катавасия так же быстро закончилась, как и началась), я продолжил говорить, обращаясь к Эфоэ:
– Я не обязан объяснять, но все же сделаю это, потому что так хочу. Он был человеком сегодня. При трансформации из одной формы в другую какое–то время на существе или человеке, не важно, остаются некие сакральные отметины, говорящие о недавней метаморфозе. Вон то пятно (я показал на белую кляксу на брюхе паука) было бы другого цвета, если бы Вайкоргар меня не обманул.
– Да! И что?! Я менял свою форму! – сплюнул Вайкоргар. – Но ради тебя… пришлый, безродный, плюгавый выскочка–король, я ничего делать не буду! Только арахнид может править Анкарахадой! А ты мне никто!
И опять арахниды принялись шуметь, браниться, гомонить и давать мне советы.
– Его нужно заточить в темницу!...
– Архонт, где твой Губитель Живых и Мертвых! Заруби им его!...
– Лжец!...
– Человек! Не прядильный! Так, где же Вайкоргар покривил?!...
– Выволочи его на Максигалдору, архонт! Срази его, как Укулукулуна!...
– Кто он такой?!...
– А ты кто такой?!...
– Дом Тобольдо всегда был гнилым! Ненавижу всех Тобольдо! Всех и каждого!...
– Он вытер свои грязные лапы об Выбор Рифф!...
– Но он высказался за нас! И пусть не всё в его словах...
 – Один арахнид из Великого Дома Тобольдо уже довел Анкарахаду до ручки! Если ничего не предпринять – придет конец! – перекрикивая толпу, ответил я.
– Тишину! Тишину в зале! – гаркнул Лиуфуил так, что задребезжали стекла.
– Взять его под стражу, – распорядился Эфоэ, когда преторы смолкли.
– Так удиви меня! Предприми! Уйми Штормы Смерти! Забери Бицфу у Бангравейса! Что, кишка тонка? Тонка–а–а–а! – кричал Вайкоргар – дюжие арахниды Дома Тобольдо (не серые тени) тащила его к выходу из зала.
– Всему свое время, – ответил я в след удаляющемуся Вайкоргару.
– Король, – склонив колено, промолвил Эфоэ Тобольдо. – За свое неуважение к тебе Вайкоргар будет наказан со всей строгостью. Я обещаю.
– Я бы советовала тебе сейчас свернуть Паутинное заседание, король, – изрекла Канханация. – Все очень возбуждены выходкой Вайкоргара. Для арахнидов… (вершитель сурово поглядела на ёрзающих преторов) … привычен кулак, плеть, власть, закон. А это собрание, архонт… отличается от того, что ожидало большинство из нас. Твоим слугам нужно успокоиться и переосмыслить свое поведение. Такие они.
К нам подошли Енорх и Ансельм.
– Думаю, что стоит прислушаться к вершителю Канханации, мой король, – тихо сказал Ансельм Грэкхольм, то замирая, то вздрагивая всем телом.
– Разумно, – согласился я.
 Повернувшись к глашатаю Праматери, я сказал:
– Сообщи преторам, что сегодня я их отпускаю.
– Завершение! Архонт Дома Шелка и Анкарахады!...
Глядя на то, как преторы покидают свои кресла и идут к дверям, я проговорил:
– Эфоэ, Канханация и Енорх, я бы хотел переговорить с вами наедине. В месте, где нас не смогут подслушать.
– Прошу следовать за мной, – попросил Енорх.
Выйдя из тронного зала, мы спустились по лестнице вниз, а там, завернув налево, оказались в приемной, охраняемой серыми тенями. Пройдя ее насквозь, наша компания очутилась в комнате с двумя диванами и тремя импозантными стульями, окружающими низкий стол. За стулом, который Енорх пододвинул ко мне, было единственное окно.
– День, отмеренный тебе в Анкарахаде, скоро закончится, – шепнул мне на ухо Бракарабрад.
– Спасибо, – отозвался я.
Енорх и Канханация устроились на одном диване, Шорох и Ансельм на другом, а Эфоэ и Бракарабрад на стульях возле меня.
– На Испытании я видел, что ты, Канханация и ты, Енорх, ратовали за правду. За то, чтобы Укулукулун был обличен. Вы показались мне беспристрастными и непредубежденными. Я привык доверять своему сердцу, поэтому хочу, чтобы сейчас вы были со мной и… стояли за Рифф, как и раньше.
– Пусть твое сердце тебя не подведет, мой король, – глухо отозвался Енорх, из–под черно–белой маски.
– Эфоэ, – обратился я к юноше. – Я… Я скорблю по твоему отцу. Поверь, я знаю, что такое терять близких пауков.
– Говори, как тебе привычно, архонт. Хоть мы и другие, не такие, как ты, мы понимаем твои слова, – проговорила Канханация.
– Терять близких людей, – кивнул я.
– Об этом ты собирался сообщить мне, мой король? О своей жалости? – спросил Эфоэ Тобольдо. – Мне она не нужна…
– Предполагаю, что это так, – вздохнул я. – Я тебе сейчас кое–что расскажу, а ты – дополни меня. Твои свидетельства, возможно, станут ключом к нашему спасению.
– Если мне будет, что сказать тебе, архонт, то я ничего не утаю, – поглядев на Канханацию и Енорха, с напряжением в голосе откликнулся Эфоэ.
– Мне известно, что Укулукулун убил твою маму – Ампирию…
– Нет! – вскакивая со стула, крикнул Эфоэ.
– Также я знаю, что ты присутствовал при этом.
– Я…
– Не надо делать такой вид. Об этом мне поведал Губитель Живых и Мертвых. Об «этом» и не только.
– Значит, ты смог разговорить колдовской меч отца. Тогда тебе все ясно, – с ноткой безысходности воскликнул Эфоэ, опадая на стул. – Что ты со мной сделаешь? Для этого ты позвал сюда Енорха и вершителя Канханацию? Чтобы они предали меня Закрытому Суду?
– Я пока не решил, как поступить с тобой. Мне нужны детали, – произнес я, внимательно следя за реакцией Эфоэ.
– Мне…
Я применил старую уловку, которая называется «я знаю правду, но хочу услышать ее от тебя» или иначе, как зовет ее Бертран – «расколи орешек». Обычно «расколи орешек» используют, когда есть некие смутные догадки, но подтвердить их нечем, или почти нечем. Тут важно, чтобы «орешек» думал, что если он сам всё расскажет, то, что уже якобы знает «раскалыватель орешков», то его неминуемое наказание будет более мягким. Чтобы уловка удалась, нужно хорошо разбираться в психологии и в тонкостях актерского мастерства. Мимика, жесты, интонация, взгляд, поза и расстояние до собеседника – также играют тут немало важную роль. Делая вид, что мы в курсе всего и вся, я и Бертран, покололи много «орешков».
– Только начни, пожалуйста, рассказывать все с самого начала.
– Раз уж так все… Да, хорошо.
Эфоэ поглядел на меч Рифф, дернул щекой, после чего отрывисто заговорил:
– Скрывать мне теперь нечего. Ведь, Губитель Живых и Мертвых все тебе выложил. Мама влюбилась в Лимсу Такурра. У нее не было от меня секретов, и я с самого начала знал об их романе. Их чувства росли и… папа бы все равно…. Рано или поздно он бы заподозрил что–то неладное, а мама была не из тех женщин, что уничижают своих мужей закулисными интрижками.
Эфоэ стукнул кулаком по подлокотнику.
– Да! Отец был король! Что с того?! Мама разлюбила его и прямо сказала ему об этом! Тогда… тогда…
Из лазурных глаз Эфоэ брызнули слезы.
– … Тогда, услышав ее признание, в тот миг, отец сошел с ума! Он изменился! Разом стал другим! Да, так бывает, если твою душу сжигают на костре! Отец выхватил Губитель Живых и Мертвых и пронзил ее!  О, Рифф! Он не собирался так поступать! Он был предан ей всем сердцем! То из–за отчаяния!...Она… просто… я… мне… Я любил их обоих. И ее, и его… Отец тогда был подобен духу мщения… Он вылетел из покоев и помчался в Дом Такурра. Такова была сила его ярости, что он сравнял этот Великий Дом Анкарахады с землей. Губитель Живых и Мертвых отсекал головы у арахнидов… Отсекал, отсекал, отсекал… Это было ужасно… Отец схватил Лимсу и определил ему чудовищную кару. Было бы легко убить его Губителем Живых и Мертвых, но папа… Он не желал, чтобы Лимса до конца времен был заточен вместе с мамой. Нет! Вместе – никогда! Папа потащил Лимсу Такурра к Вратам Проклятых. Там, вдев Бицфу в затвор, он вышвырнул его в Лаанхакаду, чтобы Бангравейс вечно забавлялся с ним, мытарил, пытал! Все это было при мне. В назидание. За мое молчание. За мою утайку.
Эфоэ скривил губы.
– Мама не хотела бы такого! Она была мягкой, уступчивой, милосердной! Ради ее памяти, ради ее имени, я решил освободить Лимсу из Лаанхакады! Вернуть ему свободу! И чтобы он удрал, спрятался! И чтобы отец никогда не нашел его! Однажды, я стянул Бицфу с пояса отца и полетел к Вратам Проклятых! Почти невозможно, да, но у меня получилось это. Я вставил Бицфу и повернул. Я дурак и глупец. Я не ведал того, что делаю, ведь только архонты, по воле Рифф, могут пользоваться ключами Анкарахады и Лаанхакады. Как только Бицфу провернулся, меня будто бы парализовало – это Бангравейс окутал меня своими грубыми чарами. Голос в голове спросил – «Эфоэ Тобольдо, сын архонта, дозволяешь ли ты мне забрать Бицфу?». На меня снизошла такая невероятная боль, что я не в силах был ее терпеть и ответил – «да». Тогда Бицфу провалился в замочную скважину и завертелся с другой стороны! Со стороны Лаанхакады!
– Тебя следует казнить на Максигалдоре, – хрипло сказал Енорх.
– Тихо, – повелел я.
Трагично хмыкнув, Эфоэ продолжил:
– Отец очень любил меня, очень. Когда я перепуганный до смерти простерся ниц у Врат Проклятых, явился отец. Он почувствовал, что Бицфу… его утрату… Я… Я рассказал ему все, как есть, хотя он и сам понял, что произошло. Отец даже не отругал меня. Но… его лицо так жутко посерело… Он будто бы разом состарился на тысячу лет.
Эфоэ встал и подошел к окну.
– Мой папа… Укулукулун был архонтом и королем Анкарахады многие века. Невероятно умным и рассудительным. Он единственный в Анкарахаде мог слышать Рифф… Спрашивал ли он у Нее совета? Что Она ему сказала? Не знаю. Однако отец попытался исправить ситуацию. Он осознавал исключительную опасность, исходящую от Бангравейса, и поэтому не мог позволить себе выйти с ним на бой – один на один. Не из–за страха быть сокрушенным, нет, смерти отец не боялся, а из–за того, что если бы он проиграл, Анкарахада осталась бы без архонта. Если бы отца не стало, Бангравейс бы вылез в Рай Праматери, и некому было бы его уже тогда остановить.
– Давай уже, двигайся ближе к делу, – нервно потребовала Канханация.
Юноша смешался, и тогда я сказал:
– Не перебивайте его никто. Третий раз повторять уже не буду.
Канханация мотнула головой, а Эфоэ, собравшись с духом, стал говорить дальше:
– Метод, которым отец собирался возвратить себе Бицфу, был радикальным и предельно рискованным, но видимо, наиболее верным. Чтобы побороть Бангравейса, отец решил воспользоваться могуществом всей Великой Паутины. Но чтобы дотянуться до каждой нити Великой Паутины, и впитать в себя их силу, ему нужно было снять с Анкарахады защиту Праматери – Габитус – божественный покров, отделяющий Анкарахаду и Лаанхакаду от иных Вселенных. У отца был Ситри (Эфоэ многозначительно посмотрел на мой пояс с оранжевым ключом). Им он закрыл четыре светильника «Опеки» и убрал так Габитус Рифф. И тогда, случилось то, что и должно было случится. В Анкарахаду проникло Зло. Из Серединного Мира, который расположен ближе всех к Раю Праматери, к нам ворвались Штормы Смерти. Отец был готов к этому, или думал, что готов. Нам уже не узнать этого… Заполучив мощь всей Великой Паутины, папа направил ее во Врата Проклятых.
Голос Эфоэ Тобольдо задрожал.
– У него не получилось отобрать у Бангравейса Бицфу, но и Бангравейс, окутанный силой Великой Паутины, более не мог крутить ключ изнутри Лаанхакады. Так, папа… Он стабилизировал положение Анкарахады. Это была отсрочка, но не победа – отец заимел время, чтобы подумать, как действовать дальше. Папа стянул швы Габитуса, приоткрыв светильники «Опеки», но не до конца, так чтобы энергия Великой Паутины не прекращала воздействовать на Бангравейса. Штормы Смерти тоже поубавили свой пыл, впрочем, так как Габитус был натянут не полностью, они и не ушли совсем. Виноват во всем я, а папа… Была ли хоть одна секунда, в которую он не думал о том, как все вернуть на круги своя? Уверен, что нет.
Эфоэ Тобольдо вновь сел на стул. Ладони его рук, как и щеки, были влажными.
– Рифф видела, что отец попал в патовую ситуацию. Что он никак не может найти из нее выход. Может Ее это злило? Да что уж там… Она устроила Испытание.
Эфоэ замолчал, но потом почти сразу продолжил голосом полным скорби:
– Я должен сказать тебе, архонт, что–то очень важное, то, что сразу должен был рассказать… Отец был центром мистического коловорота, сдерживающего Штормы Смерти и Бангравейса. И как только ты выиграл на Испытании, мой король, швы на Великой Паутине тотчас разошлись – Габитуса нет, а Бангравейс вновь прильнул к Вратам Проклятых. Он крутит Бицфу. Шаткое равновесие, которого добился мой отец, теперь уничтожено.
– И ты так об этом спокойно говоришь?! – взъярился Енорх.
– Мне больше нечего добавить, мой архонт, – проигнорировав восклицание Енорха, проговорил Эфоэ. – В твоей власти меня покарать. Только это уже ничего не изменит.
– Ты сказал, что Укулукулун любил тебя. Но на Экдизисе Жертвы, на заклание, он выбрал тебя, а не себя, – задумчиво промолвил я.
– Я повторю это еще раз и еще сотню раз! Да! Любил! Очень! И именно поэтому он отдал на Экдизисе меня! Пойми, в Анкарахаде миллионы арахнидов! Если было бы можно, отец, не раздумывая, принес бы в жертву себя! Но ему непременно нужно было жить! Ради Анкарахады! Чтобы продолжить оберегать нас, своих поданных! Он хотел победить на Испытании любой ценой! И я бы сам поступил точно так же, как он…
– Архонт! Время! – гаркнул Бракарабрад.
– Путаница! – сразу позвал я.
В моих руках появилась шкатулка Рифф.
– Как ты догадался, что Вайкоргар становился человеком?! – как–то поняв, что я сейчас уйду, воскликнул Эфоэ Тобольдо.
– Я блефовал. Люди часто это делают, – улыбнулся я. – Верни меня назад, Анкарахада!

Глава 12. Спасители своего вида, предатели своего друга

Путаница выкинула меня там же, откуда и забрала в Мендергольфе – замке Арт Паури, ковена Ночного Дозора. Надо мной завис торжествующий вампир. Он только что два раза пырнул меня клинком, и теперь, когда я мигнул вспышкой, удивленно раззявил клыкастый рот, мол – «С какого это рожна на тебе нет никаких ран?! Эй, приятель, я же воткнул в тебя меч! Дважды! Бабкой своей клянусь! Так нечестно!» Впрочем, в замешательстве вампир пребывал не долго. Арбалетный болт пробил ему «лысую кукушку» насквозь – это Аврора Вайнхебер все–таки отвлеклась от того гадкого антропоманта, намеревающегося погубить Амалию Рихтер. Бламс! Колотушка Брюма раздробила хребет и так уже мертвого вампира.
– Шмякнул! – крикнул мне в лицо, загипнотизированный рыцарь–плютеранец.
– Как по наковальне! – подтвердил я, блокируя удар другого вампира. Кровососов Рубиновой Тьмы осталось всего три штуки.
Бзынь – Альдбриг поцеловался с вражеским клинком (Губитель Живых и Мертвых не последовал за мной на землю из Анкарахады). Следом, молот Брюма, совершив разгонную завитушку, рухнул на плечо вампира. Хруст ломающихся костей – не самый приятный звук в мире. Вампир взвыл, отпятился и, получив Альдбригом в печень, поскользнулся и упал. Невезение и… Бшамс! Колотушка превратила его голову в нечто блинообразное. Вот зараза! Стоило мне только переодеться в чистую, модную мантию, как на тебе – ее сразу забрызгали кровью! Кто мне ее теперь постирает?! Брюм?! Ага, уже спешит! Одно хоть радует, что кровь не моя!
В это время Фридлейф тоже не дремала. Присев на колено, и согнув левую руку в локте, она кинжалом разрубила икру вампира. Затем ее правая рука с Филиринилем, внезапно вышедшая из–за спины, отрубила ему когтистое запястье. Вампир обескуражено поднес обрубок к своим красным глазам. Воительница луны перегруппировалась, резко встала на ноги и взмахнула Филиринилем. Была голова у вампира, и нет теперь головы у вампира – только плечи и пенек–шея. Это все тут, буквально в двух шагах от меня.
А у Авроры Вайнхебер, находящейся чуть подальше, бой немного затянулся. Антропомант, видимо самый главный из вампиров посланных Блюдером Рови, был не лыком шит. Он бросил искать потаенную кнопку на гробе и, как истинный джентльмен, обратил все свое внимание на прекрасную леди, собирающуюся его пришить. Сделав два финта Кровопускателем, Аврора, не добившись результата (кровосос заблокировал удары кинжалом премерзкого вида), с разворота стукнула ногой по бледной щеке. Вампир зашипел, выплюнул выбитые зубы и, слепо ткнув кинжалом (мимо), выдохнул заклинание. Из жезла вампира вырвался сизый луч. Скорее всего, он бы продырявил Аврору насквозь, но этого не случилось. Я, бежавший к Авроре на выручку, зная, чего можно ожидать от поклонников Черной магии, инстинктивно, наложил на нее заклинание «Щита». Как мне удалось сконцентрироваться? Да ума не приложу. Иногда у меня так бывает. Багряная сфера обволокла Вайнхебер всего за миг до того, как в нее врезался вредоносный луч. От напора энергии, сотрясшей мою спиритическую защиту, меня аж перекособочило. Я ойкнул и согнулся, а мое заклинание «Щита» развеялось – настолько велика была мистическая сила антропоманта. Однако, «Щит» поглотил заряд магии и вампир, страшно тому раздосадованный, огорчился еще больше, когда Кровопускатель вонзился ему снизу шеи и продырявил черепную коробку. Антропомант завалился на спину, прямо на гроб Амалии Рихтер. Он надавил на него всем телом, и, вероятно–таки, по случайности, привел в действие смертельный механизм гроба, стилизованного под деву. Скрежет выдвигающихся шипов – ни с чем не спутаешь. Все. Амалии точно конец.
Эххх…
Аврора Вайнхебер огляделась, и я вместе с ней. Пятнадцать или около того вампиров – мертвы, а из нашей тройки – все живы. Доспех Брюма теперь щеголял парочкой свежих вмятин, у Фридлейф кровоточила щека – но там клинок прошел вскользь, оставив только неглубокую царапину. Аврора вообще ран не имела. Переступив через труп вампира, Фридлейф Аторэ, глянув на меня, уже стоящего перед гробом Амалии Рихтер, иронично сказала:
– Столько усилий и все напрасно. А, Фиалковый рыцарь?
– Иногда бывает и так. Судьба – своенравная девица, – откликнулся я, утирая пот со лба.
– Не своенравная, а строптивая, – хмуро обронила Аврора Вайнхебер, кладя пальцы на крышку гроба. Она была расстроена тем, что антропомант все–таки достиг своей цели.
– Мне ее не жаль. Я бы убила каждого вампира, – брезгливо поморщилась воительница луны. Ее рука не выпускала Филириниля…
– Попробуй заняться этим на досуге, – отрешенно протянула Аврора Вайнхебер. Ее мысли уже витали, где–то вдали, и потому она пропустила мимо ушей (возможно) колкость Фридлейф.
– Открой его что ли, – предложил я, немного радуясь тому, что хоть Малыш Брюм нам сейчас хлопот не создает. Окутанный чарами гипноза, он тупо пялился куда–то в стенку. Ему на всё было всё равно. Нет, я точно должен поучиться магии «Разума» – она хороша, как холодное вино в летнюю жару!
Легонько пожав плечами, Аврора Вайнхебер вставила ребристый ключик в замочную скважину, поддела ладонью затвор и откинула крышку. В гробе лежала женщина. То, что она была мертва, даже будучи вампиром, не было никаких сомнений. В ее тело, под разными углами, воткнулись длинные, острые шипы – один из них насквозь пробил висок.
– Это не Амалия Рихтер, – озадаченно выдохнула Аврора Вайнхебер.
Как только она произнесла эту фразу, двери за нашей спиной с грохотом закрылись, а колдовские свечи, освещающие зал, мгновенно потухли. Мы погрузились в полную темноту, и эта темнота, несомненно, была не пуста. Скольжение, тени, колыхание воздуха… Сосредоточиться! Поздно. Свет снова вспыхнул. Да так ярко, что я невольно зажмурился. Потом свечение внезапно угасло, и я снова смог видеть. Подле нас находилась женщина, облаченная в изумительную броню цвета древесного угля и в темно–синий плащ. Она сняла шлем и, приветливо улыбнувшись (ух, зубки!), показала волнистым клинком на флаг, свисающий с дотоле не примеченного мною балкона. На флаге был герб Ночного Дозора – розы, череп и меч (такой же, как у женщины, кстати!). А на самом балконе, как бы опоясывающем по кругу зал, толпилось множество вампиров – все они целились в нас из луков и арбалетов, а кое–кто и из посохов – то, получается, маги. Мда. Такс, ага, а там разъехавшиеся ниши и в них тоже вампиры. Ловушка. Ставлю на кон свой счастливый медяк с Манфредом Вторым (его я жадному Сал–Вазару не отдал!), что кровососы из ковена Порхающей Ночи и культа Рубиновой Тьмы даже и не подозревали, что все это время за ними велась непрерывная слежка.
– Экзарх ночи!  – меняясь в лице, почтительно воскликнула Аврора Вайнхебер.
– Я всегда держу ситуацию под контролем, – поведала нам Амалия Рихтер, убирая меч в затейливые ножны. После чего она повела ладонью по воздуху. Этот знак побудил вампиров закинуть луки за плечи, а посохи, мечи и топоры опустить на уровень пояса.
Значит, пока живем.
Засим, мне на ум пришла абсолютно праздная мысль – если, когда–нибудь выдастся свободный часок, я обязательно нарисую портрет Амалии Рихтер в своем блокнотике. На память! Нет, ну а что? Статная, аристократичная, скорее обворожительная, нежели чем красивая, с длинными, иссиня–черными волосами, вьющимися к концам, и выразительными красными глазами, которые смотрят прямо в душу, из–под пышных ресниц – она выглядела, как королева, сошедшая со страниц мрачной, написанной невесть, когда, книги. Не молодая, но и вовсе не старая, Амалия Рихтер, словно костер в осенней ночи, ярилась пламенем внутренней силы. Уверенная, солидная, значимая! Да–а–а! Вот эта вот безусловная харизма – я чувствую ее своей кожей! Амалия Рихтер – это алмаз среди заурядных кварцев! Нет, извиняюсь, тут есть еще два красивейших алмаза – Фридлейф и Аврора. Впрочем, подобным величием они не веют, зато благоухают какими–то вкусными духами…
– Я пришла освободить тебя, – выпрямляясь, промолвила Аврора Вайнхебер.
– Я вижу и мне это лестно, – чуть улыбнувшись, отозвалась Амалия Рихтер, переводя взор на меня. – Ты тоже, Калеб Шаттибраль, тут за этим?
– Да, – брякнул я, предупредительно стиснув запястье Фридлейф Аторэ. Мало ли, что она захочет сказать или сделать! На ней, как на Брюме, гипноза нет!
– И зачем же я вам понадобилась? – все так же улыбаясь, полюбопытствовала Амалия Рихтер. Уловив взглядом мой жест, она прибавила:
– Не бойся, эльфу тут ничего не угрожает.
– А я и не страшусь тебя! – огрызнулась Фридлейф Аторэ, порывисто вырывая свое запястье из моей руки.
– Ты храбрая. Это хорошо. Но храбрость всегда нужно держать в узде холодного расчета. Ты или тебя? Подумай об этом.
– Я хочу узнать правду! – вздернув подбородок, отчеканила Аврора Вайнхебер.
– А почему только сейчас, моя милая Аврора? Где была ты и, где был твой отец Бенедикт, когда Вальгард заточал меня в этот гроб? Или тогда правды вам знать не хотелось? – усмехнулась Амалия.
Экзарх ночи фыркнула и отвернулась. Аврора Вайнхебер крикнула ей в спину:
– Мой отец мертв!
– Вальгард тоже. Нет больше ковена Порхающей Ночи, – повернувшись к нам полубоком, отметила Амалия Рихтер.
– И Чистой Крови, и Ночного Дозора! Никого!
– Тут ты заблуждаешься. Твой ковен никуда не делся. Блюдер загубил только лидеров Чистой Крови. И то, не всех. Многих кинул в подземелье. Избавиться от авторитетных фигур и при этом не зайти за дозволенную черту, не вызвать восстание в Лившихтмахе – Блюдер пошел по этому курсу. Над Чистой Кровью теперь воцарился его ставленник. Но это ненадолго. А Ночной Дозор, хм, ящерица, предвидя опасность, иногда сбрасывает свой хвост. Это не смертельно – хвост отрастет опять, но враги ящерицы зачастую об этом не знают. В моем случае – так тогда было надо, – сказала Амалия Рихтер, неопределенно поводя рукой. – Я знала Вальгарда, как облупленного. На Сходе Крови, окруженный высокородными венценосными, он не мог отреагировать на мои слова иначе. Ведь, я не только не согласилась участвовать в Пророчестве Полного Круга, но и запятнала его белоснежную честь, выставив марионеткой Блюдера Рови.
Амалия Рихтер покачала головой.
– Разумеется, что я специально опозорила Вальгарда. Мне нужно было уйти с театральной сцены. Я все подстроила так, чтобы король Вестмарки вспомнил о старинном гробе–убийце, и проявил благородство, смешанное с назиданием, отправив меня влачить срок заточения в мой же собственный город. Ключ от гроба один, да, (Амалия Рихтер мотнула подбородком на замочную скважину) однако конструктор, перед смертью, поведал мне секрет своего творения. Что пластина у гроба есть не только снаружи – убивающая, но и внутри него – открывающая, дающая выйти наружу. Об этом Вальгард не знал.
– Хитрость у вампиров в их холодной крови, – отметила Фридлейф Аторэ, подходя к Брюму. Рыцарь–плютеранец стоял столбом, ожидая моих команд. Прямо, что твой зомби, только не мычит.
– Зачем ты так поступила? – спросила Аврора Вайнхебер, косо поглядев на Фридлейф.
– Чтобы остаться в живых, конечно. Чтобы сохранить свой ковен. И чтобы вернуть все на круги своя, когда для этого наступит подходящее время, – серьезно ответила Амалия Рихтер. Поджав губы, она спросила:
– Ответь мне, Аврора, чего хотел добиться твой король – Вальгард Флейт?
– Он желал сделать Корону Тьмы.
– Для чего?
– Чтобы обрести могущество подобное богу! Чтобы распространить власть Тьмы на все земли всего мира! – запальчиво сообщила Аврора Вайнхебер.
– Мой шпион был рядом с Ингри Звездным Плащом, когда он пытал королеву Элизабет Темную. Терзая ее, дабы выведать тайну того, где сокрыт Тысячелетний Гром, Ингри по своей ничтожной натуре, еще и трепал языком. Он недостойно унижал Элизабет и, зная, что она обречена умереть, рассказывал ей о том, что задумал его господин. Нет, не Вальгард Флейт, а его настоящий хозяин – Блюдер Рови. Блюдеру была нужна Корона Тьмы, но не за тем, чтобы Вальгард «Всем» правил под его закулисным надзором, а для того, чтобы провести обряд Призвания. Чтобы выпустить из Бездны Аспида–Хаттона…
– Назбраэля, – машинально поправил я.
Амалия Рихтер нахмурилась – ее перебили, а я (мне было жутко интересно слушать историю экзарха ночи) быстро добавил:
– Прошу прощения, за свою бестактность, миледи. Об этом, умирая, мне поведала сама Элизабет Темная. По ее словам, если бы ее внук Фабиан одел на себя Корону Тьмы и совершил бы самоубийство на, хмм, вроде Алтаре Нечестивого, то на землю пришел бы Назбраэль. Он бы занял тело Фабиана, а Фабиан отправился бы в Мир Тьмы. Как–то так. Хотя мой друг Альфонсо Дельторо почему–то считал, что помысел Вестмарки кроется не в Назбраэле, а в Аспиде–Хаттоне.
– Почти так, почти, но не совсем, – вздохнула Амалия Рихтер. – В припадке тщеславия Ингри Звездный Плащ проболтался Элизабет Темной о том, что Вальгард готовится вызволить Назбраэля – но это была полуправда. Ингри был червяком, отбросом. В ковене Чистой Крови его даже гиеной не называли (Аврора Вайнхебер кивнула, соглашаясь). Откуда взялись в Ингри такие несообразные фантазии? Из Блюдера Рови. О, Вальгард Флейт «видел» их в Ингри, и ему, хоть он и никогда и не задумывал открывать для Назбраэля Бездну, они приходились по нраву. Вальгард не обращал на Ингри никакого внимания – мало ли, что такое грандиозное воображает себе раб о своем повелителе. Блюдер Рови держал Ингри в беспрекословном подчинении. На всякий случай – под заклятиями и чарами. Однако магическая связь, уж так она устроена, передавала Ингри фрагменты мыслей Блюдера. Аспида–Хаттона Ингри, из дум Блюдера, принимал за Назбраэля. Но это и не так важно.
Амалия Рихтер подошла к гробу, где лежала погибшая женщина вампир и, наклонившись над ним, продолжила говорить.
– Моя верная служанка. Она сама вызвалась заменить меня в нем.
Экзарх ночи убрала кровавый локон со лба женщины.
– Ингри, Ингри. Пустое место. Ничтожество. Но его стоило упомянуть хотя бы для того, чтобы потом у тебя, Аврора, была целая картина событий. Ингри был крошечным ключиком, который, захоти того Вальгард, открыл бы ему замок умопомешательства Блюдера Рови. Обстоятельства и личности – много их было, кричащих о проблеме звоночков, перед королем Вестмарки. Но Искуситель и Летучая Смерть был слишком горделив, чтобы кого–то слушать, (Амалия усмехнулась) в том числе и меня. Теперь ветер разметал его пепел по всему Великому Лесу. У вечности тоже есть конец. Как ни странно, но он есть у всех.
– Так и что же тут такое у вас произошло? Я пока услышала только кучу слов про «гордость», «ничтожность» и некое «всезнайство», – дерзко осведомилась Фридлейф Аторэ, прикладывая к порезанной щеке платок. Она явно не собиралась любезничать ни с владычицей Арт Паури, ни с наследницей Лившихтмаха. Еще всем своим видом Фридлейф осуждала меня – «чего это ты, Фиалковый рыцарь, тут такой весь из себя скромный и вежливый. Они же вампиры! И Фабиана у них нет!»
Аврора Вайнхебер, в гневе, подняла Звездопад (ой, ну только этого здесь не хватало!), но ее сразу осекла Амалия Рихтер.
– Успокойся, чистокровная, она всего лишь эльф…
– Это ты «всего лишь» вампир!
– Я думала, что все эльфы погибли. Я ошиблась. Вы вновь тут, живете в своем прекрасном Тумиль’Инламэ. Благоденствуете. Я рада тому, – не теряя и толики самообладания, промолвила Амалия Рихтер, беззастенчиво рассматривая Фридлейф красными глазами. – До прихода Захваша, еще задолго до твоего рождения, я была знакома с твоими родичами, и с некоторыми даже водила дружбу.
Амалия Рихтер повела ладонью вокруг себя.
– Сейчас ты в великом Арт Паури. Ты у меня в гостях. Поэтому не срами своих предков и веди себя подобающе, Фридлейф Аторэ. Как некогда это делал Легия, сын Пиримиэля, внук Кириана, правнук Лузановиэля Аторэ. Твой отец и мой должник.
Заметив, как вытянулось лицо эльфийки, экзарх ночи медленно проговорила:
– Да–а–а, ты вылитая копия своего отца. Даже Филириниль ты держишь точно так же как и он. Может когда–нибудь, я расскажу тебе, как спасла его от своры оморов и покажу кулон Сирвиллы, который он дал мне, как виру за свою жизнь.
Фридлейф ничего не ответила Амалии Рихтер, но было видно, что ее шокировало высказывание о том, что Легия прибегнул к помощи вампира. Аврора опустила Звездопад, а Амалия стала вещать дальше:
– Блюдер Рови. Теперь подробнее о нем, о его роли в Пророчестве Полного Круга и его главной цели. Он высший антропомант Рубиновой Тьмы. Глупец, по воле Судьбы, ставший орудием чужих, неимоверно могущественных рук. Ярко одаренный мистической силой, Блюдер, некогда, по обстоятельствам уникальным, смог войти в контакт с Аспидом–Хаттоном.
Амалия Рихтер перевела взгляд на меня.
– Предвосхищу два твоих вопроса, Калеб. Зачем ему это было нужно? Предполагаю, что сам Блюдер так до конца и не понял «зачем», а я склонна считать, что его души коснулся Зов Предвечной Тьмы. Что это было запланировано. Возможно, Вседержителем, но тут не угадаешь. И из этого вытекает твой второй вопрос. Отвечу – нет, это очень сложно, даже почти нереально сойтись в общении с каким–нибудь Генералом Ужаса и тем более с принцем Тьмы. На то есть Запрет Ураха, и этот Запрет – работает. Впрочем, Блюдер Рови, не без вмешательства злого Фатума, его как–то обошел (как и Бингс Флаерс «достучавшийся» до Плаймы Осквернительницы – тоже Назбраэль подсобил? – мелькнуло у меня в голове). Когда Блюдер воззвал к Аспиду–Хаттону – Тот явился и сразу же подвел антропоманта под Свою пяту. С того момента, как это случилось, Блюдер стал безумцем и уже делал только то, что желал Аспид–Хаттон.
– Я именно это и хотел спросить. Ты прочла мои мысли? – изумился я.
– Нет, я этого не умею. Всего лишь логика, основанная на опыте, – острозубо улыбнулась экзарх ночи.
– Я сам так часто говорю, – еще больше смутился я, услышав свое собственное жизнеутверждение.
Подведя брови к волосам и чуть склонив голову к груди, Амалия Рихтер, неожиданно громко скомандовала:
– Оставьте нас!
Словно по мановению волшебной палочки, все вампиры тут же исчезли из зала. Осталась только наша пятерка – два венценосных, два человека и эльф. Амалия Рихтер внимательно обвела глазами холл, а затем, удовлетворенно кивнув, сказала:
– Мы одни. Нас никто не подслушивает. Я доверяю своему ковену, как себе, но это для их же блага.
Неосознанно, я приблизился к Амалии Рихтер. Она выдержала интригующую паузу, а затем вкрадчиво произнесла:
– То, что ты сейчас услышишь, Аврора, прозвучит кощунственно и пошатнет твой привычный мир, но это будет та «истина», за которой ты сюда пришла. Ее знали трое, а ныне – только я одна.
Аврора Вайнхебер вся напряглась. Костяшки ее пальцев, сжимающие Звездопад, побелели словно снег.
– Внемли же мне, первой обращенной. Наш Творец – Аспид–Хаттон ненавидит нас. Мы – Его ошибка. Недосмотр. Неточность. Став самими собой, мы не оправдали Его замысла и за то, Он всегда хотел нас уничтожить. Вычеркнуть из Бытия и из Своей памяти. Для Него мы отбросы, а не дети. Жалкие никчемные твари, позорящие Его перед Назбраэлем.
– Нет! Не может быть! Нет! – не веря своим ушам, тут же крикнула Аврора Вайнхебер. Ахнула, мягко говоря, не только она, но и я, и Фридлейф Аторэ. Только Малыш Брюм стоял, как истукан и ничему не удивлялся. Его очи заворачивались красными спиралями, наложенных чар.
– Поверить в это не просто, но это действительно так. Чтобы разложить все по полочкам, надо вернуться в ту мифическую эпоху, когда выводок Фисцитрона неустанно делил небо и твердь со Старыми Богами и Их буревестниками. Тогда, перед началом войны Власти, я, Бенедикт, Вальгард и Магнус бродили по Великому Лесу. Мы были друзьями в Прошлом мире и остались ими тут, на земле. Не суть, куда и откуда мы держали свой путь, важно то, что нам повстречался Он.
Глаза Амалии Рихтер затуманились и стали смотреть куда–то вдаль. Она погрузилась в свои воспоминания.
– Аспид–Хаттон был подобен траурному пламени. Беги, не беги – толку нет, настигнет. Его клыки коснулись наших шей. Наверное, это было похоже на стылый яд, который стремительно растекается по телу. Он отравляет и калечит, изводит судорогами и жжет, жжет, жжет. Мы опустились в болезненный сон преображения. Сколько он длился? Не представляю. Нас разбудил Гнев Ураха. Казалось, что небеса вот–вот разорвутся на части, так много молний с них сыпало. Куда не посмотри вверх – все колыхалось, сверкало и блестело, словно бы вокруг расплескалось невероятное огненное море. Это сейчас я понимаю, как нам повезло. Боги–Идолы, драконы и Аспид–Хаттон коротали на земле свои последние секунды – вот–вот должен был грянуть Запрет Ураха. Но тогда мы этого не знали. Мы стали венценосными. Аспид–Хаттон осмотрел нас. Его грозный лик брезгливо скривился – мы, первые творения принца Тьмы, были малосильны и не похожи на Него. Не этого Он ожидал увидеть. Аспид–Хаттон презрел нас, как брезгуют глиняным сосудом, испортившимся при обжиге. Что гончар сделает с неудавшимся шедевром? Правильно, выкинет. Он ему не нужен. Он его смущает, а может даже и мешает начать новую работу. Аспид–Хаттон простер на нас свою длань, намереваясь убить, и… Тут Всеотец сказал Свое первое Слово Мощи – «Опознание». Его было слышно везде, всюду. Оно выявило Особых Врагов Ураха и заставило Их оцепенеть. Сын Назбраэля застопорился и тогда Магнус, в порыве отчаяния, вырвал из Его ножен мрачный меч. Он ударил им Аспида–Хаттона. Однако и зловредный клинок, сам по себе, в отместку, нанизал Магнуса на длинный коготь, торчащий из рукоятки, и так пропорол ему грудь. Пронзенные одним клинком, Магнус и Аспид–Хаттон, будто бы окаменели. И Урах прогремел второе Слово Мощи – «Изгнание». Им Он прогнал всю Высшую Тьму, Всех Старых Богов и Богов–Драконов за Грань мира. Аспид–Хаттон и его черный меч с когтем растворились в воздухе, отправились в Бездну, а Магнус упал к нашим ногам. В этот миг из раны Магнуса потекла красная и неимоверно притягательная кровь. Наш друг скоропостижно умирал, а мы очень хотели есть. Поддавшись инстинкту, который достался нам от нашего Создателя, мы попробовали кровь Магнуса на вкус. Даже не то, чтобы она нам понравилась. Нет. Хотя она была восхитительна. Мы опьянели от невообразимой мощи и лютого страха, пробежавшего холодом по нашим спинам. Когда первые капли попали нам на язык, нам все стало ясно – Слова Мощи Ураха, выдергивая Аспида–Хаттона в Мир Тьмы, пронеслись по черному клинку и вошли в Магнуса, и остались в нем. Тогда, хм. Как бы это попроще объяснить… Увечье нашего друга и принца Бездны, полученные одним оружием, под божественным воздействием Света, сотворили уникальную метафизическую связь, повлиявшую на Запрет Ураха. Мост туда–обратно. Не только кровь лилась из Магнуса, но и энергия Аспида–Хаттона, получившего прокол в бедро. Она пленила нас и сводила с ума. Но при всем при том, мы четко осознавали, что нас уже ничего не спасет. Кровь Магнуса поведала нам, что как только он погибнет, его тело займет Аспид–Хаттон. По сказочной, почти невозможной случайности принц Бездны заимел лазеечку в Запрете Ураха. И Он прошел бы через нее. Смог бы.
– Но вас–то было трое! А Аспид–Хаттон в теле Магнуса – всего один! Вы бы побороли Его! Назбраэль тоже иногда навещает Олфолию в чьей–то личине! Он склоняет существ ко злу, но силой Вседержителя не располагает!
– Калеб, представь, что Запрет Ураха – это непробиваемая стена, за которой стоит Назбраэль. Светит солнце, и тень от Бога Тьмы заходит за стену, но не Он Сам. Назбраэль путешествует по мирам, да, захватывает власть в королевствах, сеет интриги и затевает войны, но Он всегда ограничен теми силами, что доступны его вместилищу, и, что главное, временем. По истечении трех месяцев Бог Тьмы всегда сбрасывает смертное обличие и возвращается в Бездну. А теперь представь, что Аспид–Хаттон разглядел в той самой непробиваемой стене очертание двери. И что Он открыл ее во всем своем могуществе. Вот, что бы тогда случилось, если бы Магнус перестал дышать. Не тень принца Бездны сражалась бы с нами, но Сам сын Вседержителя, как Он есть. И никуда бы потом Аспид–Хаттон уже не ушел. Ни через три месяца, ни через триста тридцать три месяца, ни через любое число месяцев доступное вашему воображению.
Амалия Рихтер иронично наступила сапогом на труп вампира из Рубиновой Тьмы.
– Какой дурак не желает жить? Мы желали. Магнус потерял сознание. Мы стояли над ним и думали. Ощущали. Сила Аспида–Хаттона, попавшая в нас через кровь Магнуса, даровала нам способность высшего созидания Мистерии и Материи. На короткий срок, разумеется. Бенедикт, я и Вальгард окружили Магнуса своими биопотенциалами. Из панихидных заклинаний, адамантовых эссенций и мысленных заслонов, и что, самое главное, как потом стало понятно, из витающих остатков Слов Мощи Ураха, мы изготовили стазис – некий непроницаемый шар с Магнусом внутри. В этом стазисе, в его ограниченном волшебном пространстве, время не знает счета – оно стоит на одной точке, а наш друг вечно балансирует на краю жизни и смерти.
– Вау! – непроизвольно выдохнул я.
– Наш сакральный Акт также отразился и на Аспиде–Хаттоне. Зеркало. Виною тому Слова Мощи, прошедшие через Него и Магнуса. Рана, доставшаяся принцу Тьмы от Собственного меча, так и не смогла зажить. С того времени она кровоточит, доставляет Ему боль и клеймит яростью, – продолжала свой рассказ Амалия Рихтер. – Однако суть не в том, что Аспид–Хаттон пребывает в постоянном бешенстве и хромает, а в том, что Он, находясь в Мире Тьмы, не может разбить наш стазис, так как в его построении участвовали еще и крохи Слов Мощи, а значит Незыблемого Запрета Ураха. Но печаль в ином – мы сами оставили возможность Аспиду–Хаттону вернуться и закончить начатое…
Амалия Рихтер убрала сапог с вампира и замолчала. Потом оправив полу своего плаща, она, покивав самой себе, будто бы соглашаясь, вновь тихо заговорила:
– Мы не смогли отказаться от той запредельной силы, что таилась в крови Магнуса. Она похожа на наркотик – изведав единожды, будешь грезить о ней постоянно. Стазис был сконструирован нами так, чтобы раз в столетие из него вытекала одна единственная капля крови. Каждый век она принадлежала мне, Вальгарду или Бенедикту.
– Значит, Магнус все–таки, когда–нибудь умрет и Аспида–Хаттона уже ничего не остановит? – осведомилась Аврора Вайнхебер, переминаясь с ноги на ногу.
– Еще недавно я бы ответила тебе так – теоретически это случится обязательно, но очень нескоро, а ныне мой ответ тебе таков – Магнус, как и все венценосные, почти у черты.
– Почему? Из–за Блюдера Рови? – вновь спросила Аврора Вайнхебер.
– Интуиция направляет твою руку, когда ты вскидываешь Звездопад, чтобы убрать очередного смертного или гиену. И здесь она тоже тебя не подвела, – благосклонно отозвалась Амалия Рихтер. – Когда Аспид–Хаттон ментально предстал перед Блюдером Рови, то Он поведал ему, что грядет Пророчество Полного Круга. Да… Вальгард Флейт узнал о Пророчестве именно от Блюдера Рови, хоть и преподнес все потом несколько иначе. Правда, Аврора?
– Как свое всеведенье, – смущенно промолвила Аврора Вайнхебер.
– Кичливость бесславит и королей. Прежде всего, королей, – усмехнулась Амалия Рихтер. – Аспид–Хаттон обязал Блюдера похитить Корону Света, чтобы затем перековать ее в Корону Тьмы. Эту часть сообщения Блюдер Рови передал Вальгарду, как снизошедшее на него откровение Назбраэля. Мол, Вседержитель наконец–таки узрел наши многочисленные победы во славу Тьмы и теперь, спустя бессчётные годы, вопреки негодованию сына, считает нас достойными Его расположения. Мол, если у Вальгарда будет Корона Тьмы, то Назбраэль приблизит его к Себе и сделает Своим ставленником на Земле вместо Астры–Алисы. Мол, так и, мол, эдак. И куча возвышенных бла–бла–бла. На деле Аспид–Хаттон представлял свой план, конечно, иначе. Через все того же Блюдера Рови Он как бы невзначай напел Вальгарду еще о том, что из Шальха, под шумок, не плохо бы заграбастать и принца Фабиана. Мол, пусть смертный принц первым увидит, как будет сидеть Корона Тьмы на истинном короле ужаса. Увидит и сокрушится. Мол, его животный страх, выказанный прилюдно, взметет авторитет Флейта до небес. И вот. К развязке. Блюдеру вменялось подогнать все события так, чтобы Фабиан с Короной Тьмы на челе зарезал себя на Алтаре Нечестивого. Тогда, напитавшись эссенциями этого преужасного обряда, стазис бы, висящий над ним, лопнул и Магнус бы умер за считанные минуты. И к нам бы явился Аспид–Хаттон…
– Почему бы он лопнул? – завороженно выпалил я.
– Почему был так важен Фабиан? – вровень со мной спросила Фридлейф Аторэ.
– Почему нельзя было кого–нибудь еще распять на Алтаре Нечестивого? Или можно? – вопросила Аврора Вайнхебер.
Амалия Рихтер свела брови домиком, затем стала нам мягко разъяснять:
– Носить Корону Света и пользоваться ею во всем своем объеме может лишь король Соединенного Королевства, королева или их прямой наследник. Так Своим Законом заповедовал Урах. Это незыблемая основа. Корона Тьмы – та же Корона Света, только извращенная, замаранная. Если бы Вильгельм, Констанция или Фабиан опустили бы ее такую на свое чело, то тут же бы и умерли. То есть подстраховка Всеотца – «не обратись к Тьме, избранный Мною». Впрочем, Аспид–Хаттон нашел способ, как обойти эту хитрость. Каким образом? Фабиан, хоть и околдованный, но де–факто без принуждения, обагрил руки убийством своего отца – отмеченного Урахом. Этот страшный, не исповедованный грех сделал его душу заложником Мира Тьмы. Он запятнался и теперь смог бы водрузить на себя Перекованную, Темную корону.
Видя по нашим лицам, что информация усваивается тяжеловато, Амалия Рихтер сказала:
– Это за этим, а то за тем, сложно, но если бы всё было легко, то мир бы уже давным–давно бы погиб.
– Фабиан, – промычал я.
– Только Фабиан, а не Вальгард, вонзив в себя нож, смог бы с помощью Короны Тьмы расклинить некие божественные цепочки Ураха, в частности Его Слова Мощи на нашем стазисе.
– Как бы это произошло, если бы Вальгард все время носил корону при себе? Или это не логично? – слегка усомнился я.
Хотя чего это я? Вон Эфоэ же стянул как–то Бицфу у папеньки Укулукулуна, и ничего.
– Рано или поздно. Тут уже вопрос техники, ведь за махинациями Блюдера стоял Аспид–Хаттон.
– И король поверил?! Во все то, что ему наплел какой–то Блюдер Рови?! Зная, что ты мне сейчас рассказала про Магнуса?! И поверил?! – воскликнула Аврора Вайнхебер, закусывая губу.
Амалия Рихтер пожала плечами.
– Великий Вальгард Флейт, Искуситель и Летучая Смерть – легендарный король всех вампиров на всех парах бежит на поводу у пешки, машущей перед его носом жирной приманкой, – усмехнулась Фридлейф Аторэ.
– Как бы тебе сейчас не пришлось бежать, эльфийка! – разозлилась Аврора Вайнхебер, сверкнув клыками. Выдержав немигающий взгляд Фридлейф Аторэ, она повернулась на голос за спиной.
– Почему ты удивляешься, Аврора, что твой король во что–то поверил? Это я тебе сейчас все так детально разъясняю. А Вальгард, хм, он такого счастья не имел. Не хотел иметь, – вкрадчиво поправилась Амалия Рихтер. – К тому же, посмотри на себя. Ты что, чем–то лучше? Ты же уверовала в то, что Блюдер Рови, вышедший из портала Шальха не в Вестмарке, но во владениях Хрипохора, смог дать отпор Дроторогору? Да не просто дать отпор, а сразиться, и выцарапать для Вестмарки и Фабиана, и кусок Короны Света.
– Где принц Фабиан?! – безапелляционно вклинилась Фридлейф Аторэ.
Эх, не могла, хотя бы свой тон сделать чуть помягче? Ей богу, зачем так орать? Мы не в Тумиль’Инламэ и даже не в Шальхе, чтобы так нахраписто себя вести!
– Мы тут за ним, – оповестил я, решив–таки поддакнуть Фридлейф.
– Я.. я… – запнулась Аврора Вайнхебер.
– Почему ты не засомневалась в том, а возможно ли это вообще? – игнорируя наши восклицания, поинтересовалась Амалия Рихтер. –  Бог–Идол в Своем Червонном Капище пятится от жреца Рубиновой Тьмы. Тебе не смешно? А что же тогда Фисцитрон так долго возился с Дроторогором, что дотянул аж до войны Власти? Что же Он так легко Его не одолел? Потому что не мог. Дроторогор – лоскут Юкцфернанодона, Вседержителя, и только равный Ему и ровня. Тогда против призрачного Дроторогора, Бога Черного Пламени Удуна, сына Черного Огня и Сумрачного Льда, вышел на бой Аспид–Хаттон. Они бились не на земле, но в Эфире, и первенство взял Аспид–Хаттон, так как Блюдер увел с собой Фабиана.
Поглядев по очереди на Аврору Вайнхебер, на меня, постигающего головокружительную истину козней Тьмы, на Малыша Брюма, усевшегося на пол, Амалия Рихтер обратила взор на Фридлейф Аторэ.
– Принц Фабиан у Блюдера Рови.
– Он жив? – пользуясь моментом, тут же спросил я.
– Раз мы с вами еще говорим здесь, то – да.
– Не понимаю, – пробурчала Фридлейф Аторэ.
– Потому что ты постоянно меня прерываешь. Как и твой Фиалковый рыцарь. Вы, герои, всегда летите вперед. Торопитесь. Но детали тоже важны, – с ноткой королевского осуждения, произнесла Амалия Рихтер. – Аспид–Хаттон не получил всю Корону Света, но у него был Фабиан. Думал ли принц Тьмы, что Вальгард сможет побить Дроторогора у Тысячелетнего Грома и таким образом, преподнести Ему вожделенный артефакт? Тут не скажу. Однако случилось то, что случилось. Величие Света – сожгло и Вальгарда и Дроторогора, а Корона Света, вновь скованная Амастой, стала бесполезна в задумке Аспида–Хаттона. Ибо Амаста, свежая, наполненная благостью Гамбуса, сильнее любого влияния Ночи. Вроде бы все. Конец. Я успокоилась и почти сразу стала подбирать удобный момент для ликвидации Блюдера, но, признаюсь, что он никак не подворачивался.
Амалия Рихтер запнулась, и, оглядевшись вокруг, продолжила:
– Затем, совсем недавно, ко мне пришла новость, так статься, связанная с тем «беспорядком», что тут устроили адепты Рубиновой Тьмы, пробиваясь к моему гробу. Сын Назбраэля все–таки догадался о том, как сломать стазис и без Короны Ураха. Фабиан. Вся соль в нем. А точнее в его крови. Много раз Блюдер Рови по наущению Аспида–Хаттона чародействовал с кровью Фабиана, ища в ней что–то необыкновенное. Он процеживал ее, дистиллировал и смешивал с различными эссенциями мрака. Труды и опыты оправдали себя. Нет сомнений в том, что по венам Фабиана течет не видный глазу Свет Ураха, доставшийся ему от далекого предка, от Нолда Темного. Именно он и позволяет Темным носить Корону Света. Из–за убийства отца, Свет в Фабиане видоизменился в угоду Тьмы. Он ослаб, но не исчез. И им стало можно помыкать. Как? Тогда вот вам кульминация – в потир на Алтаре Нечестивого из стазиса Магнуса каждое столетие падает капля Чистейшей Тьмы. И ныне, время ее появления почти настало. Смекаешь, Аврора, уже, что к чему? А ты, Калеб? Если кровь Фабиана и Аспида–Хаттона–Магнуса смешаются в потире, то произойдет магический коллапс. Слова Мощи, окутывающие стазис, под давлением Тьмы, под ее приказом к искаженному, но предвечному Свету, уйдут из нитей наших чар. Алтарь Нечестивого треснет, стазис раскроется. Цель Аспида–Хаттона будет достигнута. Только поэтому Фабиан еще жив. Его кровь должна быть свежей.
– Хвост собачий! Лучше не придумаешь! – раздосадованно возвестил я.
– Нужно вызволить Фабиана из лап Блюдера Рови! – выпалила Аврора Вайнхебер.
– Мы его заберем! – оповестила Фридлейф Аторэ.
– Вызволить?! Забрать?! Лучше расплющить! – впервые за весь разговор подал голос Малыш Брюм.
– Большинство воинов из Ночного Дозора пали вместе с Вальгардом Флейтом, сражаясь у Тысячелетнего Грома. В Мендергольфе сейчас только моя личная стража, если, конечно, не брать в расчет, кое–кого из обитателей Арт Паури. Увы, Ночному Дозору потребуется какое–то время, чтобы вновь воссиять во всей своей прежней славе, – негромко промолвила Амалия Рихтер. – Блюдер очень боится меня. Настолько, что сама мысль о том, что я жива, хоть и заключена в гроб, сводит его с ума. (Амалия Рихтер хищно улыбнулась) И правильно делает, что боится. Однако страх в данном случае играет нам не на пользу. Блюдер Рови, полностью подмявший под себя Зинат Альфадах, провозгласил в нем гегемонию Рубиновой Тьмы. И приверженцев, ранее скрытно ненавидящих Вальгарда, у него хватает. Они стекаются под его знамена со всего Великого Леса. Отщепенцы, гиены, изгои, и прочие, павшие в немилость короля Вестмарки признали Блюдера новым правителем всех венценосных. Его армия растет не по дням, а по часам. Хотя в Зинат Альфадахе есть много и тех, кто лишь терпит Блюдера…
Амалия Рихтер насупилась.
– Блюдер сумасшедший, но не дурак. Это разные вещи. Он допускает, что я, каким–то образом, могу вылезти из гроба и явится за ним или за Фабианом, или попытаюсь учинить что–нибудь со стазисом. Однако если я нагряну в Зинат Альфадах, пусть даже тайно или телепортацией, то на моем пути все равно будут стоять сотни вампиров. Произойдет бойня, из которой я, при всем своем личном могуществе, вряд ли выйду победительницей.
– Что же нам тогда делать?! – вопросила Аврора Вайнхебер.
– Для начала мы вернем тебе твой ковен, – утвердила Амалия Рихтер. – Мы освободим Лившихтмах от заразы Рубиновой Тьмы – снимем с его лордов оковы, обезглавим жрецов и ставленника Блюдера Рови – Вайница.
– Вайниц! Теперь он командует Лившихтмахом от имени Блюдера?! – задохнулась от возмущения Аврора. – Он же из Чистой Крови! Из приближенных отца! Да как он мог! Продажная гиена! Тварь!
– Поэтому Лившихтмах и не взбунтовался, потому что он именно из Чистой Крови. Однако Вайниц всегда симпатизировал Рубиновой Тьме. Именно он, не без Блюдера, и возвеличил ее в твоем городе. Упрочил в нем ее корни. (Амалия Рихтер плавно откинула волосы назад) Вайниц уверил венценосных Лившихтмаха, что это ты, воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, подстроила смерть Бенедикта, чтобы самой возглавить ковен.
– Красноречие Вайница известно всем…
– Теперь с тобою я, а значит для тебя, его слова – уже не проблема. Когда Вайниц будет у нас, я, на виду у всех, выверну его сознание наизнанку. Он выложит правду, и наше дело будет шито крыто. Ты заявишь свои права на Чистую Кровь. И тебя, при моей поддержке, нарекут экзархом ночи и хозяйкой Лившихтмаха. Когда это произойдет, мы соберем армию Чистой Крови и выдвинемся на Зинат Альфадах. Осады, надеюсь, как таковой не будет. Стремительный, жесткий удар и никакой пощады. Но загадывать пока не будем.
– Я согласна! – хрипло вскрикнула Аврора Вайнхебер. 
– Ты обещала нам помочь спасти Фабиана, если мы поможем тебе вызволить Амалию Рихтер! Наша честь сделки выполнена! – сказал я.
– Я помню свои слова и не отказываюсь от них, Калеб Шаттибраль.
Аврора Вайнхебер, как бы прося поддержки, посмотрела на Амалию Рихтер – и та, легонько улыбнувшись ей, проговорила:
– Я уважала Элизабет Темную. Она была настоящая королева. Мудрая, грамотная в управлении страной, справедливая, всесторонне развитая и дипломатичная. Элизабет не чуралась признавать, что Вестмарка существует. Некогда я, из любопытства, отправила ей письмо, и она ответила на него. У нас завязалась переписка. Разумеется, Элизабет понимала, что между нами лежит пропасть, но это не мешало ей быть благородной и обходительной. Однажды она, через моего поверенного, передала в Арт Паури прах Курвуша – племянника сестры, которому я подарила поцелуй вечности…
– Я знаю эту историю! Знаю! – воскликнул я. – Это было при короле Клакацине Темном и Эведенс Боэ! Курвуш, приехав в Соединенное Королевство, полюбил Милену Риварр! Он женился на ней! И в день свадьбы кто–то из гостей, не смирившихся с выбором Милены, подсунул ей шкатулку с проклятием «Увядания»! Милена открыла ее, и вмиг состарилась! Тогда, затем, уже вечером, Курвуш укусил ее, и чары спали. Но отец Милены, лорд Риварр, выдал их ордену Инквизиции. К сожалению, Милену и Курвуша… сожгли.
– Неужели? Откуда тебе это известно? – с неподдельным интересом, осведомилась Амалия Рихтер.
– Совершенно случайно мой ученик Грешем наткнулся в Эльпоте на протокол инквизитора, ставшего свидетелем всех этих событий. Потом показал его мне.
– Невероятно! Такие подробности, и от кого не ждешь! – искренне восхитилась Амалия Рихтер. – Да. Ради памяти Элизабет и ее великодушного поступка, я позволю забрать Фабиана в Соединенное Королевство. Я – Амалия Рихтер, всегда плачу по своим счетам. Той же монетой.
– Спасибо! Это все, что нам нужно!  – поклонился я.
– Тогда не будем более медлить! Лившихтмах ждет нас! – утвердила Амалия Рихтер, направляясь к двери. Чуть обернув голову к нам, она ухмыльнулась:
– Пора навести порядок в Вестмарке. Раз и навсегда.
Экзарх ночи толкнула створы. Волшебные свечи, до этого тускло освещающие подземелье, вспыхнули словно факелы. В их ярком сиянии, мы быстро пошли по лабиринту. Петляя промеж серых стен, я краем глаза примечал колебание теней – это вампиры ковена Ночного Дозора, неотступно следовали за своей повелительницей.  Сколько их? Надеюсь, что много, ведь, в Лившихтмахе никакой клинок лишним не будет. Аврора Вайнхебер ступала абсолютно беззвучно. В ее сиреневых глазах, отражающих блики пламени, плескалась ярость мщения. Скоро! Скоро Рубиновая Тьма почувствует весь гнев наследницы Чистой Крови. Без всякой жалости, без всякого колебания, она будет убивать всех, кто попадется на ее пути. За отца, за короля, за себя и за Вестмарку. Гиены будут выть от страха – к ним явится Само Возмездие. Я почему–то ясно осознал это, и от того мне стало не по себе. Такая хрупкая и нежная с виду, Аврора Вайнхебер совсем не та, кем кажется по первой. Хотя она и умеет обращаться в летучую мышь, я бы, все же, сравнил ее с пантерой. Опасная, стремительная, незаметная. Если окажется рядом – избежать смерти уже не получится. Аврора Вайнхебер – тысячелетний вампир, мастер оружия и темного волшебства. Я бы не хотел перейти ей дорогу. Однако если бы мне сказали – «выбирай, кто станет твоим врагом – Амалия или Аврора?», то я бы тут даже не думал. Я еще не видел, как сражается экзарх ночи, но чую, что в боевой сноровке она не уступит Укулукулуну (а ведь с ним, через меня, билась Эмириус Клайн, и то чуть не проиграла), а в магической выучке посоперничает с Астрой–Алисой или Ютвингом. Она – одна из самых древних жителей земли и стоит на планку выше всех нас вместе взятых. Это не дифирамбы ее могуществу, нет, просто это действительно так. Если бы я был Блюдером Рови, знающим, что Амалия Рихтер еще дышит – то я бы сейчас нервно грыз ногти себе на руках, а может даже и на ногах. Плащ, сотканный из боязни, мнительности и оторопи не покидал бы мои плечи ни одной секунды.
– Было бы здорово, если бы Аспид–Хаттон все–таки ненадолго заявился в Вестмарку, – шепотом поделилась со мной Фридлейф Аторэ своим желанием.
–  Для того, чтобы сравнять ее с землей? – также тихо спросил я.
– Да. Уничтожил бы ее и подался бы обратно к себе в Бездну. А?
– Это из разряда фантастики. Скорее Он бы разрушил Вестмарку, а потом бы принялся за Червонное Капище, Тумиль’Инламэ, Залуссию, города цирвадов и дальше по нарастающей. Всем бы досталось.
– Я просто ненавижу вампиров, – осуждающе продышала мне в ухо Фридлейф.
– А я–то все гадала, почему Хрипохор так из кожи вон лез, чтобы истребить ваш род, – вдруг сказала Амалия Рихтер. – Теперь мне понятно. Жестокость не терпит конкурентов.
Слава Вселенной, Фридлейф смолчала. А экзарх ночи, не оглядываясь, рассмеялась.
Мы вышли из туннеля, оказавшись на нижнем уровне замка Арт Паури. Амалия Рихтер – впереди, за ней мы, а за нами, прибывая из разных комнат и залов, тянулись венценосные Ночного Дозора.
– Лавиль, Сильвана, Хеймель, Клейд, возьмите по отряду и перешерстите город. Всю Рубиновую Тьму – под нож. Остаткам Порхающей Ночи предлагайте выбор – присоединится или умереть. На раздумье им три секунды. На все про все у вас есть час. Когда он минует, неситесь к северным воротам Лившихтмаха. На посту из стражников Рубиновой Тьмы уже никого не будет – я позабочусь об этом. Не таитесь. Ваша цель – Сальверский храм. Когда я зайду туда – слуг Блюдера там быть уже не должно, – проговорила Амалия Рихтер, идя по анфиладам и глядя прямо перед собой. – Живых, конечно, мертвым я буду рада.
 Услышав приказ экзарха ночи, вампиры отделялись от общей вереницы и пропадали из вида.
– Биёнд, Влад, Кайверц, Лейбниц, Анна, Каймен, идите к тем, кто скрывается во тьме Арт Паури. Вы знаете, где их искать. Скажите им, что я призываю их вершить жатву во имя Ночного Дозора. Встречаемся у Дол–Мирда через полчаса.
Вампиры, тотчас превратившись в летучих мышей, взметнулись к потолку.
– Дол–Мирда. Мне всегда нравилась эта площадь, – пробормотала Аврора Вайнхебер, ступая по правое плечо от Амалии Рихтер.
– Она красива, – не сбавляя шага, согласилась Амалия Рихтер. – Под ней лежит секретный лаз соединяющих Арт Паури с Лившихтмахом. Мы с твоим отцом соорудили его примерно на такой случай. Для взаимопомощи, если таковая вдруг потребуется. Тогда я и Бенедикт еще были близки.
– А в Зинат Альфадах тоже есть такой путь?! – радостно встрепенулась Аврора.
– Нет, Вальгард, был против этой идеи. Заговоры ему не мерещились, но он их и не исключал. Иметь прямой ход из Лившихтмаха или Арт Паури в Зинат Альфадах – для него было неприемлемым.
– Жаль. Так было бы проще добраться до Блюдера Рови, – вздохнула Аврора Вайнхебер.
– Не беспокойся, чистокровная, мы его не упустим, – хмыкнула Амалия Рихтер.
В этот момент из–за угла выскочил вампир Рубиновой Тьмы. Он рассчитал все верно, и укрыться от укола кинжала, у того, кто оказался в его ловушке, не было никакого шанса. Да, поправлюсь, вероятно, ни у кого, кроме экзарха ночи. Амалия Рихтер действовала с мифической быстротой. Ее рука метнулась к руке вампира, как–то перехватила ее и вывернула вверх. При этом Амалия ударила его локтем другой руки в грудь. Так трещат сломанные кости! Вампир стал заваливаться, и уже в падении умер, потому что экзарх ночи, даже не меняясь в лице, со свистом опустила вражеский клинок вниз, пробив так лезвием высокий лоб. Бездыханное тело упало на пол. На все про все у Амалии Рихтер ушло секунды две, да ладно, две с половиной. Убив вампира, она переступила через него, и как ни в чем небывало, пошла дальше. Я аж рот раскрыл! Разве это мыслимо иметь такие рефлексы? Ее чувство боя не только за гранью моих возможностей, но и за пределами моего понимания! Как? Ну, как?! Фридлейф Аторэ тоже была явно впечатлена. Ее Филириниль, выскользнул из ножен только тогда, когда с вампиром уже было покончено. Малыш Брюм рыгнул, высморкался, потом бесцветным голосом заявил:
– Мне нравится, когда так, брат. Когда победа достается легко.
– Мне тоже, но не всегда. Сова не хвастается тем, что душит мышь. Это для нее естественно. Так и тут. У этой победы нет вкуса, – отозвалась Амалия Рихтер.
Мы вышли из замка, перешли через мост и стали спускаться по лестнице, тонущей в молочном тумане. Кругом что–то происходило. Но что конкретно, сказать было сложно. Периферией зрения я примечал какие–то странноватые игры света – будто бы там блик от луны пропал, а потом возник вновь, тут, у колонн, мелькнуло какое–то черное пятно, сям, у повитого плющом здания, мга стала плотнее, после чего рассеялась. Что это? Спустя виток минутной стрелки, я стал подмечать больше. Ага, вот оно как. Те световые симулякры, вовсе не порождения морока или охотно остывающего воздуха. Это Арт Паури, дотоле сжатый стальной десницей Вальгарда Флейта, ныне сбрасывал с себя саван хандры и забвения. По городу, по его улицам–венам скользили темные фигуры. Укутанные в хламиды, с надвинутыми капюшонами, в глубине которых сверкали красные очи, они, с оружием наперевес, вершили жатву над остатками Рубиновой Тьмы, а кое–где и над стражами Порхающей Ночи – это Сильвана, Лавиль, Клейд и Хеймель, под покровом мари, выполняли то, что предписала им Амалия Рихтер. Прижимая неприятелей в подворотнях, и загоняя их в тупики и проулки, вампиры Ночного Дозора не оставляли им никакого шанса на спасение. Короткие вскрики и сразу тишина. В вышине тоже происходило сражение. По осеннему небу с явным намеком на дождь, порхали летучие мыши. Они впивались друг в друга острыми зубами, отгрызали крылья и уши, рвали животы лапами. Погибая, вампиры–мыши, с писком падали на крыши домов, широкие балконы или прямо на мостовую – некоторые из них при этом принимали вновь человеческий облик. Выглядело это жутко.
Наша компания дошла до площади, находящейся в кольце осанистых, древних особняков. Сейчас сюда стекались венценосные Ночного Дозора. Я стал пересчитывать вампиров – один десяток, два, четыре… Нет, сбился. В этой дымке ничего толком не разберешь. В центре Дол–Мирды, а это была, несомненно, она, промеж трех фонтанов из черного базальта, синхронно изливающих в свои чаши студеную воду, высился подиум – на него–то и поднялась Амалия Рихтер.
Уже некоторое время, меня тошнило и мутило, мышцы ног невыносимо зудели, а желудок сводило болезненной судорогой. Укрывшись за спиной Малыша Брюма, я сделал глоток Бодроса – а–а–ах. Нормально! Ко мне сразу же вернулись силы, и взбодрился дух!
Экзарха ночи встретили восторженными возгласами – ее любили, в нее верили (в то, что она обязательно выберется из гроба), ей почти поклонялись. Я и сам, топтавшийся возле Амалии Рихтер ближе всех, почти физически ощущал ауру ее лидерства.
– Зачастую мнимую покорность воспринимают, как слабость. Но где правит сила, там же обитает и глупость. Недальновидность – сестра глупости – худший порок, и мудрый прекрасно знает это. Вальгард мертв, а я – жива, и снова стою среди вас. И то, есть отражение сущности – Зинат Альфадах раболепствует перед отбросами Блюдера, а Арт Паури вновь обрел свою свободу. Потому что к тому пришло время. Потому что я так решила. Теперь черед Лившихтмаха. Ночной Дозор, самый благородный из всех ковенов, поможет Чистой Крови сбросить с себя саван страха. Ночной Дозор помнит старые обеты и клятвы. С нашей помощью на трон Лившихтмаха сядет его законный наследник – Аврора Вайнхебер.
Выдержав секундную паузу, Амалия Рихтер, произнесла почти по слогам:
– Во имя чести, справедливости и благоденствия всей Вестмарки.
Услышав единодушные возгласы одобрения, Амалия Рихтер спрыгнула с подиума и подошла к одному из фонтанов. Надавив куда–то на его основание, она спровоцировала движение плит у одной, казалось бы, монолитной стены дома. В открывшемся проеме зиял ход, уводящий куда–то в подземелье.
Становясь у проема, Амалия Рихтер сказала:
– План таков. В Лившихтмахе мы разделимся. Половина из вас идет со мной в Тотенхофер – цитадель Чистой Крови, Биёнд, это твоя. А вторая половина, твоя, Лейбниц, растекается по укреплениям, беря под контроль посты. Рубиновая Тьма хоть и многочисленна, но труслива. Прослышав обо мне и Авроре, она кинется наутек в две стороны – наружу, в Зинат Альфадах и в укрепления Сальверского храма. Из храма жрецам уже не будет выхода – это мышеловка. Ей займется арьергард Лавиля, или я, но чуть позже. В остальном, так статься, помогут жители Лившихтмаха. Мы идем за Вайницем. Как только он будет у нас – все закончится. Слышали?
– Да! – ответил хор голосов.
– Ни в коем разе не дайте ему улизнуть!
– Да, экзарх! – вновь повторили вампиры Ночного Дозора.
Амалия Рихтер неожиданно улыбнулась мне.
– Я не люблю охоту, но от этой, получу удовольствие. Сегодня мы – соколы, а Вайниц – пугливая дичь. Пошли, Фиалковый рыцарь, пошли, я покажу тебе, каково это, стать врагом Амалии Рихтер…
И было столько смерти в этих, спокойно сказанных словах, что я невольно вздрогнул всем телом.

Глава 13. Сладкая месть, утерянная честь

Проход, который Амалия и Бенедикт некогда прорыли между своими сумрачными городами–твердынями, хоть и не был узким или низким, но идти по нему так же легко и непринуждённо, как скажем, по какой–нибудь галерее Трузда или Зарамзарата, было нельзя. Туннель петлял и изгибался, резко уходил вверх, или наоборот, стелился вглубь окаменелого глинозема. Кое–где на нашем пути подрагивали гроздья колдовского «Света». Блеклые и затаенно помигивающие, они, в основном, попадались на развилках, уводящих дорогу в стылые, увитые корневищами недра.
Сколько вампиров спустилось под базальтовую площадь Дол–Мирды? Таким вопросом я задался не только потому, что желал просчитать (основываясь на чем?) исход предстоящего сражения с прихвостнями Рубиновый Тьмы, но еще и из–за того, что гнетущую тишину, исконную узницу этого лабиринта, нарушали лишь двое – я, шаркая сапогами, и Малыш Брюм, громко бряцая стальными пятками. Я обернулся… Едва рдеющие угольки–точки – глаза, подвергшиеся природной метаморфозе, и способные теперь видеть во тьме, следовали за мной по пятам. Это выглядело одновременно и страшно, и таинственно. Когда ты знаешь, что позади тебя скользит целый сонм древних хищников, за версту чующих биение пульса и теплоту кожи, то твои нервы непроизвольно начинают шалить.
Вампиры – исключительно опасные и коварные создания, наделенные молниеносными рефлексами, завидной живучестью и, что главное, опытом прожитых лет. Мой ученик Грешем – вампир, но кроме него, за минувший год, я встречал и других отпрысков Племени Ночи. Почти все из них хотели меня убить. Зачастую лишь тоненький волосок отделял меня от гибели, и лишь по великой милости Вселенной я все еще жив. Один только Буль Золотобородый чего стоил! Могучий король–вампир, коснеющий под завалами престольного града, иссушенный жаждой крови, едва не погубил меня и моих друзей. Едва… А как будет сейчас? Смогу ли я устоять в битве, которая вот–вот развернётся между самыми сильными отпрысками Тьмы? Венценосные, некоторым из которых, наверное, уже перевалило за тысячи лет, будут сражаться друг с другом, чтобы раз и навсегда изменить облик своей страны, а так статься, что и мира. Нынче Лившихтмах, а завтра Зинат Альфадах и вся Вестмарка. Уникальность момента, я чувствую его.
Амалия Рихтер, возглавляющая отряд, уверенно шагала вперед. Без всяких сомнений несмотря на то, что давно здесь не была, она прекрасно помнила весь маршрут, а также его ловушки, скрытые там, где их, вроде как, и приткнуть–то было негде. Лезвия–растяжки, замаскированные ямы с кольями, секиры, падающие с потолка, или ложные навесы, готовые обрушить вал камней, а также много, много чего другого, пикантного, было припасено тут для незваных гостей. Да, воспользоваться проходом и не остаться в нем навсегда, если бы с нами не шла Амалия, было бы ой, как трудно. Отдельную прелесть туннеля составляли спящие руны «Огня» и «Молнии». Они, едва мерцающие силовыми линиями, по–прежнему несли свой неусыпный караул, подстерегая тех, кто не ведал о них, тех, для кого они стали бы смертельным сюрпризом. Заранее предупрежденные о лукавой преграде, мы перешагивали через нее или обходили стороной ее колдовские силки, прыгали или пригибали головы, благополучно избегая соприкосновения с чем–то мертвящим. Бывало и такое, что Амалия Рихтер резко останавливалась, куда–то нажимала рукой, обезвреживая так ловушку, а затем разворачивалась и возвращалась аж к самому началу развилки, и мы, разумеется, вместе с ней. И потом все топали в совершенно другом направлении. Для себя, находясь в пути, я сделал такой вывод: смерть, угнездившаяся в неприметных углах и нишах, была тут отпрыском двух свойств – исключительной безжалостности и гениального интеллекта. С такими злокозненными, логически подогнанными под манеру движения и виртуозно смастеренными западнями я еще не сталкивался.
Спустя какое–то время мне почудилось, что где–то над нами журчат ручьи бегущей воды. Это что–то должно значить… Немногим погодя, мы, преодолев несколько пролетов, вышли к неожиданно возникшему тупику.
Амалия Рихтер сказала:
– Мы почти у цели. За этой кладкой сточные каналы Лившихтмаха.
– Растянутые, мрачные и невероятно глубокие. Выбраться наружу из них нельзя, но можно только опустится еще ниже. Отец сбрасывал туда гиен, чтобы они рвали друг друга, и пили свою грязную кровь, – сладкоголосо пропела Аврора Вайнхебер, поигрывая Кровопускателем.
– Подвергались ли они какому–либо переустройству, хм, в последние пятьсот–шестьсот лет?
– Нет. Не было такой необходимости, – пожала плечами Аврора Вайнхебер.
– Хорошо, тогда, Лейбниц, как выйдем, сразу иди с отрядом направо. Никуда не сворачивай. Так ты попадешь к шлюзу под аллеей Назбраэля. Аврора говорит, что покинуть сточные каналы невозможно, для гиен – ручаюсь, что это так, а для воинов Ночного Дозора – все будет иначе, тюремщики их встретят с радостью. Рубиновой Тьме нет дела до шлюза, поэтому его, как раньше, так и теперь, зорко охраняют венценосные Чистой Крови. Они поддержат тебя. Поэтому, выбирайся, и делай то, что я тебе велела.
Лейбниц коротко кивнул, и Амалия, смотря на Аврору, продолжила:
– Аллея Назбраэля – это лобное место, под которым вечно текут нечистоты и грызутся опороченные гиены. Лейбниц и те венценосные, кто к нему присоединится из стражей Лившихтмаха обрушится на скот Вайница оттуда. Однако есть еще мы. Я и ты – будущий экзарх Чистой Крови. (Амалия Рихтер растянула губы в улыбке) Понимаешь, Аврора, Бенедикт был осторожен и не посвящал меня во все секреты своего города. Но с тобой, с любимой дочерью, он наверняка вел себя иначе. Более откровенно.
– Да, я понимаю, к чему ты клонишь. Открыть венценосным другого ковена то, как украдкой пробраться в Тотенхофер… Даже если бы шея Бенедикта лежала на плахе – он бы смолчал, – медленно промолвила Аврора Вайнхебер, косясь на тупик. – Однако отец мертв, и обстоятельства складываются так, что выбора у меня нет. Из канализации имеется прямой путь в твердыню. Я проведу нас им.
– Я так и думала. Тогда мы идем за тобой, – одобрила экзарх ночи, вынимая из ножен волнистый меч. – Только вот еще, Смотровые площадки…
Аврора дотронулась до ониксового браслета на запястье. Он был невыразительный, без всяких украшений.   
– Будут отключены.
– Отлично! – просияла Амалия Рихтер.
Она подула на стену, и на ней проявился дотоле невидимый рычажок. Когда экзарх опустила его к низу, камни перед нами, заворачиваясь по спирали, разъехались в сторону, образовав так неширокий проем. Я зарядил Лик Эбенового Ужаса «Огненным Вихрем», а Фридлейф, лишенная всех стрел, вытащила из ножен Филириниль и кинжал. Что до Малыша Брюма, то он и так всегда был готов настучать кому–нибудь Колотушкой по кукушке.
Теперь первой, подняв арбалет на уровень груди, пошла Аврора Вайнхебер. Разумеется, она, знающая каждую пядь Лившихтмаха, и в том числе и его своеобразную тюрьму, сразу сориентировалась, куда нас надо вести, чтобы из–под полы проникнуть в резиденцию Чистой Крови.
Лейбниц, уведя с собой вереницу вампиров, покинул нас почти сразу. Сможет ли он выполнить задание Амалии Рихтер? Увидим, как карты лягут.
Утроба канализации, расстелившаяся перед нами десятками входов–свищей, зачастую шумела водными потоками. Они с натугой пробивались сквозь чернильные решетки стоков, а потом, распавшись на неровные струи, сбрасывались куда–то вниз, в пропасти и обрывы. Оступись, и тоже полетишь разведывать, как там почивает Назбраэль в треклятой Бездне. Сидит ли Он, скучая, подперев щеку, на Своем безобразном Троне Праха или с аппетитом кушает овсяную кашу, почитывая новостную газету Мира Тьмы? Ммм, даже знать не хочу! Что интересно, вопреки отсутствию колдовского освещения, темно здесь не было. То тут, то там из высоких сводов через малюсенькие дырочки проникал свет. Амалия Рихтер, ступающая рядом со мной, увидев, наверное, мое задумчивое лицо, промолвила:
– Слово «гиена» для Чистой Крови является нарицательным. Как тавро, оно клеймит тех вампиров, которые, не осознав сути своего бытия, поставили звериные инстинкты нашего вида выше здравомыслия и нравственности…
– Нравственности?! – не поверила своим заостренным ушам Фридлейф Аторэ.
– Честь. Нравственность. Безупречность. Это девиз моего Дома, – подтвердила Аврора Вайнхебер, вздергивая подбородок вверх. – Запомни его, альв!
– А может мне еще всю твою родословную выучить?!
– Зубрить придется всего два имени. Мое и отца…
– … Однако венценосные Лившихтмаха никогда не строили иллюзий о том, какими способностями могут обладать те или иные гиены. Многие чистокровные умеют превращаться в летучих мышей. Некоторым гиенам это тоже по силам. Но тут, как ты мог заметить, Калеб, в потолке есть щели, через которые просачивается свет…
Аврора Вайнхебер, резко вскинув арбалет, спустила курок. Темный силуэт, дотоле хамелеоном сливающийся с истрескавшейся кладкой, громко взвизгнул, а потом мешком бухнулся в непроглядную хмарь, принимающую в себя толщу маслянистого водотока. Тут же последовал новый выстрел. Звездопад щелкнул, вставляя в затвор еще один арбалетный болт, и опять спуск курка. Продемонстрировав мастерство высшего уровня, Аврора Вайнхебер, точными попаданиями в голову, уложила наземь еще двух вампиров. Безусловно предвидевшая засаду, Амалия Рихтер, оставив без внимания распластавшийся подле нее труп, продолжила говорить:
 – … На самом деле это не щели, но полноценные Смотровые площадки, на них венценосные Чистой Крови, в свое удовольствие, наблюдают за тем, как гиены рвут себе глотки…
– А почему они… – было заикнулся я, но меня прервала Амалия Рихтер. Она стремительно вытянула руку с мечом, перерубив так какого–то замаскированного кровососа. Пока он, заливаясь горячей кровью, падал на колени, на нас навалилось еще семеро его дружков. Одного пришиб арбалетный болт Авроры, двух других Колотушка Брюма и Филириниль Фридлейф. С остальными разделалась Амалия Рихтер. Как это было; Экзарх ночи одномоментно прогнулась, латным локтем заслонив меня от кинжального укола – «бзззц», сказала сталь, покарябав по угольному доспеху, а не по моему горлу! Вместе с тем, лезвие ее меча, живущее как бы само по себе, отклонилось в сторону, перерубив так одну глотку, потом со свистом направилось вбок, разрезав так вторую глотку, и, совершив едва уловимый взмах, разделила на две равные половины того мерзавца, что изначально собирался меня прикончить. Секунда… Вражеский кинжал цапнул пустоту. Колено Амалии Рихтер ударилось в живот вампира, а когда тот согнулся, ее кулак сломал ему хребет.  И все это на одном дыхании! Я только было выставил перед собой Лик Эбенового Ужаса, чтобы изжарить какого–нибудь вампира, а уже все и закончилось! Ба–а–а! Ну и ладно приберегу заклинание на потом!
Сзади нас венценосные Ночного Дозора так же справились с теми, кто имел глупость потягаться с ними в военной сноровке. Хотя, как понимаю, убитые были и на нашей стороне тоже.
– Видимо нас решили проверить на прочность, – изрекла Фридлейф Аторэ, окидывая взором навеки уснувших вампиров.
– Гиены часто набрасываются стаей. Но от смерти это их все равно не спасает, – хмыкнула Аврора Вайнхебер. – Больше они нас не потревожат.
– Да пусть хоть все идут! Я их всех уложу! За Отца Ураха и за отца Аску! – рыкнул Малыш Брюм, грозно раздувая ноздри.
– Спасибо, – выдохнул я, поднимая глаза на Амалию Рихтер.
Проигнорировав мою благодарность, Амалия Рихтер повела свой рассказ дальше:
… – Почему гиены не могут стать летучими мышками и выпорхнуть наружу? Хороший вопрос, Калеб. Все дело в том, что сточные каналы Лившихтмаха зачарованы. Бенедикт наложил колдовской запрет на любые трансформации.
– Эти ваши Смотровые площадки, где–то в вышине. С них разве увидишь, что тут творится? В этой темени, – буркнула Фридлейф, тоже, конечно, слушающая Амалию Рихтер.
– Аллея Назбраэля что–то вроде дивного сада с особыми зеркалами. Их стекла, пронзая сумрак волшебным светом, выискивают грызущихся в каналах гиен. Но зеркалами можно еще и управлять самому, как хочется. Все видно, как на ладони, – с гордостью ответила Аврора Вайнхебер.
– Поразительно и ужасно! – дал свою оценку я.
– Так нас сейчас видно?! Как мы тут идем?! – взбудоражилась Фридлейф. 
– Нет. Ныне Смотровые площадки не функционируют. Свет от них есть, но сами зеркала померкли, – встряхнув руку с браслетом, обронила Аврора Вайнхебер.
– Бенедикт знал толк в том, как можно порадовать своих подопечных, и как запугать врагов. Мы с Вальгардом всегда уважали его смекалку, – сказала Амалия Рихтер, сощуривая глаза на браслет Авроры.
– А я уважаю своих братьев! Их и свою Колотушку! – гаркнул Малыш Брюм.
Экзарх ночи рассмеялась:
– Избирательность – это хорошее качество. Многим чистокровным не мешало бы поучиться у тебя мудрости.
– Отец Аска! Отец Урах! Братья и Колотушка! – вновь грянул рыцарь–плютеранец.
– А ты мог бы мне пригодиться, – растянуто, как бы сама себе, сказала Амалия Рихтер, на ходу осмотрев внушительную фигуру Малыша Брюма.
– Даже не вздумай! – ощерилась Фридлейф Аторэ.
– Пожалуйста, нет! – воскликнул я.
– Ладно, ладно. Прямо в один голос. Пусть ваш друг и дальше путешествует с вами. Матерью он меня все равно называть не станет, а отцом я быть не хочу, – миролюбиво рассмеялась Амалия Рихтер.
– Чего? Ты мне не отец! – не понял Малыш–Брюм.
– Мы пришли, – сообщила нам Аврора Вайнхебер.
– Куда? – потеряв интерес к прошлому диалогу, спросил Малыш Брюм.
– Куда надо.
Мы, поборов всех более–менее отважных гиен канализации, дошли до естественной каверны, в которой, раскинув свои воды, нашло прибежище подземное озеро. Неохватное взором, бездвижное и глянцевитое, оно загадочно фосфоресцировало и помигивало случайными вспышками света. Скорее всего, где–то там, под грунтом, протекают какие–то уникальные химические реакции, и от их воздействия здесь так все блестит. Иногда в озеро со сталактитов падали капли конденсата, и тогда его потревоженная гладь отзывалась калейдоскопом цветовых кругов. Выглядело это потрясающе красиво! Однако, вопреки всему этому радужному шарму, устраивать заплывы – душа у меня не лежала. Я мигом вспомнил, как вместе с Грешемом, Эмилией, Серэнити, Дурнбадом, Снурфом и Мурчиком–Огурчиком плыл по затопленным шахтам Трузда. Тогда мы намеревались добраться до тачанок, чтобы на них пересечь все Железные Горы и, возможно, доехать аж до самого Яварха, возведенного гномами стародавних эпох напротив Пика Весны, который потом Эмириус Клайн прославила, как Пик Смерти. До Яварха мы успешно домчались, да, но до этого едва не утонули в реке Алмазнице и чуть не стали обедом для прожорливого полчища гигантских тараканов, которые с комфортом обитали в заброшенных и мрачных штольнях клана Караз. Короче, то еще приключение было.
Пока я без всякого воодушевления настраивал себя на то, что сейчас наверняка придется намочить королевскую мантию, выданную мне в Гор–Архонии, и бултыхаться куда–то вглубь всей этой озерной лучезарности, Аврора Вайнхебер, уже зайдя по пояс в воду, сосредоточенно ощупывала бугристую стену неподалеку от здоровенного, что твой дуб, кривобокого сталагната. Вдруг внутри сталагната что–то скрипнуло и Аврора, удовлетворенно улыбнувшись, отошла назад на пару шагов. Далее произошло следующее; Сталагнат треснул поперек основы и раздвинулся, по кругу выдавив всю воду перед собой. Потом его верхушка отделилась и съехала в сторону. И то не сталагнат уже перед нами был, но нечто напоминающее колодец, но только без крышки – закинь ногу и вот ты в нем. Ага, а там, в этом желобе, лестница! Вот она – потаенная дорога в Тотенхофер! Аврора Вайнхебер подтянулась, а затем, спрыгнув на лестницу, мелодично скомандовала:
– За мной!
Ну, так мне нравится! Так–то жить можно! Нормально! Обойдемся без заклинания «Жидкого Дыхания» (кстати, не только энергетически затратного, но и мерзкого по ощущениям – когда его применяешь, надо вдохнуть ртом воду, и при этом кажется, что ты вот–вот захлебнешься) и преодолений озерных прерий! Предусмотрительно стянув с себя сапоги (а зачем потом в мокрых шкандыбать? Когда они еще высохнут?), я отправился на зов Авроры. Вуаля, прыг–скок, и я уже рядом с ней, а–а–а–а–а… Я оступился и едва не бабахнулся вниз! Но вампир, стоящая на пару порожков ниже, в последний момент поймала меня, широко расставив руки. Так я оказался в объятиях Авроры Вайнхебер – мой нос ткнулся в копну гагатовых волос, а шею обдало горячее дыхание. Ее коснулось что–то острое…
– Я же сказала, что ты мне понравился.
Мою грудину сжали в стальные тиски. Венценосные обладают огромной силой – вырваться из их силков почти нереально. Даже старейшина войны Дурнбад, самый удалой гном Будугая, только кое–как смог одолеть Грешема в кулачном состязании – на спор прижать его руку к столу. А ведь Грешем тогда был в обличии человека, под влиянием оборотного зелья, и не располагал всей полнотой природной мощи. Что уж говорить сейчас про меня, обласканного вниманием такой хрупкой по виду, но не по своей сути, Авроры Вайнхебер?
– Но, кх… я не желаю, кх.. быть вампиром, – прохрипел я, испугавшись внезапной чести, быть принятым в ковен Чистой Крови. А еще мне стало трудно дышать.
– А я думаешь, хотела? – едва слышно прошептала Аврора Вайнхебер мне на ухо.
– Кх… это…кх.. другое…
– То же самое.
– Я…кх… что ты от меня… кх…
Аврора отстранилась, насупилась, после чего, глядя на меня своими выразительными сиреневыми глазами озадаченно промолвила:
– Я еще не решила для себя, что все это значит. Со мной такое впервые…
– Отпусти его, вампир, или, клянусь Сирвиллой, решить для себя ты уже никогда и ничего не сможешь! – прогремел голос Фридлейф Аторэ.
– Если бы не я, то твой драгоценный Фиалковый рыцарь сломал бы себе шею, – грудным голосом сообщила ей Аврора Вайнхебер, убирая с моей спины руки.
– Это так? – недоверчиво спросила Фридлейф. Она ухватила меня под локоть и притянула к себе.
– Да, – подтвердил я, потерев онемевший бок. – Я очень признателен тебе… Аврора. И, конечно, тебе, Фридлейф, за защиту. Да! Всем признателен…
– Ага, я так и поверила! – фыркнула Фридлейф.
– Мы еще обязательно поговорим о твоей признательности. Дай только с делами покончить, – пообещала мне Аврора Вайнхебер, взводя большим пальцем Звездопад. Она выпрямилась, вздернула носик и, не оборачиваясь, зашагала во тьму спуска. За ней, потеснив меня и Фридлейф, прошмыгнуло несколько вампиров Ночного Дозора, а за ними потопал загипнотизированный Малыш Брюм.
– Тебе ничего не светит! – крикнула ей в спину Фридлейф Аторэ.
– Понимаю, ты смущен. Однако вот как это бывает? Кольнет что–то внутри тебя и все. И пусть он смертный, тощий, мечтательный и порой занудный. Ты же занудный? А вот все равно уже. Он и никто больше. Обольщает всем этим, и сердце затмевает разум, – весело сказала Амалия Рихтер, как по волшебству оказавшаяся сзади меня.
– Некоторые друзья считают меня слегка нудным, но это, скорее, от того, что мне свойственно над чем–то размышлять или искать ответы на какие–нибудь спорные, окруженные тайной и мистикой, вопросы.
Экзарх ночи заинтригованно вскинула бровь.
– А?
– Эм, еще я люблю разгадывать сложные загадки и шарады, а потом обсуждать их, ну с теми же моими друзьями. Впрочем, возвращаясь к нудности, в изложении фактов, вот да, я бываю суховат. Кое–кого это раздражает. Да, хм, но многие люди, положившие душу на науку, иногда наводят, что говорится, тоску зеленую. Я это признаю, – натягивая сапоги, отозвался я.
– Тут речь не о твоей заумности, – закатывая глаза, проворчала Фридлейф.
– А о чем? – заинтересовался я.
– Ты уверен, что ты умеешь думать над какими–то загадками? Да? Ладно. Тогда подумай над тем, что все это значит. Ответ может тебя поразить, – расхохоталась Амалия Рихтер.
– Миледи?
– Даже суккубу было сложно объяснить ему, что ей от него нужно.
– Это правда? – то ли у меня, то ли у Фридлейф, осведомилась Амалия Рихтер.
– А при чем тут вообще Сол’Фимитриэль? У нас с ней была общая работа, и все. Она завершена, – нахмурился я.
– Суккубу пришлось сказать, что она хочет выйти за него «замуж». Суккубу! Замуж! Так что «эта» пусть даже не пытается, – произнесла Фридлейф Аторэ, отправляясь следом за Брюмом.
– Да о чем хоть вы все? – слегка раздражаясь, спросил я, также зашагав по ступенькам.
– Ну, так и что? Ты дал согласие жениться на суккубе? – вопросом на вопрос ответила Амалия Рихтер, пуская Биёнда и еще пару вампиров вперед себя. Несмотря на то, что вот–вот должен был грянуть бой с Вайницем, словесный каламбур ее явно забавлял.
– Нет, таких обещаний я пока еще никому не давал. В том числе и суккубу, – краснея, промолвил я. Мне живо припомнилась Эмилия. Вот ей бы я такое пообещал.
– Ну, ты и странный, конечно, даже по меркам колдунов. Наверное, этим и привлекаешь, – с ноткой теплоты, хмыкнула Амалия Рихтер. – Хотя… может, ты прикидываешься?
– Прикидываюсь? В чем?
– Да нет. Ты такой и есть, – опять рассмеялась Амалия Рихтер. – Аврору ждет непростая задача, если она все же решит, что так надо. Но справиться ли? Даже я тут предсказать не могу.
– Еще бы! Заменить в Лившихтмахе Бенедикта Вайнхебера будет сложно, – кивнул я. – Но у нее точно получится!
– Пожелаем же ей этого, – скрепила Амалия Рихтер, вновь вынимая из ножен волнистый меч.
Сход по лестнице был недолгим. Мы снизошли пару витков, а затем направились по относительно прямому коридору, который минут через двадцать тридцать вывел нас к… прикованному к кандалам скелету. Место вокруг было немного, и все в нетерпении жались плечами друг к другу. Заприметив за спинами вампиров Амалию Рихтер, Аврора сказала:
– За этой стенкой размещен особый каземат Тотенхофера. Для лордов. При мне он был пустой. Если в тюремных клетках сейчас кто–нибудь будет – отпирайте их. Узники каземата, загремели в него при Вайнице. Это значит, что они были преданы моему отцу, а значит, верны и мне. Не медлим. Наше главное преимущество – внезапность.
Аврора скривила красивое личико.
– Я знаю Вайница. Он гадкий предатель, да, но не трус и не раз доказывал это. Вайниц не сбежит. Поединки всегда были его страстью.
– Постарайтесь его не убивать, оставить мне. Он нужен для дачи показаний. Хотя, рисковать тоже не надо. Если будет стоять выбор он или вы – бейте без всяких сомнений. А я уж что–нибудь придумаю, – добавила Амалия Рихтер. Следом, обращаясь к Авроре Вайнхебер, она отчеканила:
– Ночной Дозор готов достать тебе трон экзарха!
– Во имя Тьмы!
Аврора Вайнхебер наклонила череп скелета вниз, и стена, осыпаясь пылью, плавно отъехала в полую нишу. Сразу щелкнул курок Звездопада. Арбалетный болт, продырявив носоглотку, прибил тюремщика Рубиновой Крови. Вот он стоял, а вот он уже распластался звездой. Второго, безмятежно сидящего на кресле кровососа, навеки успокоил еще один арбалетный болт. Это всё я увидел поверх голов, толпящихся передо мной вампиров. Когда я, наконец, смог попасть в полутемное помещение, то все прихвостни Рубиновой Крови, несущие тут караул, уже были мертвы. В точащихся влагой каменных плитах, по кругу, были вмурованы клетки и в этих клетках томились вампиры Чистой Крови. Грязные и понурые, лорды Лившихтмаха, узрев Аврору Вайнхебер, встрепенулись и радостно загомонили. Однако почти сразу на казематы вновь снизошла тишина. Это Аврора, прижав палец к губам, повернулась на пятках вокруг себя. Звякали засовы – Чистая Кровь, получая долгожданную и уже нечаянную свободу, растекалась по подземелью Тотенхофера. В чуткие уши влился полушепот направляющих указаний – в тайные арсеналы, затем блокировать все выходы и входы. Ярость, отпечатанная на лицах вампиров–узников, обещала только одно – сегодня Рубиновая Кровь коротает в Лившихтмахе свой последний день.
Аврора Вайнхебер, приблизившись к одной из дверей и настежь открыв ее, изрекла:
– Смерть гиенам!
После этого Аврора Вайнхебер понеслась вверх по лестничному маршу. За ней, как тень ломанулась Амалия Рихтер, а потом уже и все остальные. Я, Фридлейф и Брюм постарались не отставать. Раз порожек, десять, двадцать, вскрик – через несколько секунд сверху, словно мячик, весело запрыгала отрубленная голова. Оставляя за собой кровавые следы, она миновала меня и с противным чавкающим звуком покатилась дальше вниз, к тюремным камерам. Еще два крика и еще два трупа Рубиновой Тьмы. Лестница вывела нас на этаж замка. Широкий чертог, вмещающий в себя многочисленные стойки с оружием и броней, имел ответвления комнаты – тренировочные площадки с манекенами и мишенями для луков и арбалетов. Ранее здесь оттачивали искусство боя воины Чистой Крови, а ныне же этим занимались холуи Вайница. Понимая, что его не пожалеют, неприятель решил биться до конца. Бой разгорелся не на шутку. Традиционно, прежде чем пустить в ход Кровопускатель, Аврора пару раз щелкнула затвором Звездопада. В яблочко! Клин из пятнадцати вампиров Ночного Дозора, сразу вырвавшихся вперед, рассек оборону Рубиновой Тьмы на несколько небольших групп. Биёнд, возглавлявший отчаянных смельчаков, чтобы помочь Малышу Брюму, наседающему на трех шипящих вампиров, попытался обойти их с тыла, но нарвался на засаду – его голову из–за угла пронзил острый клюв кувалды. Если до этого мига, казалось бы, что Амалию Рихтер ничего не может вывести из себя, то смерть ее верного воина сорвала с нее маску невозмутимости. Оскалив клыки, она ударила мечом по плечу вампира – так отомстив за Биёнда (его убийца потерял и ногу, и руку разом!). После этого, схватив другого вампира за горло, Амалия Рихтер подняла его и насадила на пятерку копий, торчащих из металлической корзины.
– Передай от меня привет своему другу, – брезгливо промолвила Амалия Рихтер, ломая шею и без того уже мертвого вампира.
Три венценосных Ночного Дозора пали под напалмом магии. Однако колдун Рубиновой Тьмы прожил немногим дольше – Колотушка Брюма смела его с пути, как соломенную куклу. По доспеху рыцаря–плютеранца тяпнул черный дротик, а потом еще один умертвил вампира из Чистой Крови – по нам вели стрельбу с неприметных балконов! А между тем Фридлейф Аторэ, оборвав пару жизней Филиринилем, раздобыла себе колчан со стрелами. Присев за бочкой, она, быстро натягивая и отпуская тетиву лука, теперь соперничала в меткости с Авророй Вайнхебер. Как по мне, так они обе профессионалки первого разряда! Идут ноздря в ноздрю! Ну, у Авроры может арбалет только чуть быстрее стреляет и только.
Сконцентрировавшись, я пустил гулять по балконам «Цепную Молнию». Бах! Бах! Бах! Вспышка–рикошет от балюстрады и еще один бах! С потолка на нас посыпался горячий пепел врагов, и то была моя заслуга! Не давая себе отдохнуть, я вновь зачинил то же самое колдовство. Лик Эбенового Ужаса ослепительно мигнул. Однако мое заклинание, чуть не погубило и меня, и моих союзников. Наткнувшись на магическое «Зеркало–Щит» антропоманта, оно отскочило обратно и лишь по великой удаче, разбив окно за моей спиной, вылетело в утро начинающегося дня. Антропомант вскинул жезл, намереваясь состряпать новое волшебство, но застрявшая во лбу стрела, пущенная Фридлейф Аторэ, перечеркнула все его гнусные планы. Антропомант обиженно вздохнул, обмяк и свалился за перила балкона.
– Одним мерзавцем меньше! – выдохнула эльфийка, вновь прицеливаясь. Пиу! И еще один вампир попрощался со своей жизнью.
Каймен, пропустив коварный удар сбоку, завалился с дыркой в затылке. От Авроры Вайнхебер его отделял всего один шаг! Вжмух! Булава, упокоившая Каймена, вывалилась из ослабевших рук – Кровопускатель с глухим стуком сломал ребра незадачливого вампира. Движение–ветер… Аврора Вайнхебер сцапала перчаткой слюнявую пасть кровососа… хрясь… Это оторванная челюсть попрощалась со своим старым местом обитания… Сверкнул Кровопускатель, жалуя очередному вампиру аудиенцию у Назбраэля.
А там, уже у самых северных дверей, Амалия Рихтер, сняв со стены красивейший щит с геральдикой Чистой Крови (утонченная роза, обвиваемая змеей) как таран влетела в скопище антропомантов Рубиновой Тьмы. Нокаутировав двух кровососов ударом щита, экзарх ночи закрутилась, как юла. Ее странный меч, словно ураган, прошелся по стоящим вокруг нее вампирам – и все они сразу же погибли. Чутье повело руку Амалии Рихтер влево. Щит, который она держала, своим заточенным ободком разрезал яремную вену выпрыгнувшего вампира…
Шмурх! Ой! Прямо перед носом у меня взорвался фонтан крови! Это Колотушка Брюма помогла мне избежать стального туше!
– Да пожрет тебя Назбраэль, падаль! – пожелал издыхающему вампиру Малыш Брюм.
Несомненно, что бойня, устроенная нами на этаже, не могла ни остаться не замеченной другими обитателями Тотенхофера. Когда мы с победой покинули этаж, оставив за собой горы мертвецом, то весь замок уже полыхал огнем сражения. Антропоманты Рубиновой Тьмы бились с Чистой Кровью (с теми, кто изначально не верил в то, что Аврора предательница ковена) и с Ночным Дозором. Где–то снаружи мрачно и натужно бил колокол.
Числом в тридцать сорок воинов (часть из них обернулась летучими мышами), мы, ведомые Авророй Вайнхебер, неукоснительно пробивались к центру замка. Это было сложно даже с тем учетом, что с нами шла сама Амалия Рихтер – несокрушимая и могучая повелительница Тьмы. Повсеместно нас встречали арбалетные залпы, ядовитые дротики, магические напалмы и, разумеется, клинки. Антропоманты Аспида–Хаттона все еще надеялись выстоять и перетянуть одеяло удачи на себя. Их было много и надо признать, что в один момент это им почти удалось. Нам подстроили опасную ловушку. Дождавшись, когда наш отряд зайдет в крохотную комнату, служащую перемычкой между анфиладами, клевреты Рубиновой Тьмы, укрывающиеся в неприметных нишах, резко выскочили и закрыли за нами двери. И сразу же наверху что–то ухнуло. Потолок затрещал и всей громадой обрушился вниз. Вот если бы не Амалия Рихтер, то всем бы нам и каюк. Но она была с нами! Экзарх ночи среагировала мгновенно. Воздев щит ввысь, она произнесла слово Мощи – уникальный магический приказ, скорее всего, основанный на ее личной связи с Аспидом–Хаттоном. Над нами как бы расцвел исполинский бутон розы. Приняв своими лепестками глыбы камня, роза закрылась, а потом, направляемая щитом Амалии Рихтер, бабахнулась о запертую дверь. Оглушительный грохот! Куска комнаты теперь, как и не бывало! За дырой неровного проема различались бездвижные тела антропомантов, пришибленные взрывной волной! На нашу компанию тоже булыжников досталось, но это уже мелочи! Неожидающие того, что мы выживем в лукавой западне, вампиры Рубиновой Тьмы, не попавшие под зубодробительную ворожбу Амалии Рихтер, тут же дали от нас драпу. Вот сколько их побежало, вот ровно столько же их и не добежало, куда они там хотели. Звездопад, арбалеты Ночного Дозора и Чистой Крови, а также лук Фридлейф Аторэ истыкали спины злопыхателей, словно подушечки для игл.
Так, теперь туда и опять на лестницу…
Преодолев еще пару пролетов и соединившись с тремя десятками вампиров из ковена Чистой Крови, мы на всех парах ворвались в просторный и очень богато отделанный покой Тотенхофера. Роскошная громоздкая мебель сейчас была сдвинута к стенкам – ее намеревались использовать, как укрытие для стрельбы. Широкий ковер, расшитый змеями и розами, тянулся от рамы массивных дверей до внушительного вида трона, у которого стоял могучий кровосос в черном доспехе. У вампира имелся здоровенный иззубренный топор и щит. Вайниц, а это был он, точить лясы с нами не собирался. Это только в книжках злодеи вначале долго беседуют с героем, объясняя ему свои жуткие поступки, а уже только потом любезно приглашают его на поединок. В жизни всё не так. Вайниц хрипло заорал, отдавая приказ стрелять. Печально, но факт, первый арбалетный залп антропомантов скосил много наших вампиров. Влад и Кайверц, бесстрашно укрыв собою Амалию Рихтер, повалились на мраморные плиты. Рядом со мной захрипела Анна, судорожно схватившаяся пальцами за грудь – теперь в ней торчал арбалетный болт. Может еще выживет… Щелчки – это вновь взводятся арбалеты. Но выстрелить повторно, им уже было не суждено. Аврора надавила на свой ониксовый браслет. Ее сакральные прикосновения пробудили от сна горгулий, в разных позах застывших на пьедесталах. Если ранее антропоманты Рубиновой Тьмы думали, что это просто статуи, установленные Бенедиктом Вайнхебером здесь для антуража, то теперь они с диким визгом познавали кошмарную истину – настоящее предназначение этих уродливых каменных монстров, уничтожать врагов Чистой Крови.
Выудив этого джокера из рукава, Аврора Вайнхебер потрясла Вайница до глубины души. Он–то считал, что знает все секреты своего ковена! Да как бы не так! Я не был знаком с Бенедиктом лично (как хорошо!), но побьюсь об заклад, что если он кому и доверял в этом мире, то только своей дочери, ныне продемонстрировавшей нам силу наследницы Лившихтмаха.
Пока горгульи, Ночной Дозор и Чистая Кровь плодили хаос в рядах противника, Аврора Вайнхебер и Амалия Рихтер вместе двинулись к Вайницу. И, как и предсказывала Аврора, он, хоть и побелел словно снег, действительно не струсил.
Воздев над головой топор, Вайниц проорал:
– Ну, мочалки, кто из вас хочет потанцевать!
– Приглашаешь? – с холодной улыбкой спросила Амалия Рихтер. Переглянувшись с Авророй, она остановилась. Я, наблюдая эту картину с близкого расстояния, понял, почему экзарх ночи не пошла дальше. Амалия Рихтер могла скрутить Вайница в бараний рог, но из благородства отдала этот поединок Авроре. Так Вайнхебер сможет отомстить за отца, уняв свою всепожирающую тягу к возмездию, и завоевать авторитет в Чистой Крови. Впрочем, если Аврора начнет проигрывать Вайницу, то, однозначно, что уж тогда Амалия не станет стоять в стороне. Она просто поломает его и все, превратит в мешок кровавых костей. У меня на этот счет нет сомнений, я уже достаточно насмотрелся на то, что Амалия Рихтер учиняет с теми, кто ей не мил.
– Да! Я с удовольствие раскрою твой гнилой череп!
– Ты – мой! – прорычала Аврора Вайнхебер, низвергая Кровопускатель на Вайница.
– Нет! Это ты – моя!
Вампир ловко увернулся и контратаковал топором из–за плеча. Его смертоносный ответ был подобен вихрю, но Аврора оказалась быстрее, и потому топор лишь подровнял кончики гагатовых волос, оставив голову их обладательницы на прежнем месте. Тычок Кровопускателем снизу! Успешно заблокировав его щитом, Вайниц подался вперед, собираясь нанести свой удар. Вжух! Вжух! Вжух! Топор рассекал воздух перед носом Авроры Вайнхебер. Вайниц, выросший выше меня на добрый фут (а я сам не низкий парень), возвышался над Авророй словно титан, и его рост пока играл ему на руку. Авроре приходилось маневрировать и изворачиваться, чтобы не попасть под лезвие его топора.
– Бегай, малявка! Тебя это не спасет! – засмеялся Вайниц все, больше чувствуя свою власть над ситуацией.
– Тявкай, пока можешь!
Аврора Вайнхебер вскочила на стол, сделала кувырок назад и прямо в полете, еще не приземлившись, Кровопускателем сбила с Вайница рогатый шлем. Вампир, держась за кровоточащую бровь, отступил на пару шагов. Не давая Вайницу прийти в себя, Аврора Вайнхебер, обманно взмахнув своим клинком, выстрелила из Звездопада. Вот как бывает, когда с тобой дерется первоклассный стрелок! Арбалетный болт зашел в зазор между латными пластинами наколенника! Вампир–предатель болезненно взревел и врезал Аврору щитом по лицу. Наотмашь. Должно быть это очень больно. Явно оглушенная Аврора Вайнхебер, словно колода, шмякнулась копчиком об лавку. Амалия Рихтер поджала губы. Сама собой ее рука потянулась вытащить меч, однако так и осталась лежать на рукоятке.
В самый последний момент, Аврора Вайнхебер встала, взметнула плащ, заставляя так противника застопориться, а затем рубанула Кровопускателем. Нет, кинжал не смог достигнуть своей цели, его перехватил топор. Вдогонку Вайниц использовал боевое комбо; Щит–вперед, зигзагообразный натиск топора, снова щит, топор сверху из–за левого уха, блок, и топор из–за правого уха, разворот и вновь топорный наскок… Его манера ведения боя напомнила мне другого любителя секир – Великого инквизитора Касиуса Млута по прозвищу Яростный. Что у Вайница, что у берсеркера Касиуса оружейные приемчики примерно одинаковые.
Кстати, тут уместно еще одно наблюдение. Между прочим, всех вампиров Рубиновой Тьмы уже перекромсали и Вайниц с Авророй сейчас бьются последними. Никто из нас не вмешивается в их противостояние. Все молчат, смотрят, и ждут, чем все это закончится.
Кровопускатель подарил щеке Вайница глубокий порез. Вампир чертыхнулся и бессознательно прижал локоть к ране. Такая заминка сыграла с ним злую шутку, помогла приобрести новый арбалетный болт, но уже в другом колене! Всё, Вайниц был обездвижен! Ноги его задрожали. Он был готов рухнуть на пол…
– Что, гиена, больше не хохочешь? Чуешь свою близкую смерть?! – крикнула Аврора Вайнхебер, ударяя пяткой по щиту вампира. Она хотела сшибить его наземь.
 Вайниц, как бывалый воин, и вправду догадывался, что выжить ему может помочь только чудо, поэтому он решил сыграть ва–банк. Отбросив от себя щит и топор, он прыгнул на Аврору Вайнхебер и… поймав, повалился вместе с ней. По залу пробежал гул голосов.
– Впечатать его Колотушкой! Расплющить! Забить! – выразил общее желание (большинства) загипнотизированный Малыш Брюм. Впрочем, Фридлейф Аторэ ратовала за ничью, она подбодрила противников так:
– Давайте! Поубивайте друг друга!
– Не вмешивайтесь! – властно одернула Амалия Рихтер.
Как по мне так вмешаться более чем стоило. Вайниц, стискивая Авроре ребра, давил всей своей массой, и та уже задыхалась. Вопреки запрету Амалии Рихтер, я, не собираясь отдавать Аврору вечно голодной Смерти, стал концентрировать заклинание «Огня»… Дальше было вот что;
– Умри! Умри! – приговаривал Вайниц, дробя могучими мускулами грудь Авроры Вайнхебер. Изнемогая под давлением тисков, Аврора вдруг обмякла и… вот она была, и вот ее уже нет! Не видя иного выхода из положения, Аврора обернулась летучей мышью и так вырвалась из, казалось бы, роковых силков. Пролетев под животом Вайница, она сразу же приняла свой прежний вид. Кровопускатель взметнулся вверх…
– Нет! – крикнула Амалия Рихтер.
За секунду до фатального удара, кинжал изменил траекторию полета, лишив Вайница уха, но не кадыка. Не имея больше сил сопротивляться, Вайниц пополз в сторону, а Аврора уже неспешно пошла за ним.
– Умница! – похвалила Амалия Рихтер.
– Твой отец был еще жив, когда ты бежала из Сальверского храма! – неожиданно просипел Вайниц, улыбаясь кровавым ртом.
– Что?! – опешила Аврора Вайнхебер.
– Да, да! Ты не ослышалась, конфетка, был жив…
Аврора, ухватив Вайница за воротник, стукнула ему по солнечному сплетению. Если бы на вампире не было бы доспеха, то, как пить дать, все его органы сейчас бы превратились в желе.
– Ух…
– Говори!
– Вайнхебер был… неимоверно слаб, но еще дышал… – закашлялся Вайниц. – Блюдер… Он хотел лишь только, чтобы Бенедикта не стало, но я… кх… кх… я придя… не мог не позабавиться с ним… С этим…
– Что ты с ним сделал?! – тряся Вайница взад–вперед, проорала Аврора Вайнхебер.
– Ты помнишь… В Сальверском храме есть жертвенный люк… гиены караулят его и днем и ночь… свежая кровь от жрецов… сладенькое местечко в канализации, и гулкое… Я сбросил его туда… кхм… кх… А потом… потом… Я все слышал… как же он молил гиен его не трогать … умолял оставить в живых… пресмыкался перед ними… скулил, что он экзарх ночи…
– Нет!
– Он унижался перед ними и рыдал!... кх…
– Ты лжец! Лжец!
– А они разорвали его, кх… а потом сожрали… Может даже тряпок не осталось…кх…
Если бы не Амалия Рихтер, то Аврора бы убила Вайница. Экзарх ночи, стоявшая у нее за спиной, вцепилась в руку с Кровопускателем.
– Не ведись у него на поводу. Вайниц просто хочет, чтобы ты его прикончила, – промолвила Амалия Рихтер. – Я знала твоего отца многие тысячелетия и, ручаюсь, что он бы никогда и никого не стал бы ни о чем упрашивать. Особенно гиен.
– Ты права, – кое–как совладав с собой, согласилась Аврора Вайнхебер. Она швырнула Вайница в лапы застывшей неподалёку горгулье. Когда когтистые клешни обняли свою добычу, Аврора ухнула Вайница эфесом Кровопускателя, и тот потерял сознание.
– Тотенхофер возвращен под контроль Чистой Крови, миледи, – проговорил вбежавший в покой вампир Ночного Дозора. Амалия Рихтер, склонившаяся над Анной, удовлетворенно кивнула ему. Спустя миг показались еще вампиры. Один из них, весь располосованный свежими шрамами, приблизился к Авроре Вайнхебер.
– Граф Брендон!
– Вайниц посадил меня в самое глубокое подземелье и пытал, ради собственного удовольствия! А я злил его, говоря, что ты вернешься! И как сердцем чуял! (граф Брендон поглядел на обмякшего Вайница) Когда меня освободили, я сразу занялся тем, что стал выпускать кишки Рубиновой Тьме!
– Я ценю это!
– Главная крыса поймана, и цитадель зачищена, но Лившихтмах еще нет! 
– Твой воин прав, наша работа еще не закончена, – отметила Амалия Рихтер, бережно подкладывая пуфик под затылок раненной Анне. – Ночному Дозору, отправившемуся на выручку Чистой Крови, в Лившихтмахе нынче приходится не сладко. Чтобы избежать лишних потерь, нам надо немедленно спускаться в город.
– И чем быстрее, тем лучше, – поддержала Аврора Вайнхебер.
– Я займусь Сальверским храмом, Лавиль, наверное, уже там, а ты улицами и площадями. Когда в Лившихтмахе с антропомантами будет покончено, мы опять навестим Вайница (Амалия Рихтер указала пальцем на балкон), чтобы он смог рассказать о себе и Блюдере Рови. Я думаю, что когда твой ковен услышит правду о Рубиновой Тьме, то твое имя будет очищено. А там уж я скажу свое слово, как теперь вижу будущее Лившихтмаха. 
– Держи его до моего прихода! Он не должен сбежать! – приказала горгулье, Аврора Вайнхебер. Уродливая каменная зверюга утробно зарычала, а Аврора добавила:
– За мной!
Направляясь к выходу, она уводила с собой всех вампиров Чистой Крови, а также оживших горгулий. Прежде чем присоединится к Авроре, Амалия Рихтер обратилась ко мне и Фридлейф (Брюм, как и раньше ничего не соображал):
– В Арт Паури я могла ручаться, что ваши жизни останутся при вас, но тут, в Лившихтмахе, в ядре чужого ковена, мне будет сложно это сделать. Идет сражение, и оно идет тяжело. Если я что–то не догляжу, то с вами может случится какая–нибудь беда. И не обязательно, что она придет от антропомантов Рубиновой Тьмы. Понимаете? В пищевых предпочтениях жители Лившихтмаха ничем не отличаются от остальной Вестмарки. Не гоблин, не омор, не тролль, а люди и эльфийка. Вы – настоящий деликатес для местной публики.
– Если вампиры не боятся, то пусть попробуют меня сожрать! – сразу же взъерепенилась Фридлейф Аторэ.
– Будь уверена, владычица Зеленого Королевства, и попробуют. По одному и всем скопом.
– Как нам быть? – спросил я.
– Побудьте пока тут. Если получится, то отдохните.  Нам с Авророй надо перешерстить Лившихтмах вдоль и поперек. Сколько на это уйдет времени? Город ветвист и полон секретов, в нем есть, где спрятаться. В лучшем случае, мы возвратимся в Тотенхофер к вечеру, или уже лишь к следующему утру, поэтому пользуйтесь появившейся передышкой.
Амалия Рихтер поманила к себе одного из венценосных.
– Утиний, составь, пожалуйста, компанию нашим гостям.
– Какие будут распоряжения? – сразу же отозвался вампир.
– Двери запереть. Никого не впускать. Никто им не должен навредить (видимо нам и Вайницу). За это отвечаешь своей головой.
– Исполню, миледи.
В окружении воинов Ночного Дозора, экзарх ночи побежала к лестнице, облагороженной прихотливыми перилами. Когда последний венценосный покинул холл, Утиний закрыл створы ворот на причудливый засов. Затянув ремень потуже, он ощупал неглубокий порез на своем бедре. Чтобы остановить кровь, Утиний, болезненно хмурясь, оторвал от шторы кусок материи, а потом обмотал им рану. Удовлетворенный результатом первичного самолечения, вампир шагнул к Вайницу и участливо изрек:
– Волшебство горгульи не дает тебе превратиться в летучую мышь. Хотя у тебя пробиты два колена, да? И ты вряд ли сейчас смог бы улететь. Что скажешь, здоровяк?
– Скоро в Вестмарку явится Аспид–Хаттон, – приоткрывая красные глаза, тихо проговорил Вайниц. Горгулья, обнявшая его лапами, опять превратилась в изваяние (или так только мне показалось). Вайниц словно бы оказался в каменной тюрьме. Шевелиться он кое–как мог, но на этом и всё. По словам Утиния, магия горгульи так же отняла у Вайница способность трансформироваться в летучую мышь, это любопытно.
– Да? А нам–то что? – поинтересовался Утиний.
– Всему настанет конец.
– У? А я–то уж размечтался, что принц Тьмы подарит мне стадо теплокровных и особняк на Траурной улице, – театрально расстроился Утиний.
– А тут все, как всегда, да? Подарок только один – смерть, – хрипло рассмеялась Анна. Потом она болезненно заводила пальцами по груди, из которой все еще торчал арбалетный бол.
– Века идут, а нравы Тьмы не меняются! – хмыкнул Утиний. – И мне это нравится!
– Вас пожрет пламя, и это будет прекрасно, – все так же тихо будто бы сам себе сказал Вайниц.
– Ты нас пугаешь? – прищурился Утиний.
– Нет, не пугаю.
– Когда–нибудь вся Вестмарка скатится в Бездну, – пуская изо рта кровь, фыркнула Анна. – Так уж будет. И что с того?
– Мы все умрем, но ты, пёс, предатель своего ковена, нас немножечко опередишь, – пообещал Утиний, хватая Вайница за длинные волосы.
– Они уже мертвы, только еще не знают об этом, – прокряхтел Вайниц, смотря прямо на меня.
– Блюдер Рови рассказал тебе о приходе Аспида–Хаттона. Вряд ли ты знаешь все детали, но кое–что тебе точно известно, – промолвил я, становясь подле Вайница. – Что заставило тебя пойти у него на поводу?
– Личные мотивы, – устало вздохнул Вайниц. – Я ненавижу всех венценосных.
– Но ты сам вампир! – изумилась Фридлейф Аторэ.
– В том числе и себя.
Я поднял брови.
– Но почему?
– Я тяну своё существование уже столько лет, колдун, сколько ты себе и представить не можешь, и знаю правду о том, насколько мы фальшивые…
– Что? У тебя от возраста крыша с башки уехала? – сквозь спазмы боли, вновь рассмеялась Анна. – Фальшивые говорит, вы только послушайте его!...
– У меня? Крыша? Нет, у меня она на месте, а вот у Амалии ее давно ветер снёс… 
– Проявляй уважение к нашей госпоже! – с перекошенным от гнева лицом заорал Утиний. Чтобы подкрепить свою просьбу действием, он ударил Вайница кулаком по носу. Крап, крап, крап закапала кровь на плиты.
– …кх, прости, прости, кх, сейчас исправлюсь… у великолепной Амалии Рихтер мозгов уже давно нет, а может никогда и не было … Я в отличие от нее знаю то, что она отказывается помнить. То, что венценосные – это фиаско Создателя. Мы кривые и несуразные. Отвратительные и мелкие. Монстры. Мы подвержены животным инстинктам и ничего не можем с этим поделать. Мы сосем кровь, как комары и гнусы, набивая себе брюхо лишь бы не сдохнуть. Так не должно было быть. Амалия Рихтер, король Вальгард Флейт и Бенедикт Вайнхебер – эти трое нас всех обманули… Мы задумывались иными…
– Что ты несешь?! Ты спятил?! – не поверила своим ушам Анна.
– Какими, брат? – равнодушно спросил Малыш Брюм. Рыцарь–плютеранец умастился на трон Бенедикта Вайнхебера и теперь словно владыка Лившихтмаха взирал на нас загипнотизированными глазами–ураганами. А что! Похож! Громадный! Представительный! С Колотушкой! Ну чем не правитель?!
– Совершенными. Отражением божественного могущества, – усмехнулся Вайниц. – Но не вышло. Потому что Тьма слабее Света…кх…
Утиний стал душить Вайница.
– Дай–ка я помогу тебе сдохнуть! Свет он тут вспомнил! Может, ты еще и Ураху молитвы возносишь?! А, тварь?!
– Прекрати, глупец! Остынь! Если он откинет копыта, госпожа сдерет с тебя шкуру, и с меня тоже! – закричала Анна. Она попыталась встать, но не вышло. Арбалетный болт, наверное, смоченный паралитическим ядом, сделал ее почти беспомощной.
– Пожалуйста, дай ему договорить! – вторил Анне я.
– Я не ослышалась? Он сказал, что Тьма слабее Света? – удивилась Фридлейф Аторэ. Она тянулась подобрать стрелу, но тут аж застыла в полусогнутом положении.
– Так и есть, братья! Слабее! – подтвердил Малыш Брюм, широко расставляя ноги под троном.
Бросив на рыцаря–плютеранца косой взгляд, Утиний убрал руки с горла Вайница.
– Ну, доволен? Показал, чего ты стоишь? – с трудом пропыхтел Вайниц.
– Это только цветочки! – пообещал Утиний.
– А ягодки–то будут? Нет? Ладно, давайте продолжим, так, ради того хотя бы, чтобы поставить во всем этом точку, – просипел Вайниц. – Я нынче не в том состоянии, чтобы утруждать себя длинными рассказами, поэтому скажу так: Пару лет назад мне в руки попал дневник Бенедикта Вайнхебера. Это произошло по великой случайности, и я ей, конечно, воспользовался. Излагая свои мысли на бумагу, Бенедикт был уверен в своей неполноценности и ничтожности. Он писал о том, что Аспид–Хаттон призрел свои творения, писал также и о предательстве по отношению к своему другу Магнусу, и еще много, много о чем! Бенедикт спрашивал себя, почему он, укушенный самим Аспидом–Хаттоном, не обрел могущество достойное принца Тьмы. И ответ у него был только один. Он интересный. Незадолго до того, как Бенедикт, Вальгард и Амалия стали первыми венценосными, на земле шла жуткая сеча между Старыми Богами и драконами. И это не стихающее сражение, побудило Ураха попытаться, как–то обезопасить своих детей – людей, которых Он провел сюда через портал Иного мира. По мнению Вайнхебера, Урах, изначально, не желал спускаться на землю лично и устраивать всем известную войну Власти, но возлагал надежды на какой–то всесокрушающий артефакт Света. Так вот, Бенедикт Вайнхебер считал, что в тот момент, когда Аспид–Хаттон даровал ему поцелуй, тот Неназванный артефакт Света, почему–то не выполнил свою миссию и взорвался. И этот взрыв затопил землю внеземным сиянием, которое исковеркало в них, в будущих экзархах, силу Аспида–Хаттона так, как Он и не мог помыслить. Бенедикт, изложил на страницах дневника предположение, о том, что Аспид–Хаттон, увидев пробудившихся вампиров, различил на них кандалы Ураха, и отпечаток своего краха, как созидателя. Тьма, навечно угнетенная Светом. Наша первоначальная невиданная сила погибла еще в зародыше. И есть ли позор для Аспида–Хаттона выше, чем это?
– Мне приходит на ум только один артефакт, который мог быть разбит в ту стародавнюю эпоху – это Светоч, – медленно проговорил я, почесывая подбородок. – Фиал принадлежал Лаэхе Отступнику из Клирдвайта. Кунглонд Разоритель, дракон из Впадины Бесконечности захотел отнять Светоч у Лаэхе, но не смог. Он убил Лаэхе, но фиал при этом расколол. Уверен, что Светоч могла выбросить из себя ту самую, изменяющую всю суть, энергию. Хм. Правда, была ли Светоч как–то связана с Урахом – за это я ручаться не берусь. Но опять же, если пустить воображение в полет, то… Может догадка Бенедикта Вайнхебера не так уж и фантастична?
– Было много и других нюансов, и все они сводились к тому, что если Аспид–Хаттон, как то выберется из Мира Тьмы на землю, то всем вампирам придется умереть, – ответил Вайниц, облизывая языком пересохшие губы. – В итоге, проникаясь мудрой ненавистью Принца Тьмы к нашей расе, заложенной в страницах экзарха ночи, я возненавидел себя, тебя и всех нас, а больше всех Вальгарда, Амалию и Бенедикта, за то, что они, прекрасно зная о своей ущербности, осознанно наплодили себе подобных. Либо идеальность – либо ничто! Я захотел, чтобы нас не стало!
– Ты безумен! – заключил Утиний.
– Назбраэль меня награди! Маленький мальчик вдруг узнал, что мог бы родиться полубогом, но родился всего лишь мальчиком, и обвиняет в этом своих родителей! А еще приплетает к этому уж совсем абсурдные вещи про Аспида–Хаттона, – через спазмы боли рассмеялась Анна.
– Но на этом мальчишка не останавливается, и пытается спалить свой дом со всей семьей! Никто не должен жить! Только будучи полубогами, мы могли бы быть самими собой! А, так, для чего все это?! Ведь, так уж мы не угодны Принцу Тьмы! – присовокупил Утиний, а затем, подведя свою клыкастую физиономию к уху Вайница, прошипел:
– Я попрошу Амалию Рихтер, чтобы она позволила мне провести для тебя экскурсию по камере пыток. Как думаешь, Лившихтмаху понравятся твои протяжные крики?
Проигнорировав угрозу Утиния, Вайниц сказала:
– Когда Вальгард Флейт пал под Величием Света, ко мне, как командору Лившихтмаха, заявился Блюдер Рови. Он открыл мне, что миссия короля Вестмарки еще может быть выполнена, но немного иначе. Смешивая полуправду и ложь, он поведал мне, что вместо Назбраэля, можно призвать Аспида–Хаттона. Что принц Тьмы, заявившись на землю, положит начало для безраздельной власти Ночи. И чтобы это случилось, нужно лишь убить Бенедикта Вайнхебера и его дочь Аврору, тайно поклоняющихся Свету. Мол, дескать, они могут помешать идее, висящей на волоске. Как доказательство своих слов, Блюдер Рови предоставил мне статуэтку Ураха, похищенную им из кабинета Бенедикта. Так уж вышло, что мне была знакома эта статуэтка. Вместе с дневником и другими занятными безделицами, Вайнхебер тайно хранил ее у себя, как дань памяти прошлых дней. О своем существовании в Ином мире, наверное. Но я ухватился за вранье Блюдера о Свете, как за спасительную соломинку, и теперь вы знаете почему. Тогда Блюдер Рови с личной охраной отправился в Сальверский храм, а я, приняв на себя командование боевыми–жрецами Рубиновой Тьмы совершил упредительный удар по тем, кто мог бы воспротивиться смене власти. Такие были, но не много. Когда к твоему животу приставляют меч, то ты становишься согласным почти на все. Я жаждал прихода Аспида–Хаттона больше, чем сам глупый Блюдер Рови, который уж точно не догадывался, что с ним будет, когда Принц Тьмы выйдет из Бездны.
Я переглянулся с Фридлейф, а Вайниц, помолчав пару секунд, продолжил:
– Потом я тоже прибыл в храм Назбраэля. Я не солгал Авроре. Я скинул Бенедикта к гиенам. К таким же, как и он, к таким же, как и я.
– Для Блюдера Рови это было более чем удачное стечение обстоятельств. Он думал, что перехитрил Вайница, а Вайниц считал, что ему выпал подарок судьбы. Однако суть такова, что мотив у них обоих был один. По случайности ли?
– Не знаю, – задумчиво откликнулся я.
Затем Фридлейф обратилась к Вайницу:
– Если бы не ты, не твое отвержение себя, истязающее тебя думами об идеальном существовании, то так статься, что Бенедикт, разобравшись, что к чему, уже бы остановил Блюдера Рови. Ты душевнобольной, и потому случилось то, что случилось.
– Крути это как хочешь. Я утомился, и теперь прекращаю беседу. Для меня уже ничего не имеет значения.
Тогда Утиний отрывисто заключил:
– Молчи или не молчи. Ясно тут лишь одно – тебя, гиену, не пощадят.

Глава 14. Букет живых роз для Калеба Шаттибраля

Пока Аврора Вайнхебер и Амалия Рихтер наводили порядок в Лившихтмахе, мы, изнуренные непрекращающимися битвами, решили отдохнуть. Скатерть «На любой вкус» предоставила моим друзьям сосиски, тосты, сыр, вареные яйца, масло, джем и крепкий чай с лимоном. Когда они откушали, то завалились спать прямо на полу (подальше от трупов Рубиновой Тьмы), а я, взбодренный глотком Бодроса (каждый раз он действует на меня все меньше и меньше, а тошнит меня все чаще и чаще), вызвался охранять их покой.
Я воспользовался уборной. Поглядывая через приоткрытую дверь на спящих товарищей, я ополоснул запыленное лицо. Так гораздо лучше! Еще бы ванну принять и зубы почистить! Эх, обойдемся пока без этого!
Поводив плечами туда–сюда, на манер физкультурного упражнения, я занялся осмотром Анны. Ее увечье было крайне тяжелым. Арбалетный болт пробил ей легкое и, сломав ребра, крепко засел в позвоночнике. Будь Анна человеком, то сегодняшняя бы дата украсила ее надгробие на городском кладбище Лившихтмаха (э–э–э, вампиры же хоронят друг друга?). Она бы умерла. А так… Тут есть я!
Пропустите! Расступитесь! Да дайте же мне пройти!
Здравствуйте, уважаемые господа и дамы! Мое портфолио – мои довольные клиенты; Зомби – их не счесть, сколько перечинено мною в этом и том столетии! Скелеты – тут количество зомби умножаем на два – все были отданы мною на милость судьбы в прекрасном виде! Вампиры – время от времени реставрирую одного ленивого кровососа – после сеанса он непременно говорит мне «спасибо» и озорно подмигивает! Дракон–лич – вышка моей техники, опыта и выучки – благодаря мне он парит, рычит и всех пугает! Трунди–бунди–бумс! Еще немножечко рекламы! Если у вас есть разваливающийся друг–вурдалак или страдающая от мигрени приятельница–баньши – приводите их на прием к Калебу Шаттибралю – непревзойденному целителю увядшей плоти и унылого духа! Внимание! Еще чуть–чуть вашего внимания! Действуют льготы и скидки! Только этой осенью! Первое посещение некроманта обойдется вам всего в половину цены! Не упустите свой шанс! Платите в Колхикуме, Бузине и Сердолике серебром, чтобы не рассчитываться в Сон–Траве, Камелии и Халцедоне золотом!
Пошутили и хватит.
Вроде бы я собирался завязать с Черными практиками… Однако обстоятельства, обстоятельства…
Я предложил Анне свои услуги Запретного мастерства, предупредив о том, что шансы выжить у нее будут пятьдесят на пятьдесят. Стиснув мою руку ледяной ладонью, она лишь кивнула – так ей было уже плохо. Вообще, вот тут занятно. Нет, не в том смысле, что Анну сейчас сотрясает мелкая дрожь агонии, тут речь не об этом. Вампиры! Как ученый, я не могу не отметить уникальность их организмов – таких физиологических особенностей больше нет ни у одного существа во всем мире! Ведь, если вдуматься, то вампиры, они и не мертвые, и не живые, а что–то между этим! Что–то средненькое! Что–то посерединочке лежащее! Отпрыски Племени Ночи никогда не болеют и имеют повышенную сопротивляемость к токсинам и ядам, а также к холоду, голоду и разно рода травмам. Их, по истине, богатырское здоровье позволяет им, иной раз, сносить такие лютые увечья, что даже страшно себе представить!
Мой ученик Грешем (тот лентяй из моего портфолио) – наглядный пример сих утверждений! В том году, в непрекращающейся череде приключений, Грешему постоянно не везло; Его и кололи, и резали, и булавой макушку пробивали, и хвостами скорпионов протыкали, и душили, и травили, и пинали, и сжигали, а он каждый раз будто бы восставал из пепла, и шел дальше! Грешем, как по мне, уникум даже среди своих собратьев. Такой живучести мне еще встречать не доводилось. Да, тут стоит сделать оговорку – чаще всего Грешему прийти в себя помогала моя магия, но все же, все же… Он какой–то иной… Загадочный.
Тээкс! Ну, опять отвлеклись! А зря!...
Бережно подняв Анну, я перенес ее на стол. Потом я приложил руку к груди вампира. Аккумулируя в себе флюиды Вселенной, я, пропуская их через свои пальцы, вживлял в рану Анны ментальный щуп – хирургическое творение моей мысли и воли. Я орудую ментальным щупом в тех ситуациях, когда мне надо, фигурально выражаясь, в кого–нибудь забраться – подлечить там (как вот с Анной), подсмотреть–подслушать (в мозг Укулукулуна недавно залазил – пусто, никаких реминисценций), изгнать какую–нибудь дрянь (из последнего вроде, выгонял из Дурнбада вселившегося призрака). Короче ментальный щуп – отличная штуковина, если, знамо дело, умеешь с ним грамотно управляться. Беспутное и необдуманное употребление ментального щупа может привести к громадной беде – можно, к примеру, навсегда затеряться в сознании другой сущности, или попросту убить того, кому ты пытаешься в чем–то помочь. Это не очень приятно. Я, лично, достиг определенных высот в обращении с ментальным щупом лишь методом проб и ошибок. Обучение и тренировка – два фактора успеха любого ремесла! Мои подопытные зомби чхать хотели на то, что я в них ковырялся ментальным щупом, а вот для Анны мои штудии сверхъестественной анатомии нынче могут оказаться единственным ключом к ее спасению…
Когда конструкция волшебного инструмента стала отвечать моим требованиям, я, увеличив его температурный накал, склонился над Анной…
Тут отодвинем, здесь подцепим, хм, надо бы в этом месте прижечь…
Конечно, мои манипуляции вызывали у Анны мучительную боль. Впав в полузабытье, она стонала, задыхалась и плакала, но я не мог себе позволить отвлечься на это. Потерпи, зубастенькая, потерпи, все обойдется, ты справишься, будешь еще устраивать пикники под луной, и плести коварные интриги… Эээ, или как вы там вампиры весело время проводите? Мистические нагрузки, которые я выдерживал вместе с Анной, покрыли мой лоб бисером пота. Я не люблю потеть! Меня это раздражает!
Наконец, спустя не знаю «сколько» и «чего», мне удалось добиться желаемого результата. Увеличив проем в легком Анны, я, предварительно размяв кости вампира Темным волшебством, аккуратно вытащил из нее арбалетный болт.  Крови Анна потеряла много и я, не отрываясь от деятельности, гадал – ну как там, в конце будет–то?
Ой, куда вести теперь ментальный щуп? Влево или вправо? Или потянуть чуть на себя?... Ммм, а! Сюда…
Утиний, по всей видимости, впервые наблюдающий такие миракли, нервно щелкал запонкой на рукаве и присвистывал. А я, между тем, уже латал прорехи во внутренностях Анны. Используя чародейские потоки и все тот же ментальный щуп, я, ушедший в транс внутреннего Ока, словно бы пластилином обмазывал трещины, поселившиеся на ребрах и позвоночнике вампира. Восстановив их былую целостность, я сразу же занялся легким, венами и артериями. Тут уже у меня в ход пошла «нить негативной энергии». Как и ментальный щуп – это тоже мое собственное изобретение, как мастера Темных искусств! Нить негативной энергии – это такая как бы струнка, тоньше волоса. Сконцентрировавшись, я «наматываю» ее на разорванную жилу (к примеру) и тяну вверх или вниз, скрепляю и сцепляю жилу с рваными краями, и так возвращаю ей прежнюю форму. Нить негативной энергии – по сути крохотная, видоизменённая копия «Хлыста Назбраэля» – мощного такого оружия–заклинания, всё сжигающего и испепеляющего красного луча. Укус кобры несет смерть, но одна капелька ее яда – может подарить жизнь. Так и тут.
Сто процентов, что в Вестмарке есть свои лекари Загробного Мира. Хорошая медицина (а в обществе вампиров – некромантия на стыке лечебного дела) – это основа основ процветающего государства! Впрочем, как понимаю, львиная доля некромантов погибла вместе с Вальгардом Флейтом, и Анне необычайно повезло, что рядом с ней оказался зарубежный специалист!
Так как Анна не только вампир, но и все–таки девушка, то я, реконструируя ее грудную клетку, озаботился и тем, чтобы на ней не осталось послеоперационных рубцов! Я убежден, что в дальнейшем для вампира это будет важно! А почему?...
Так, так… тут потихоньку ментальным щупом… и нитью, да, вот так…
Давным–давно у одной моей знакомой ведьмы Алиэны, довольно–таки симпатичной и авантюрной особы, некий тролль–хирург из Хачпарди вырезал аппендикс – это такой отросток кишки, который может воспаляться, когда ему вздумается. Сама операция прошла удачно, но алчный тролль, на конечном этапе мероприятия, выдвинул к Алиэне требование – либо она ему платит дополнительные монеты (деньги изначально живорез получил вперед), либо ее живот будет сшит костяной иглой, которая оставит на ней уродливые борозды – вечные напоминания об удаленном аппендиците. К сожалению, на тот момент Алиэна была в долгах, как в шелках, и в карманах у нее гулял ветер. Узнав об этом, мерзкий тролль, из принципа, выполнил то, что обещал – зашил ведьме кожу костяной иглой, и так лишил ее (по мнению Алиэны) прежней обаятельности.
Кстати потом, Алиэна позаимствовала у меня мантию и штаны, монеты всякие нужные в походе вещи, с обещанием все вернуть. Я выручил ее, но эта лиса так и не объявилась. Мне было не жалко поделиться с ней тем, в чем она тогда нуждалась, но я улыбаюсь её простодушной забывчивости.
Я не видел Алиэну уж и не знаю сколько лет, но мне почему–то до сих пор ее жалко. В память об истории с Алиэной, я, когда берусь (редко, но бывает) подлатать внешний вид какого–то темного создания, всегда стремлюсь предать ему былой, дооперационный облик…
Еще вот сюда… Стежок нитью негативной энергии, еще стежок… Закончили!
Разгладив швы магическим потенциалом щупа, я проверил пульс заснувшей Анны. Тихий и частый, но ровный. Для нее все обошлось. Кто молодец? Я – молодец!
Подсунув пуфик под голову Анны, я занялся бедром Утиния. Я развязал пропитанный кровью узел и оценил серьезность повреждения – фантики, тут работы минут на пятнадцать. Срезав с трупа Рубиновой Тьмы полоску кожи, я, наложив ее поверх раны Утиния, а затем прижег его плоть крошечными огоньками–эфирами. Вот и всё, клыкастик! А ты боялся! Ну ладно, ладно, потерпеть кровососу, бесспорно, тоже пришлось, процедурка не из приятных, но все тяготы позади – теперь у Утиния вновь целое бедро! Классно же, ну!
Свою признательность Утиний почти сразу сменил на ворчание, а все потому, что я применил некромантию и к предателю Лившихтмаха. Я все–таки не изувер, чтобы бесстрастно взирать на безутешную юдоль изнывающего злодея. Впрочем, Вайниц, почувствовав себя лучше, хвалить меня не стал. Предполагаю, что это из–за того, что я, убрав из его коленей арбалетные болты, так и не вернул его ногам былую подвижность. Я обладатель доброго сердца, но на мякине меня не проведешь. Если бы Вайниц выздоровел полностью, то он смог бы попытаться от нас сбежать или опять ввязаться в драку. А этого допускать нельзя.
Побыв в роли Темного клирика (никто не хворает, все здравствуют), я вышел на балкон. Просторный и с удобными креслицами, обитыми зеленым ситцем, он был некой вариацией ротонды, выпирающей из стены замка.
Оперившись руками о бортик, я вдохнул в себя стылый воздух. По чернеющему небу вились всполохи молний – намечался дождь, а, ниже, над крышами древних осанистых зданий порхали летучие мыши. Дрались они между собой или нет, видно мне не было, но пищать, они пищали громко. Сам Лившихтмах, тонущий в мириадах призрачных огней (вероятно, как масляных ламп, так и волшебных светильников) словно бы гигантский спрут раскинул свои щупальца–проулки в кущи Великого Леса, хорошо видного вдали за фортификационной грядой. 
Сзади меня напольные часы пробили восемь раз. Машинально повернувшись на их перезвон, я вдруг почувствовал, что моего затылка коснулось что–то острое. Ооой, это моя кровь…
Как, вероятно, это было. Когда началось сражение, этот вампир из Рубиновой Тьмы, под шумок, спрятался на балконе. «Разве у Назбраэля есть еще один такой сладкий пирожок, как я? Нет, конечно! Если я умру, то Бог Тьмы очень огорчится! Да–да! Собой рисковать мне нельзя! Я Ему точно пригожусь для чего–нибудь другого! Великого! Масштабного! Рокового! Так что пусть там развлекаются без меня! Да! Пусть их отдубасят, коли пришли!  А я на это посмотрю отсюда!  – так он видимо подумал, когда на пороге показалась разъярённая Аврора Вайнхебер с Чистой Кровью, а с ней и Амалия Рихтер со своими рыцарями Ночного Дозора. Завязалась драка, и вопреки ожиданиям вампира всех его приятелей перебили, и он, испугавшись, что его тоже не пожалеют, так и остался сидеть за пандусом карликового дерева.
Кровопивец, кровопивцу рознь – не всякому из них дано трансформировать свое тело в летучую мышь. Этот трусливый гад, так статься, этого не умел, поэтому ускользнуть в Зинат Альфадах не мог, и потому просто ждал, что будет дальше. Здесь нашему вампиру на кубиках выпали две счастливые шестерки. Амалия Рихтер и Аврора Вайнхебер куда–то удалились, и апартаменты почти опустели!
Тут вампир немного приосанился – «Ха–ха! Две калеки, три чумы! Один на пятерых! Да, и что? Мне бы только правильно все рассчитать!...» Вампир рассудил, что если он освободит Вайница, попутно кокнув нашу компанию, то Блюдер Рови вручит ему орден за Особые заслуги перед Рубиновой Тьмой! Арбалета у вампира не было, магии он чурался, но при нем находились его зубы и клинок…
Напав на меня со спины, вампир имел все шансы на то, чтобы оборвать мое дыхание. Но за подлость, иной раз, Вселенная может наказать и сразу. Когда меч рассек мне кожу, то я закричал, и к моему крику прибавился еще крик того самого вампира. Изменив траекторию удара клинка, тем самым делая его не смертельным, на кровососа спикировала горгулья. Она повалила его на пол и стала рвать когтями! Ой, какая жуть! Спустя пару секунд душа вампира отправилась в Бездну, загорать на дыбе, плавать в огне, подвешиваться за ребро, и еще невесть как активно проводить свой посмертный досуг! Поглядев на меня ониксовыми глазками, горгулья рыкнула и, взобравшись на тумбу, окоченела, став так декором балкона. Спустя миг в проеме возник Утиний, а вместе с ним и мои разбуженные друзья. Малыш Брюм, хоть и находился под гипнозом, но уразумел себе, что я в опасности. Сграбастав меня медвежьими лапами, он затащил мое тощее тело обратно в холл. Рыцарь–плютеранец исходил из моего блага, и потому я не противился и не капризничал. Сев на стул, я позволил Фридлейф Аторэ приклеить к моему порезу какую–то маленькую полупрозрачную липучку, сильно смахивающую на лепесток какого–то цветка.
– Это пластыри. Они пропитаны антисептиком и всякими регенерирующими экстрактами, так что поправишься и ничего не загноится! На, возьми себе парочку на всякий случай! – вкладывая мне липучки в ладонь, произнесла воительницы луны.
Что же, я только за!
Впрочем, пока мне стало только хуже. У меня закружилась голова, а внутри всё будто бы заходило ходуном. Весь зеленый, как жаба, я вновь подался в уборную. Согнувшись в три погибели над раковиной, я, находясь в предобморочном состоянии, попытался опорожнить желудок, но ничего кроме желчи из него не вышло. Я же не ем, что ему отдавать? Бодрос! Да я же только недавно к нему прикладывался! Плевать! Где он?! Куда он завалился в моей сумке?! Где?! Быстрее! Вот он!... Поднеся мензурку ко рту, я жадно хлебнул экстракт мира Тьмы. Да, мне уже полегче! Фу–у–ух! Желудок отпускает! Разум проясняется! Я вознамерился сделать еще глоток, но осекся – мензурка, сама по себе маленькая, вдруг опустела наполовину! А до этого, сколько я из нее не пил она никогда не меняла своего объема! Всегда была полной! Это значит, что Бодроса в ней осталось всего на один прием! А–а–а–а! Побери тебя тролль! Бодрос почти закончился! Почему это случилось сейчас?! Почему?! Так, так, так, посчитаем! Сал–Вазар презентовал мне Бодрос почти возле Залуссии, до того, как мы отклонились к Вестмарке… Сколько уже дней или даже недель прошло с того момента? Я сжал зубы до хруста. Насколько меня хватит без Бодроса?! День, ну максимум два… Мне он нужен, очень нужен! Ну, пожалуйста! Надо немедленно вызывать этого Сал–Вазара! Этот прохиндей точно возьмет с собой новую бутылку! И все снова будет хорошо! Прекрасно! Отлично! Я стал нервно озираться. Амалии и Авроры пока нет! Это значит, что время у меня какое–то есть! Так? Нет! Нет! Это место не подходит для того, чтобы встречаться с нечестивым! Да что со мной такое?!
Я стукнул по полу Ликом Эбенового Ужаса. От удара посоха на полу заюлили разноцветные искры. Я совсем с катушек съехал?! Одна только мысль о том, что я лишусь Бодроса, сводит меня с ума! Нужно порвать с этой зависимостью! Я сжал виски большими пальцами. Обязательно… Да, да, конечно! Вот прямо сейчас! Все! Ем и пью только из скатерти «На любой вкус»! Картошечка! Макарошки! Салатики! Бифштексы! А вино? Не было такого, чтобы я отказался от прохладного бокала белого–полусухого! Всё! Настраиваюсь!
Утерев набежавшие сопли, я, чувствуя себя значительно лучше, вышел к друзьям. Через пару часов очнулась Анна. Неимоверно слабая, она помахала рукой, привлекая мое внимание.
– Где ты этому научился? – полушепотом спросила Анна, когда я к ней приблизился.
– О! Столько стран я прошел! Ты и не представляешь! Сотни и сотни! И все они, как насквозь, были пропитаны секретами и загадками! Но неизменно, вот прямо всегда–всегда, Анна, мудрецы этих стран открывали мне свои самые заветные и самые потаенные тайны!
– О чем ты говоришь? – заинтриговалась Анна. Она приподнялась на локтях, а я опустился в кресло перед ней.
– О самых великих учителях во всей Вселенной. О книгах, – улыбнулся я.
– Так разве бывает?
– Что человек может сам овладеть волшебством? – с интересом смотря на вампира, вопросом на вопрос ответил я.
– Такое, что ты со мной тут сотворил… Даже у нас в Вестмарке таких как ты мало. А за ее пределами. Есть ли?
– Метры Запретного Ремесла?
– Да.
– Есть. Астра–Алиса, например.
– А еще?
– В Минтасе – летающем городе–государстве есть маги не только равные мне по уровню, но куда выше. Есть искусные чародеи и в Муат’Лане, царстве акивалов, и в Клирдвайте. Да мало ли где. Я такой не один.
 – Я читала о них. Об этих землях. Они там, далеко (вампир мотнула подбородком на окно)… А я так нигде толком и не была. Почти всю жизнь провела в Вестмарке и Великом Лесу, – с ноткой обиды на свою судьбу, поведала мне Анна.
Улыбнувшись одними губами, я отстегнул свой плащ и укрыл им Анну.
– Еще попутешествуешь, а пока – набирайся сил.
– Зачем? Что понуждает тебя заботиться обо мне? Я тебе никто! Ведь ты меня совсем не знаешь! Я могу тебя укусить! – искренне удивилась вампир. Она бессознательно закуталась в мягкую материю и теперь трогала фибулу Рифф.
– Не укусишь, – отклонила Фридлейф Аторэ, поглаживая оперение стрелы. Колчан воительницы луны был снова полон. Вот сколько в нем есть сейчас стрел – вот ровно столько на свете еще ходит будущих мертвецов… И страшно это, и как–то… отрадно что ли, что твой тыл прикроют… Смешанные ощущения, в общем.
– Да, не укушу и другим не дам… – почему–то согласилась Анна.
– Это все моя брошка! Она околдовала тебя сразу, как только ты до неё дотронулась, – хихикнул я. – Если возвратишь её мне, то уже не захочешь защищать меня от своих голодных братьев и сестер!
– Мои братья – это рыцари–плютеранцы!
– Ну, нет же! – отреагировала на мою шутку Анна, но Малыш Брюм воспринял ее на свой счет.
– Как это нет, когда да! Да и только да! – протестующе взревел Малыш Брюм, хлопая себя по нагруднику бронированным кулаком.
– Твои, твои, и мои! Рыцари–плютеранцы наши братья! – поспешил уверить я загипнотизированного великана.
Анна обратилась к Фридлейф Аторэ:
– Почему он такой?
– Брюм или Калеб?
– Калеб.
– Он Фиалковый рыцарь и иным быть не может. Даже по отношению к таким как ты, – дала мне туманную характеристику воительница луны.
– Как я?! – нахмурилась Анна. Спустя секунду, ее сердитый лик сменился ямочками на щеках, и вампир добавила: – К любым из нас.
– Из нас?! Братьев?! – переспросил Малыш Брюм.
– Верно, – чуть растянуто сказала Фридлейф Аторэ.
– А какой я? – насторожился я.
Если поначалу, пока она меня не знала, я мог казаться Фридлейф Аторэ эталоном мужественности и героизма (ведь это с моей подачи ожил Тумиль’Инламэ), то теперь, пройдя со мной мили пути, воительница луны могла изменить свое мнение обо мне. Лечит вампиров, якшается с суккубами, влезает во всякого рода авантюры, ворожит магию Тьмы… Надо ли с ним теперь дружить? Нет, это действительно для меня важно! Я хочу, чтобы друзья принимали меня таким, какой я есть! Как старые, так и новые!
– Весь черный, как ворон! Ты старший вороний брат! – уведомил меня Малыш Брюм.
– Лучше и не скажешь! – рассмеялась Фридлейф.
– А ты худой щуплый брат!
– И тоже в точку! – отметил я.
– А я – Брюм! У меня есть отец Аска, Отец Урах и братья–плютеранцы! Я могу расплющить Колотушкой кого угодно! Шмякнуть! Раздавить! Показать?!
– Все истина! Пока не надо ничего давить и никого плющить! – уже привычно пропел я.
– Ладно! Но ты попроси, и я раздавлю, потому что ты мой брат!
– Договорились!
– Моей Колотушкой!
– Твоей и только твоей!
– По макушке!
– В самое темечко!
– Да! За Ураха! Ураха! Вся слава Ураху и только Ему!
Утиний, разместившийся на софе подле Вайница, в разговоре не участвовал, но все, конечно, слышал. Подобострастное чествование Всеотца заставляло его сероватую физиономию принимать все более и более кислый вид. Как же я люблю такое подмечать!
– Урах! Урах! Отец наш Небесный! Отец наш земной! Слава Тебе вечная! Слава!...
Когда Брюм, наконец, накричался и натопался, Анна подытожила:
– Зато у меня теперь есть новый плащ.
– Он такой один! Из самой Анкарахады! – отметил я.
– Я не знаю, что такое Анкарахада, но ты тоже такой один. Береги себя.
– Спасибо! Постараюсь!
На самом рассвете в Тотенхофер вернулась Амалия Рихтер и ее Ночной Дозор. Вся перепачканная кровью, она сняла с себя шлем. Положив его на тумбочку, экзарх ночи устало плюхнулась на диван и распустила волосы. Ее щит, ныне облокоченный на канделябр, пестрил свежими засечками. Лавиль подал Амалии Рихтер бокал, а затем встал за ее спиной. Кинув мимолетный взгляд на бездвижного Вайница, Амалия Рихтер отпила и блаженно улыбнулась.
– Пришлось потрудиться, но мы справились. Лившихтмах в наших руках, – оповестила нас экзарх ночи.
– Это хорошие новости, миледи – промолвил я.
–  У нас нет повода радоваться пока Фабиан у Блюдера Рови! – возразила Фридлейф Аторэ.
– Мой брат, который станет мне третьим отцом! – возликовал Малыш Брюм, услышав знакомое имя.
– Ввиду всех обстоятельств – ты права. Надо забрать его у Блюдера, и мы сделаем это уже очень скоро, – сказала Амалия Рихтер. Затем, невзначай посмотрев на Анну, она воскликнула:
– Анна, девочка моя, я думала, что ты не переживешь эту ночь!
Амалия Рихтер вскочила на ноги.
– Погоди, сейчас я тебя… Нет! Ты в порядке?...Кому я обязана этим чудом?!
– Ему, госпожа, – ткнув в меня пальцем, отозвалась Анна.
Амалия Рихтер обернулась в мою сторону и медленно проговорила:
– Этот мир давно сгнил, но там, откуда я родом такие поступки ценились. (Экзарх ночи сделала шаг по направлению ко мне) Сопереживание. (Еще шаг) Взаимовыручка. (Шаг) Благородство. (Шаг) Для меня это не пустой звук.
Амалия Рихтер застыла в паре дюймов от меня. Ее красные очи буравили меня насквозь.
– Я не стану награждать тебя за то, что ты спас мою служанку. Не потому, что мне нечего тебе дать, а потому что тебе ничего не нужно. Однако если у тебя вдруг появится какое–то желание только скажи, и я его исполню…
Наш разговор прервали.
В окружении воинов Чистой Крови в зал буквально влетела Аврора Вайнхебер! Ух, сколько вампиров с ней пришло! Яблоку негде упасть!
Красивое личико Авроры полнилось торжеством. Остановившись у Вайница, она, нетерпеливо раздувая ноздри, дотронулась браслетом до морды горгульи… Та сразу ожила и вопросительно уставилась на запястье с зачарованным предметом.
– Тащи его к Смотровым площадкам, – распорядилась Аврора Вайнхебер.
Горгулья расправила каменные крылья (с них посыпалась пыль) и грузно переступая, поволокла Вайница по направлению к выходу.
– Потом договорим, – сказала Амалия Рихтер, потянув меня за рукав. – Не отставай!
Выйдя из замка, мы отправились на Аллею Назбраэля. Аврора Вайнхебер, как дух мщения, шла самой первой, за ней горгулья с Вайницем, граф Брендон и вампир–глашатай, а потом и все остальные.
Бодро переступая через поверженных антропомантов, глашатай, попеременно выкрикивал фразы в таком ключе:
– Все к Смотровым площадкам! Вся Чистая Кровь собирайся у Смотровых площадок! Рубиновая Тьма пала, Лившихтмах за Авророй Вайнхебер! Чистая Кровь приходи глядеть на казнь предателя! Сегодня Вайниц, завтра Блюдер Рови!
Такие сенсационные воззвания притягивали к нашему шествию все новых и новых вампиров.
Стараясь держаться как можно ближе к Амалии Рихтер (гаранту моей безопасности в Вестмарке), я, топая между Малышом Брюмом и Фридлейф Аторэ, крутил головой туда–сюда, пытаясь запомнить то, как выглядит Лившихтмах. Обозревать его с балкона – это одно, а пересекать его проспекты «своими двумя» – это другое. Первое, что мне бросилось в глаза это то, что улицы Лившихтмаха, в отличие от Арт Паури, кипели жизнью!
Вампиры! Они тут буквально на каждом углу! Только вдуматься! Целый город, населенный вампирами! Да какими разными! Вон тот в фартуке – это трактирщик! Услыхав глашатая, он стал взволнованно скалиться. По кружке без единого пятнышка вновь скользит тряпочка – это от переизбытка чувств! А что пьют? На вампиров алкоголь действует в пять раз сильнее, чем на людей! Пинта эля и кровососу хана – так налакается, что и до дома не дойдет! А где название трактира?... Вон! Вон! Дубовая табличка напротив входа! А на ней надпись – «Святой Висельник»! А–ха–ха! У кого–то шикарная фантазия! А через дорогу, кстати, из–под листвы раскидистых кленов мрачнеет конкурент–заведение – «Багряный Закат»! Это чудесно!
А там, там? Явно какой–то магазин! Потревоженный шумом, из–за двери с колокольчиком выглядывает осторожный нос. Интересно, что в нем продают? Что–то зловредно–магическое или повседневное, по типу носков?
«О, маркиза Болотская, не соизволите ли вы сегодня приобрести у меня этот кусок малинового мыла? Оно отлично очищает и тонизирует кожу, а также убирает с бочков тот самый, всеми ненавистный жирок! Нет, нет, что вы! У вас жирка и в помине нет! Вы выглядите, как осока на пруду! Это я так! Ой, понял, а что же вы сразу не сказали, что пришли за зубным порошком! Какой? Острозуб–Белозуб? Есть в наличии! Ваши клыки будут блестеть так, как будто бы в них поселилось само солнце!»
Хи–хи–хи… Как быстро мы идем! Аврора, пожалуйста, сбавь темп! Я не успеваю насладиться моментом!
Постойте, что это тут? Вывеска с изображением ниток и иголок! Да это же ателье по пошиву одежды! А что сейчас считается последним писком моды? Что носят в Лившихтмахе на праздники и в будни? По–прежнему ли стиль задает классический траурный фрак с розой на отвороте или нынче в обиходе легковесные мантии, расшитые летучими мышами (ох, сколько их надо мной летает–то!) и всякими бестиями? А может в ходу однотонные накидки цвета индиго или спелой вишни? Нет, хотя… вон кто–то стоит во всем алом, вероятно какой–то антропомант (они же не все записаны в клуб Рубиновой Тьмы!) или еще кто из настоятелей храма Черной Мессы...
Аврора Вайнхебер свернула налево, и мой мысленный паводок переключился на иные впечатления…
Бум! Бум! Бум! Это толстый вампир бьет молотом по наковальне! Шипит сталь или то кузнец шипит, заслышав громогласные призывы глашатая? А–а–а, это подмастерье сунул докрасна раскалённый клинок в бочку с чем–то жидким, вероятнее всего с маслом. Оттого и такой звук – ш–ш–ш–ш! Впрочем, я уверен, что «ш–ш–ш–ш» у кузнеца получается ничуть не хуже, чем у этого клинка. Без «шип–шип» подмастерье непременно разбалтывается, лодырничает и всячески бездельничает, а с «шип–шип» усердно трудится и с жаром перенимает знания! Я знаю, о чем говорю, и Грешем знает! Ш–ш–ш!...
Лавки, лавки, лавки. А что в ассортименте?! Ну что?! Тэкс, то мышиные хвосты и хвосты ящериц, лягушачьи лапки, мухоморы, поганки, пучки засушенной травы, мухи в банках… алхимик?
Дальше… амулеты, бусы, кристаллы, свечки, что–то похожее на трости, какие–то обереги… то чародейский шалман?...
Кости, ребра, черепа, позвонки, фаланги, ключицы, три свежих трупа Рубиновой Тьмы под прилавком… бакалея некроманта?...
Сундуки, трюмо, шкафы, столы и стулья… мебельщик!...
Ммм, что я вижу!
Картинная галерея под открытым небом! Клянусь Вселенной, что таких шедевров нет даже в Мазне–Возне! Почему? Да потому что их писали вампиры–художники, преисполненные вдохновением Тьмы! В беретах и с пеналами для красок, они сидят на стульчиках подле своих произведений в надежде, что кто–то что–то у них купит! У некоторых художников имеются мольберты – вдруг повезет, и попросят нарисовать портрет! Ха–ха! Тому художнику, как раз подфартило! Кокетка, сраженная лавиной замысловатых комплиментов, позволила усадить себя перед чистым холстом! Так! Мои глаза, будьте любезны, фиксируйте все, что только можете! Картины; Гадюка, прильнув к нежной розе, умиротворенно нюхает бутон! Бурное лавовое море разбивает свои волны о скалы! Две летучие мышки сцепили коготки на фоне желтого круга луны! Убитый инквизитор лежит среди множества цветов! Скособоченная ведьма читает наговор над котелком! В Тотенхофер через подвесной мост заезжают всадники без головы! Одинокий странник поднимается по порожкам многовековой твердыни! Старик в лохмотьях с тоской уткнулся лбом в тюремную решетку! Десятки вампиров вальсирует подле блюда, сервированного полудохлыми гоблинами!... Тут столько картин, а я смог рассмотреть только эти! Однако главную изюминку уличной выставки я заприметил – некоторые произведения были запечатлены на содранной с кого–то коже, брр…
– … отпрыски Племени Ночи! Лившихтмах восстал с колен! Рубиновая Тьма изгнана! В Лившихтмах возвратилась Аврора Вайнхебер! Идите на Аллею Назбраэля! Идите глядеть, что Чистая Кровь делает с теми, кто осмелился ее предать!...
У–у–у, какая импозантная галантерея! С барельефами, завитушками, да при собственном портье, готовом услужливо открыть вам дверь! За высоченным стеклом – витрина, а на ее полках изящные тары и почти все красные! Ручаюсь сапогами – тут торгуют редкой кровью! Огров? Великанов? Гарпий? Чьей? Дриад? На зазывные кличи глашатая, что есть мочи дерущего свою глотку, наружу вышла владелица галантереи. Томная и вся из себя нарядная (платье в пол, прическа, кольца, помада, все дела), она застыла подле своего портье. Ух, я бы поспрашивал ее о том, что же налито в тех сосудах! Есть ли у нее в наличии жизненные соки гномов, виалов или русалок?! Кто снабжает ее каталог–меню на «стороне»? А–а–а!...  Божички, да до меня дошло! Она же хозяйка деликатесного бутика! Сегмента премиум класса! Ее целевая аудитория – только с доходом выше среднего!
«Лорды и леди, покорнейше прошу – заходите! Нет, тебя это не касается, помойная крыса! Нет, тебя сюда не пустят! Даже не пытайся! Нет, и еще раз нет! Сам ты гиена! Я портье мадам Людерик, и не позволю с собой так разговаривать! Охрана!...»
Ниже по проулку раскинула свои крылья–флигели мастерская под названием «Мертвый Сон». За чугунной калиткой, во дворике с черепичным навесом, можно было ознакомиться с вариантами гробов, изготовляемых в «Мертвом Сне». Гробы тут были всех мастей, размеров и форм! С рюшками, бантиками, подушками, одеялками, занавесками, с каменными, деревянными и стеклянными крышками, с рунной росписью и без, с рисунками и без них, чопорно–монохромные и калейдоскопического окраса, посеребренные, позолоченные и адамантовые, ординарной конструкции и стилизованные под невесть, что и кого! Есть деньги? Посчитай сколько их у тебя? Мало? Тогда бери вон тот из сосны! Он хорошо тебе послужит! О, деньги все же есть? Походи–посмотри, подыщи, что понравится! Как на счет того из полакированного кедра? Ох, так значит тот мешочек на поясе весь битком монетами?! В «Мертвом Сне» его получится обменять на саркофаг или того пуще – на двуспальную усыпальницу! Решайся! Все обзаведутся потом зеленой завистью!
– Венценосные могут спать очень долго. По нужде или по собственной прихоти мы можем погружаться в сон на годы, десятилетия или даже столетия. И тут важно то, чтобы во время глубокого транса нас ничего не побеспокоило, не покалечило и не убило. Уснуть на кровати – плохая идея. Пыль, грязь, сквозняки, насекомые, сырость, зной, да что угодно, иной раз может так изменить облик вампира, что он потом себя в зеркале не узнает. Случайное землетрясение скинет его с кровати, затем мыши обглодают ему лицо, а тараканы заберутся в уши, ноздри и рот. Я не шучу. Попробуй проспать четверть века в обычной комнате, Калеб, не вставая и не шевелясь, я погляжу, что с тобой станет, – проговорила Амалия Рихтер, заметив мой неподдельный интерес.
– У–ум! Вот оно как!
– И совсем другое дело качественный гроб. Закрытый со всех сторон, он надежно защищает венценосного от перечисленных мною факторов. (Амалия Рихтер нахмурилась) Венценосные нередко обретаются по одиночке. Искатели сокровищ, наткнувшись на гроб в пустынной крипте, скорее испугаются и убегут, нежели, чем начнут его вскрывать. Страх перед неизвестным порой может спасти венценосному жизнь.
– Еще чуть–чуть, миледи, и мне больше не захочется спать в кровати! Я вернусь в «Мертвый Сон» и запрошу себе самый черный–пречерный гроб!
– Обойдись уж как–нибудь пока без него – улыбнулась Амалия Рихтер. – Лично я редко укладываюсь дремать дольше, чем на один день или одну ночь, и потому мой выбор неизменен – широкая постель с ортопедическим матрасом.
– Чтобы спина не болела!
– Именно.
Здесь кожевенная мастерская, следом трактир «Навеки Проклятый», и вновь мастерская, но уже по обработке ювелирных изделий, а за ней гостиница «Могила на Могиле»…
Вдруг Амалия Рихтер резко развернулась и, протянув руку вперед, сцапала вампира за горло! Пристроившись к нашей веренице, он брел прямо за Фридлейф Аторэ! В его мучнистых лапах мялась мерцающая серебром веревка! Мне доводилось встречать такие! Это магические путы! Редкие штуковины! Раз на кого–то накинутые, они уже ни за что не дадут из них вырваться! И разрезать их нельзя! Они тверже алмаза! Их можно развязать только словом–заклинанием! 
Нас тут же окружили воины Ночного Дозора – у всех оружие наперевес.
– Я вижу тебя насквозь. Твои мысли, тебя, твое я.
– Кхам!… – стал задыхаться вампир.
– Ты – раб, вещь, и в целом ты не виноват в том, что собирался сделать.
Молниеносно достав клинок, Амалия Рихтер отрубила запястье у вампира. Тот жутко закричал…
– Отнеси это своему господину, который послал тебя похитить эльфийку, – сказала Амалия Рихтер, вручая вампиру его отрезанную пятерню. – И чтобы ему впредь было неповадно воровать у экзарха ночи, он должен к завтрашнему утру предоставить мне извинения в виде двух своих глаз. Надеюсь, что он поймет, что лучше быть слепым, чем мертвым.
Экзарх ночи протянула зачарованную веревку воительнице луны. Та потрясенно ее взяла.
– А это тебе, на память.
Толкнув вампира за круг своей стражи, Амалия Рихтер, будто бы сразу забыв о том, что сейчас произошло, пошагала за маячившей вдали Авророй Вайнхебер. Меня же от этой сцены бросило в холодный пот. Нет, не от жестокости экзарха ночи, а от того, что для общества вампиров в таком наказании, надо полагать, нет ничего необычного (или жители Лившихтмаха все еще находятся под впечатлением от бойни с Рубиновой Тьмой и потому не удивились сему?) Можно даже допустить, что Амалия Рихтер обошлась с лиходеями более чем мягко, по–доброму. Эта дама в доспехах древесного угля, так на секундочку – прародительница венценосных! Она власть в Вестмарке в ее самой чистой форме! И тут на ее спутников, под шумок, кто–то посмел совершить нахальный налет! Да где это видано! Неизменно бдительная, экзарх ночи пресекла попытку и поймала мерзавца с поличным. Однако вместо того, чтобы вынести ему (слуге) и его патрону смертельный приговор, она лишь ограничилась телесными увечьями. Разве это не милосердие?
– Как ты догадалась, что он караулит меня?! Тут столько… народу, – поравнявшись с Амалией Рихтер, спросила Фридлейф Аторэ.
– Примерно такой же вопрос задал мне твой отец, когда я со своим отрядом оттеснила от него ватагу оморов.
– И… что?
– Я ответила ему то же, что и отвечу тебе…
Амалия Рихтер повернула голову к Фридлейф и проговорила почти по слогам:
– Я чую зло.
Фридлейф Аторэ замолчала. Было видно, что она глубоко задумалась. Веревку воительница луны не выкинула (я думал, что вышвырнет), а убрала в свою наплечную сумку.
– Зло всюду и везде! Но мы с братьями для того и живем! Чтобы оно нас боялось! – поведал Малыш Брюм.
– Для зла, ты тоже зло, – хмыкнула Амалия Рихтер.
– А?
– Отличие лишь в том, что ты ничего не боишься.
– Ничего и никогда! Зашибу Колотушкой на раз!
– Какой молодец!
Чуть погодя, Амалия Рихтер промолвила:
– На той улице Свежий рынок. Не отходите от меня ни на шаг. Потому что здесь в Лившихтмахе для вас опаснее всего. 
– Что такое Свежий рынок? – спросил я, вынимая из ножен Альдбриг.
– Скоро увидишь.
Пролет, еще пролет и площадь. Широкая, обрамленная полукругом трехэтажных корпусных зданий, она была будто бы исклевана точками–клетками, а также помостами, на которых топтались, как вампиры, так и те… кого тут называли «свежатиной». Венценосных здесь было, наверное, около полутысячи. И они… выбирали себе еду. Не сложно себе представить, как какая–нибудь горожанка Шальха торгуется с ростовщиком за лучшую цену на капусту, правда? Тут та же самая аналогия – вампиры приценивались к «товару», щупали его беловатыми пальцами, клянчили или выбивали себе скидку, покупали и продавали, препирались и спорили, а также… давали попробовать свою «продукцию» на вкус! Разрази меня гром, но они так делали! Одна замужняя пара вампиров (да, да, на них были обручальные кольца!), своими сомнениями, брать или не брать безволосую обезьяну на угощение гостям, побудила продавца взять скальпель и кубок. Когда скальпель коснулся спины – обезьяна мучительно взревела! Потекшую из неглубокой ранки кровь, продавец нацедил в кубок и подал вампиру–мужчине. Тот понюхал, отпил и сказал, что «годится». Кошелек спрятался в штанах продавца, а безволосая обезьяна, под заклинанием гипноза, отправилась «на кухню» к ее новым обладателям. Провожая их взглядом, Фридлейф прошептала мне, что ее сейчас вырвет. И мой расшатанный желудок полностью разделял ее мнение.
Свежий рынок был поделен на три секции (как объяснила нам Амалия Рихтер) – животные ряды, ряды буревестников (вампиры называли живорезов их исконным именем) и ряды экзотики. В животных рядах на цепях сидели олени, кабаны, бараны, козы, лоси, волки и лисы, а из птиц я заметил куриц, куропаток, индюшек, перепелов и голубей. Зверей тут было не счесть того числа и все они вели себя по–разному. «Живые консервы» – они же второй сорт свежатины выли, блеяли, мычали, скреблись когтями по настилу, пытались снять с себя ошейники или разгрызть прутья на клетках. Иные «консервы» отворачивались, пугливо прятали морды или вжимались в самый дальний угол своего узилища. Отдавали кого подешевле, а кого подороже, но в целом в животных рядах чаще сверкало серебро да медь… Рядом со мной прошел вампир. Прижав к замызганному сюртуку двух упитанных голубей, он довольно напевал:
– Два голубя, два голубя за шесть медяшек я урвал! Такой цены, такой цены давно я не видал!...
Ряды буревестников, по размеру, были чуть меньше, чем животные ряды. Под гипнозом в них содержали только самых свирепых и крупных существ, для остальных предполагались либо клетки, либо оковы. Безволосых обезьян, по типу той, что пять минут назад увели клыкастые супруги, как наиболее опасных созданий, гипнотизировали каждую. Живорезов на Свежем рынке именовали «живыми закусками» – их относили к первому сорту свежатины.
–  … приобретайте «закуски» из самого Бросбо! Закуски из самого Бросбо! У меня есть тролли любого цвета и самого разнообразного вкуса! Подходите, не стесняйтесь!...
– … каждый сезон славен своей свежатиной! Осень – это пора безволосых обезьян! Не упустите то, за чем вы сюда пришли! У меня самые сочные и жирные «закуски» на всем Свежем рынке!...
–  … свежатина из Залуссии! Не пропустите! До полудня действует акция – при покупке десяти «закусок» одиннадцатая будет идти вам в подарок!...
– … кто хочет побаловать себя роскошью?! Налетай! Настоящий альхид! «Живая закуска» – жрец Хрипохора! Еще вчера эта дикая свежатина била поклоны своему Богу–Идолу, а нынче она в Лившихтмахе! Кто из вас сожрет альхида?! Кто высосет его досуха?!... 
–  … дешево и сердито! Не проходите мимо! Моим циклопом можно будет кормить всю вашу семью целую неделю!...
–  … выгодно! Выгодно! «Живые закуски» оптом и в розницу! Доставка свежатины к вашему особняку за счет фирмы!...
 –  … свежатина от официального поставщика Вестмарки! Только у меня «живые закуски» от компании «Паук и Пиявка»! Качество свежатины – проверенное временем!...
Зажатый между плечами Лавиля и Сильваны, я, вертя подбородком, как ветряная мельница, не приметил ни оморов, ни ядовитогубых причмокивателей, ни трупоедов. Их отсутствие на Свежем рынке показалось мне вполне логичным. Оморы – закованные в естественную панцирь–броню вампирам не интересны – пока их «вскроешь» уже и есть не захочется. Лучше уж каким–нибудь зайцем перекусить. И то аппетитнее! Ядовитогубые причмокиватели – землистые слизни (тут уже мне Лавиль поведал) имеют кислый привкус, вяжут рот, а порой, что и горчат и потому их на Свежий рынок не завозят. Но это не значит, что ядовитогубых причмокивателей совсем не отлавливают. Наоборот! В Лившихтмахе, как и в Арт Паури и Зинат Альфадахе, их более чем жалуют! Вооружившись ловушками, вампиры–охотники спускаются в урочища. Используя специальный фимиам, они приманивают ядовитогубых причмокивателей к волшебным сетям. Те, почти слепые от рождения, наступают на них, и ловушка захлопывается. Липкие полоски заматывают своих жертв в прочные коконы. Потом коконы штабелями грузят в телеги и везут в города. А для чего? В пасти ядовитогубых причмокивателей есть иглы, содержащие яд. Этот яд такой сильный, что способен парализовать или умертвить даже вурдалака. Обычным арбалетным болтом прикончить вампира можно не всегда, а вот болтом смазанным ядом этих тварей – получится почти наверняка. Я спросил у Лавиля «А как же трупоеды? Ведь они еще более токсичны, чем ядовитогубые причмокиватели!», на что тот пожал плечами, мол «они слишком глубоко сидят, нет смысла лезть к ним и рисковать понапрасну». И все же, у каждой расы живорезов в Вестмарке есть свои почитатели, любители и ценители.  Сильвана уверила меня, что аристократам иногда хочется, чего–нибудь этакого, и тогда им могут подать на обед и трупоеда, и омора, и ядовитогубого причмокивателя, и кого только они пожелают. Как говорится у богатых свои причуды!
Кстати, сановитые и высокородные вампиры Лившихтмаха считают для себя зазорным шляться по Свежему рынку. За провиантом они посылают своих гиен. Впрочем, не все так категорично – в ряды экзотики вельможи, иной раз, наведываются и сами. С напускной скукой сидя в авантажных каретах, они по обочине объезжают помосты с троллями, обезьянами и гоблинами (последних сбывают не по одной особи, а сразу по пять штук минимум, иначе не выгодно), и направляются туда, где идет аукцион за «живые розы» – высший сорт свежатины. Не трудно догадаться, что в роли «живых роз» выступают люди и разумные обитатели иных Королевств.
При виде пленников у меня сжалось сердце. Сегодня в рядах экзотики их было четырнадцать – шесть мужчин, семь женщин и один мягкошерст. В новой выглаженной одежде, умытые и причесанные эти бедняги своей внешностью, рекламировали сами себя…
Аукцион только начался. Стучит молоток и на импровизированную сцену выводят первую девушку. Лет двадцати пяти–двадцати семи, она пребывает в сильном шоке – не верит, что это происходит именно с ней. У «живой розы» потекли слезы. Они стали портить тушь и смазывать со щек наложенную косметику. Чтобы свежатина не потеряла свой презентабельный, ухоженный облик, к ней тотчас бросилась вампир с пудрой. Болезненно сжав «живой розе» запястье, она, работая помазком и кисточкой, вновь исправила подводку глаз и тон лица. Когда вампир отошла, девушка, беспомощно озираясь, вдруг встретилась со мной взглядом… Что я в нем прочел? Безмолвный крик? Обреченность? Бессилие? Отчаяние? Ужас? Что?...
– Да властвует Назбраэль во веки веков! – возвестил курносый вампир в ливрее и парике. – Я приветствую вас, сынов и дочерей Тьмы, и представляю вашему вниманию чудесную молодую «розу»! Вы только поглядите на нее! Она в самом расцвете своих сил! Она свежа, элегантна и красива! (при этих словах вампир покрутил девушку вокруг своей оси) Она полностью здорова и при должном уходе может долго радовать вас своей компанией! (вампир шаловливо подмигнул кому–то из толпы) Сер, я вижу блеск в ваших глазах! Желаете съесть весь десерт целиком и не откладывать на какое–то такое «потом»? Что же, понимаю вас! Я стою рядом с ней, и ее запах сводит меня с ума! М–м–м–рах! Так бы и набросился! (вампир заулыбался) Но хватит уже толков! Давайте приступим! Стартовая цена двадцать золотых!
Венценосный в зеленоватой мантии слегка приподнял металлический жезл.
– Двадцать золотых от того господина, кто даст двадцать один!...
Мощеная дорожка вела нас через ряды экзотики как бы по дуге, сверху вниз, и оттого мы смогли стать свидетелями всему тому, что на них сейчас творилось.
С гримасой бешенства Фридлейф Аторэ вцепилась в меня, а я, сам не понимая, что делаю, стиснул локоть Амалии Рихтер. Экзарх ночи остановилась и скорее удивленно, нежели чем рассерженно, воззрилась на меня. Весь Ночной Дозор встал как вкопанный. Брюм тоже застопорился – ему, как и раньше, все было безразлично.
– Простите, миледи… У меня есть желание… За спасение Анны! У меня оно появилось! – кое–как протолкнув слюну в пересохшее горло, сбивчиво сказал я.
– Да, и какое же?
– Пусть их всех освободят!
– Всех? – выдохнула Амалия Рихтер, обескураженно моргая. Что–что, а таких ходатайств она явно не ожидала.
– … Двадцать четыре золотых раз! – тем временем надрывался вампир в парике.
– Да! Пусть так будет! Пусть!
– … Двадцать четыре золотых два! Ну же! Это куколка станет украшением любого фуршета! Кто еще!
– Ты хоть понимаешь, о чем ты меня просишь?
– Да! Молю! Пожалуйста!
– … Двадцать четыре!...
Амалия Рихтер положила руку на плечо Лавиля и тот, заорал, что есть мочи:
– Слово экзарху ночи! Амалии Рихтер, повелительнице великого Арт Паури!
В тот же миг на ряды экзотики снизошла тишина.
– Я забираю весь «букет», – объявила Амалия Рихтер, подходя к курносому вампиру.
– Экзарх ночи, миледи, я премного рад, что вы вновь с нами, в Лившихтмахе… и что, как же, новости! Вы и Аврора Вайнхебер… Только вчера со Свежего рынка бежала вся Рубиновая Тьма…
– И?
– Да, ммм, да, я про ваше заявление… На аукцион выставлен пока только первый лот. Цена за остальные «живые розы», еще не назначена, – жеманно улыбаясь, промямлил вампир.
– Так назначай ее, – холодно обронила Амалия Рихтер.
– Я, вот так сразу…
– Быстрее, ты задерживаешь меня.
– Но, миледи!...
– Вот и славно, доставишь их всех в Мендергольф. И не бойся, придумай себе любую сумму, распорядитель моего замка тебе ее выдаст.
– Ваша щедрость!...
Амалия Рихтер продолжила:
– Замолчи и слушай. Если при транспортировке из Лившихтмаха в Арт Паури стебли моих «роз» хоть как–то пострадают, то… (Амалия Рихтер сняла с вампира парик, оголив под ним лысину) я сделаю из твоего черепа чашу и буду пить из нее кровь. Твою кровь. Надеюсь, что я доходчиво тебе все объяснила?
Амалия Рихтер вернула парик на прежнее место, а курносый вампир затрясся, как желейный пудинг.
– Экзарх ночи! Для меня будет за честь отдать вам весь букет «живых роз» абсолютно бесплатно!
– Мне не надо бесплатно. Просто не дай им «увянуть».
– Все исполню! – поклонился курносый вампир.
– Лавиль, отдаю ситуацию под твой контроль. 
– Можете на меня положиться, экзарх ночи.
– Отлично.
Мягкошерст протяжно мяукнул, а я крикнул не спускающей с меня взгляда девушке:
– Верь мне! Ты будешь жить!
Услышав это «живая роза» разрыдалась, а Амалия Рихтер, недоуменно вздохнув, показала двумя пальцами на север.
– Мы отстаем.
Глашатай Авроры Вайнхебер по–прежнему звал всех идти на Аллею Назбраэля и большая часть вампиров, увязывалась за нами. Но были и те, кто не желал уходить со Свежего рынка без «куска хлеба». Они провожали нас взором красных глаз и вновь принимались искать «то», за «чем» пришли.
– Спасибо за… это. Справедливо будет сказать, что в тебе есть что–то… хорошее, – опередив меня с благодарностью, пораженно произнесла Фридлейф Аторэ.
– Тысячу тысяч и еще сотни тысяч раз спасибо, миледи! Я ваш вечный слуга! – со всей теплотой, на которую только был способен, воскликнул я.
– Который раз мне на ум приходит мысль назвать тебя странным. И я так и поступлю. Ты странный, Калеб Шаттибраль. Очень и очень, – помотала головой Амалия Рихтер.
– Он причудливый, да, это так, но только таким и может быть человек с золотой душой! – подправила Фридлейф Аторэ.
– Странный, причудливый или даже дурак, кому как нравится. Но сейчас я безумно счастлив, что смог повлиять на судьбы этих людей! Еще раз спасибо! Спасибо! Спасибо!
– Кто дурак? Ты не дурак, старший брат! Ты черный ворон! А вороны не дураки, вороны все умные! Они умеют считать и каркать! – встрепенулся Малыш Брюм.
– Нельзя спасти весь мир! Ты это осознаешь или нет? Завтра на рынок экзотики приведут новых «роз»! Так и что? Ты придешь к ним на выручку или нет? – стала спрашивать Амалия Рихтер. Ей вдруг захотелось узнать, насколько я «тю–тю». Экзарх ночи была обладательницей невероятно острого и гибкого интеллекта, позволяющего ей смотреть на вещи с разных точек зрения, но также в ней, как пламя, ярился инстинкт хищника, доставшейся ей от Аспида–Хаттона. И сейчас, на уровне подсознания, Амалия Рихтер не могла принять того факта, что «живым розам», по сути, еде, дадут уйти на все четыре стороны. Для венценосного такие пассажи находятся за гранью здравого смысла.
– Нет, миледи.
– А, это должна буду сделать я? Да? Ты попросишь меня приобрести для тебя все «живые розы» в Лившихтмахе? Я угадала?
– Тоже, с вашего позволения, нет. У меня было всего одно желание, как я помню.
– Правда? Значит, ты станешь упрашивать меня о том, чтобы я закрыла все подобные рынки в Вестмарке? Я же вижу, как тебе хочется, чтобы вампиры перестали есть людей!
– Ничего такого, миледи.
– Так на что же тебе сдались именно эти «живые розы»? Для чего я купила тебе этот «букет»? А, Калеб Шаттибраль? Есть тут в твоем желании хоть какая–нибудь осмысленность?
– Позвольте, я отвечу вам так – на небе много звездочек и они мерцают, мерцают. Вот они есть, а вот их уже и нет. Наша жизнь такая же – она всего лишь один момент, а может и даже того меньше. Есть ли кому–то дело, если угаснет какая–нибудь из звездочек на этом огромном небосклоне? Что же, мне есть, – с улыбкой отозвался я. – Я не стремлюсь объять необъятное, вырвать из лап смерти всех и каждого, но там, где мне это по силам, там, где удача стоит рядом со мной, там я говорю – Вселенная, веди меня и я не подведу.
– Я горжусь тобой, Фиалковый рыцарь! – восхитилась воительница луны.
– Как жаль, что Аврора все пропустила! Ей бы не Вайница тащить, а тебя слушать! – рассмеялась Амалия Рихтер.
– Почему? – смешался я.
– Ей тоже нравится, когда ей дарят цветы.

Глава 15. Страшная клятва

Мы вступили в сумрачный парк. С тропинками, устеленными опавшей листвой, с лавочками старинного вида, над которыми застыли колдовские фонари, с деревьями–исполинами, одетыми в оранжево–бурые и коричнево–зеленые бархатные шлафроки, с отдельными ротондами, затянутыми плющом и паутиной, и скульптурными украшениями, отдающими дань памяти героям Тьмы и монстрам из эпоса, он был пропитан меланхолией и странно–тянущей под сердцем тоской. Над кронами буков, дубов и каштанов вздымались остроконечные башни Тотенхофера. В свете неяркого осеннего солнца, робко выглядывающего из–за спутанных веток вековечных растений, замок Лившихтмаха казался глыбой черного камня, нездешнего и потустороннего, за какие–то жуткие прегрешения скинутого богами с небес еще невесть когда. Выглядело это потрясающе! Я люблю антураж, особенно тот, что навевает на меня романтику и заставляет погрузиться в созерцание окружающей действительности. Тут природа, облагороженная налетом спиритизма и оккультного зодчества, снискала в себе то, что я называю – гармоническим единством.
Кое–где нам на пути попадались занятные зеркала. Они, будто бы вклеенные смоляными рамами в остовы самых больших деревьев, как порталы в иные миры, стелили по своим гладям туманные поволоки. Примерно семьдесят дюймов в высоту и тридцать, тридцать пять дюймов в ширину, зеркальные полотна привлекали к себе внимание вампиров. По одному или в паре, но чаще группами, венценосные стояли возле зеркал и тихо переговаривались. Иные из них всматривались в дымные вертикали, надеясь, что–то разглядеть, или дотрагивались до них кончиками пальцев – тогда зеркала тускнели, а затем и вовсе становились нефритово–матовыми.
– Смотровые площадки! – воскликнул я.
– Да, мы на Аллее Назбраэля, – подтвердила Амалия Рихтер.
В центре парка сходилось пять дорог. Пересекаясь между собой под определенными углами, они прочерчивали на земле гигантскую пентаграмму, в середине которой вспучивался люк, орнаментированный терракотовыми горельефами Мира Тьмы. Диаметром, так навскидку, в половину моего роста, он точно, как–то был связан с узловатым рычагом, топорщащимся из тумбы неподалеку. Четыре вампира из Чистой Крови, положив мечи на колени, сидели на гранитовых приступочках, явно охраняя это место. 
Над этим затейливым люком был воздвигнут монумент, олицетворяющий Бога Тьмы. Назбраэля все и всегда представляют себе по–разному. Опираясь на свое воображение, изобразители Бога Тьмы, век от века, облачают Его в грандиозную и обязательно пугающую форму. То Назбраэля можно встретить в книжной зарисовке, как полуголого титана, восседающего на Троне Праха. То на фресках позабытых храмов Он преподносится, как кошмарное чудовище, разрушающее целые страны. То в фольклоре бардов Ему ткут лик страха и судьбоносности. То в нечестивых каменных карикатурах, затерявшихся среди мглистых кущ, Ему придают абрисы свирепости и святотатства.
Подобные отображения Бога Тьмы, выпестованные разумом из ночных грез и полуденных визий, отчасти правдивы. Говорю отчасти, потому что Назбраэлю по силам принять любое обличие, не только устрашающее, но и, будь на то Его воля, прекрасное и одухотворенное. В золотом доспехе и при таких же кудрях, с яркими синими глазами, в которых хочется утонуть и улыбкой, что селит внутри наслаждение и восторг, Он явился к королеве–нимфе Астрид. Назбраэль обольстил ее, а потом околдовал и уволок в Мир Тьмы, где она насильно стала Его женой и матерью Аспида–Хаттона. Несчастную Астрид погубило божественное великолепие, исходящее из Назбраэля. Оно было таким ослепляющим и дурманным, что сопротивляться ему, не имело никакого смысла. Я сомневаюсь, что Астрид вообще могла, о чем–то думать или хоть как–то, чему–то противиться, когда подле нее находился Сам Искуситель, воссиявший в одном из Своих физических воплощений. Нет, спасения у нее не было. По преданию королева–нимфа так и не вернулась на землю. Горемычная и посрамленная, она умерла в Бездне от клыков новорожденного сына. Бог Тьмы обманул ее, заставив поверить в Свою любовь. Медоточивая ложь и благолепная наружность – привычные орудия Назбраэля. Они Его верные клинки, которыми Он низвергает сердца и души. Как лично – как в случае с Астрид, так и действуя через Своих рабов – суккубов и инкубов, впитавших в себя крупицу Его благообразия.
Но все же, копнем поглубже. Даже если принять тот факт, что Назбраэль может видоизменяться так, как Ему заблагорассудится, опять–таки, есть ли у Него при этом какая–то истинная внешность, скрывающаяся за общепринятыми ярлыками и типизированными ширмами? Каков Он Сам из Себя? Изучая Первоначала – мистическо–теологический том о Вседержителях, написанный Индиговым Духовидцем, я знаю, что Назбраэль в Его естественном облике выглядит, как пламя черного цвета. Он – Девятый из Ста, более прочих Демиургов похож на Седьмого, Своего старшего брата Ураха – Светлого Огня. Назбраэль – это Инерция, Горение, Вечное Движение и Мерцание, Звездное Кружево, Принадлежность и Энергия, Созидательность и Власть, Каркас для Миров, Рубиновая Тюрьма, Квинтэссенция Ночи, Исток Мудрости, Закон и Инструкция. Оно, Он – чаще избирающий Себя как мужское начало Абсолют, наделенный непостижимым Вселенским разумом, единственный помимо Ураха в состоянии воспринимать реальность такой, какой видим и чувствуем ее мы – смертные. Да! Вот невероятно, но это так! Назбраэль, если того пожелает, может ощущать весь спектр телесных и эмоциональных, э–э–э, импульсов! Тепло, холод, боль, голод, радость, зависть, удовлетворение, вожделение, удовольствие, волнение, грусть, апатия, гнев – для Бога Тьмы это не абстрактные понятия! Они известны Ему так же, как мне, Эмилии или Снурфу! Только тот, кто сам познал, что есть добро и зло, жизнь и смерть, а также их производные, вправе нести ответственность за фундаментальные принципы мироздания. Назбраэль безраздельно правит Бездной – одним из Планов Бытия. Он Вседержитель и Король, Запредельная Сила, Которую уважают все Демиурги, однако ничто человеческое Ему не чуждо! И это парадокс также упомянут в Первоначалах! В книге Индигового Духовидца есть малюсенький отрывочек, повествующий о том, как Назбраэль обвинил Смерть в том, что Она, Своим пришествием в континуум, перекроила Его Первоэлемент–Сущность в угоду Своим Целям. Что при замыкании Круга на Себя, Смерть, преподнося Ему (Назбраэлю) Мир Тьмы, украдкой сделала Его похожим на тех, кого Он сотворил, на создания из плоти и крови. Смерть не стала отрицать данного утверждения, ответив, что Назбраэль, одухотворяя бездумный конгломерат, провидел, к чему это приведет. И тогда Бог Тьмы, гневно скинув с себя шоры трансцендентности, впервые овеществил Себя. Представ перед Смертью горой–великаном, одним Своим присутствием, мнущим границы многомерности, Он хотел было наброситься на Нее, но осекся, вспомнив участь, постигшую Юкцфернанодона (Сотая разорвала Его на Богов–Идолов). «Еще не время» – сказал Назбраэль и ушел. «Но оно наступит» – промолвила Ему вслед Смерть.
Почему я все это в себе упомянул?
Все дело в том, что здесь, сейчас, я смотрю на Назбраэля еще в невиданном мною образе. На постаменте с иероглифической вязью «Наз’Бра–А–Эль Ур–Фарах», что в переводе означает «Назбраэль Бог Тьмы», возвышалась фигура с телом человека и огромным трехглазым черепом летучей мыши вместо головы. Поставив правую ногу на кучу поверженных врагов, и так согнув ее в колене, она одной рукой поднимала к небу окровавленный топор, а второй держала за вихры отрубленную голову с закатанными под веки глазами и с высунутым наружу языком. Вроде бы ничего такого, впрочем… трехглазый череп летучей мыши – это что–то новенькое! Также в постаменте, в самом его центре, имелось зеркало. Изукрашенное по краям рамы тесьмой грызущихся обсидиановых змей, оно выделялось не только своим гигантским размером, превосходящим другие зеркала примерно на треть, но и тем, что его стекло, бледно лавандового отлива, было каким–то бугристым и пузырчатым. Оно, словно вампир, впитывало в себя свет и как–то иначе отражало явь, показывая ее не такой, как она есть на самом деле.
– Вся магия Смотровых площадок увязана на этом зеркале. Оно называется «Жасмин». Бенедикт пронес его через Великое Людское Окно Перехода в своем носовом платке, а потом, найдя ему достойное место, увеличил. Оно такое одно, сколько не ищи, другого такого нет, – пояснила Амалия Рихтер.
– Я был там! У Великого Перехода! – воскликнул я.
– Нифиль все еще оберегает его? – полюбопытствовала Амалия Рихтер.
– Так вы знакомы!
– Урах попросил ее последить за порталом, до тех пор, пока Он не вернется.
– Он не явился.
– Да. И, как я и думала, Нифиль, покоренная лаской Ураха, уже не смогла покинуть Великое Людское Окно Перехода. Сохранение Его секрета стало смыслом всей ее жизни. Но, поверь мне, Калеб, Бог Света не хотел, чтобы она стала заложницей Его портала. Просто слова Ураха, они… услышав их ты уже не ты, но кто–то другой, готовый на всё, только бы Он вновь к тебе обратился. Нифиль. Я до сих пор помню ее. Вечно юная, наивная и очень могущественная, она, как раньше, так и сейчас, мечтает и грезит только об одном – вновь встретить Его там.
– А расскажи, пожалуйста, об этом! И о том, каков Урах! Как Он…
– Позже, – оборвала меня экзарх ночи.
Аврора Вайнхебер замерла подле Жасмина. Амалия Рихтер, отойдя от меня, встала рядом с ней и что–то тихонечко шепнула. При этом Сильвана, отдав приказ Ночному Дозору рассредоточиться по периметру дорожной пентаграммы, подпихнула меня и Фридлейф чуть вперед, так чтобы мы оказались за кордоном ее воинов. Амалия Рихтер дала понять – наша безопасность в надежных руках, и Сильвана – ее верный рыцарь, собиралась сделать всё, чтобы так оно и было. Чуть кивнув Сильване, я притянул Брюма к себе. Теперь от Вайница – главного виновника торжества нашу компанию отделяло всего пару шагов. У нас билеты в первых рядах – это здорово, а вот то, что жанр театральной постановки далек от комедии и водевиля, но близок к трагедии и драме – это плохо. Я люблю глядеть на что–то жизнеутверждающее и веселое! И мои предпочтения с течением лет, не изменяются!
По мановению тонкой ладони, горгулья кинула Вайница на колени. Он попытался встать, но у него не получилось – арбалетные болты Авроры Вайнхебер порвали ему связки на ногах, а я, применяя некромантию, не срастил их обратно. Вайниц заелозил по листве. Граф Брендон, по его вине перенесший в застенках Тотенхофера многочисленные пытки, с лицом полным ненависти, схватил его за шкирку и кинул к сапогам Авроры Вайнхебер.
А между тем, на Аллее Назбраэля столпилось уже столько вампиров, что и дождем не смочишь. Я такое число кровососов видел только один раз, у Тысячелетнего Грома, когда Вальгард Флейт привел к нему свое войско, чтобы пободаться с Дроторогором за Корону Света. Вампиры, созванные глашатаем со всего Лившихтмаха, окружили нас плотным кольцом и теперь гадали, чтобы же будет дальше.
– Что, Лившихтмах, ты узнаешь меня? – сладкоголосо спросила Аврора Вайнхебер, расправляя плечи.
– Тебя–то смазливую девку и не узнать, – просипел Вайниц.
– Да я тебя!... – вознося топор, взъярился граф Брендон.
– Не смей! – осекла его Амалия Рихтер.
– Мы такие из–за тебя, бесовка, и двух твоих дружков! Они сдохли! А на тебя я хоть плюну напоследок!
Хать–тьфу! 
Слюна потекла по бедру Амалии Рихтер. Спустя мгновение пальцы Авроры Вайнхебер стиснули челюсть Вайница. Под нажимом она треснула и из его уст закапала кровь. Краем глаза я увидел, как Сильвана вскинула арбалет, но Амалия Рихтер остановила ее взглядом. Спокойно вытершись тыльной стороной перчатки, она презрительно улыбнулась, после чего Аврора Вайнхебер распрямилась и продолжила:
– Эта гиена, этот отброс из сточной канавы, именующий себя Вайницем, нервничает! И не зря, ведь его время почти истекло! Однако… (Аврора подняла палец вверх) обо всем по порядку!
Все вокруг молчали, а Аврора мурлыкала дальше:
– Что же тут произошло этим летом, а Лившихтмах? Давай–ка я тебе напомню! Вайниц и Блюдер, два лжеца обвинили меня в убийстве моего отца, Бенедикта Вайнхебера! Они сказали тебе, что я давно уже метила на его место, но никак не могла подобрать удачный момент! Но потом он внезапно мне подвернулся! Воспользовавшись сумятицей, ниспосланной Величием Света, я подкараулила Бенедикта в Сальверском храме, а затем перерезала ему горло! Так они все преподнесли?!
Аврора Вайнхебер оскалила клыки и повелительно крикнула:
– Я тебя спрашиваю, Лившихтмах?!
По ковену Чистой Крови прокатился гул голосов.
– Так…
– Что–то вроде того…
– А Вайниц–то сам, что не…
– Я не могу припомнить…
– Кстати, я чую теплую кровь!...
– Это со Свежего рынка тянет, чем–то вкусным…
– Назбраэль Темнейший…
– Но мы же…
– Я торговал!...
– Они пришли на…
– Магия ничего мне не подсказала…
– А что я должен был?…
– Это Вайниц, он же…
– Я тогда...
– Мне бы вот…
– Однако меня, всю такую неаккуратную и неуклюжую, заметили жрецы Рубиновой Тьмы, по случайности, зашедшие в крипту, чтобы помолиться Назбраэлю! Примерно так они говорили тебе про меня, Лившихтмах?! Что я испугалась того, что тайное станет явным и потому трусливо бежала, кинув своих пособников на произвол судьбы! Впрочем, Вайниц и Блюдер не пустили же дело на самотек? Верно? С лицами полными напускного траура по погибшему экзарху ночи, они сообщили, что охота на меня уже объявлена! Так? Меня обязательно поймают и казнят! Они же обещали тебе, Лившихтмах, что пощады мне не будет? Что я непременно повторю участь всех тех, кто помогал мне устроить покушение! Всех тех трупов, что поутру вынесли из Тотенхофера! Ты же видел их, Лившихтмах?!
– Парочку, да, я усмотрел…
– Говорит почти один в один, как они…
– Объявление такое давали…
– Трупы?...
– Значит ли это, что?…
– Вайниц всегда был…
– Что пошло не так?…
– Командор Лившихтмаха родился гиеной!...
– А я сразу сказал нет!...
– И я подтверждаю!...
– Рубиновая Тьма прикончила Глимли и Кейти, когда они не согла…
– А где был Сход Крови? Где все наши лорды?...
– Да они все ушли с королем Вальгардом! Только старик Брендон ост...
– Графа Брендона я уважаю, как себя! А себя я уважаю!…
– До меня начинает доходить…
– Меня интересует другое, как!...
– Вайниц заявил!…
– И ты поверил, Лившихтмах, в то, что я могла это сделать?! Поверил в то, что я пойду на все только бы мне стать экзархом ночи?! Что променяю отца на какой–то титул?! – свирепо закричала Аврора Вайнхебер.
– А что же я так долго медлила?! Храбрости набиралась?! Одну тысячу лет я вынашивала план по захвату власти или две тысячи лет?! А?! Сколько?! Может все три?! А оно мне было нужно?!
Сиреневые глаза Авроры Вайнхебер светились такой яростью и силой, что все венценосные боязливо затаили дыхание.
– Не я, а эта гиена Вайниц, находящаяся в сговоре с Блюдером Рови, лишила Бенедикта жизни!
Амалия Рихтер чуть помотала головой и Аврора, заметив это, вновь вернула голосу прежнюю мелодичность:
– Слова без доказательств – ничто! Но у меня они есть! И я их сейчас предоставлю тебе, Лившихтмах!
Видимо чуть ранее Аврора Вайнхебер и Амалия Рихтер обсудили, как им себя вести на Аллее Назбраэля. Прозвучавшая фраза, так статься, послужила для экзарха сигналом к действию. Она приблизилась к Вайницу (его подняли на ноги), и, положив ему перчатку на лоб, медленно проговорила:
– Память похожа на подземелье, уводящее неизвестно куда. Чем глубже спускаешься вниз, тем меньше вокруг становится света. Отголоски прошлого, искаженные зыбкостью разума, наслаиваются друг на друга и зачастую видоизменяются так, что уже и не поймешь, где в них истина, а где ложь. (Амалия Рихтер обвела взором вампиров Чистой Крови) Многие из вас, знают, о чем я говорю.
Аврора Вайнхебер коснулась виска Вайница своим браслетом, а потом нажала им на Жасмин. И сразу лавандовое зеркало будто бы ожило! Его поверхность, ранее статичная, заплескалась стеклянными волнами. Они накатывали на раму, облизывали ее искрящимися бурунами, и, не зайдя за рамки зеркала, лениво отступали назад.
– Наде–юсь, что уви–ден–ное… кх… доставит те–бе наслаж–дение… кх… – кое–как выдавил из себя Вайниц сквозь кровавые зубы.
Услышав это, Аврора Вайнхебер вся как–то резко осунулась, а граф Брендон крикнул:
– Закрой свою пасть, гиена!
– Цеп–ной пёс… кх… тапо–чки не забудь ей прине–сти…
– Я тебе принесу! Белые!
– ... и, кх… хво–стиком, кх… по–вилять…
– Оставь его, Брендон. Пусть себе болтает, сколько хочет. Заката ему уже не видать, – сказала Аврора Вайнхебер.
Амалия Рихтер, не обращая внимания на эту милую беседу, продолжала вещать:
– Сегодня я проведу вас по порожкам памяти, принадлежащей этому венценосному. Я стану вашим факелом в мрачных глубинах его сущности. Раздвинув перед собой плеяду дней, я обрету его зрение и вы, при помощи меня и Авроры, посмотрите на то, что же тогда случилось в Сальверском храме на самом деле. Все отобразится, как оно было, на Жасмине.
Из перчатки Амалии Рихтер, лежащей на голове Вайница, заструился красный свет. Вампир болезненно заорал, а потом вдруг окостенел, перестав быть хозяином своего тела.
– Приготовьтесь! Мы начинаем! – воскликнула Амалия Рихтер.
Венценосные Лившихтмаха подступили к Жасмину еще ближе. Всем было очень интересно, что же покажет зеркало! Подтвердит ли оно пылкую речь Авроры, или (а вдруг) опровергнет ее!
Амалия Рихтер произнесла заклинание:
– Ар–на–ва–а–эль–Арфор!
В чужое сознание можно проникнуть разными способами. Например, я использую ментальный щуп, кто–то отдает предпочтение гипнозу, иные, и таких не мало, прибегают к рунной магии, ну а кто–то пускает в ход собственные обряды, порабощающие рецепции минувших дат и календарных вращений. Также в чью–то черепушку получится войти при помощи определенного наговора. Такие наговоры тоже отличаются друг от друга. Я бы их поделил на три класса; Первый – культурный, м–м–м, когда в библиотеку заходят, вытирают грязные ботинки о коврик, берут необходимую книжку и тихо–мирно уходят. Второй – хамский, обувь отирают о чистые ковры, при этом в поисках нужного тома с книжных полок скидывают все, что на них находится. И третий – дикарский, когда дверь в библиотеку отворяют с пинка, и прямо с порога начинают все поджигать, и в зареве пожара, при ярком освещении, легко отыскивают то, за чем пришли.
На Жасмине стали проявляться первые очертания каких–то предметов… Волны на зеркале еще не успокоились, и оттого разглядеть в их пене было почти ничего нельзя.
Сейчас, взявшись обличить Вайница, Амалия Рихтер воспользовалась самой грубой формой наговора. Не то чтобы я был знаком с той колдовской фразой, что секунду назад зачитала экзарх ночи, нет, сама по себе она мне не известна, однако я, как мастер Запретного Ремесла, ощутил то, какими свойствами обладали ее слоги. Все кроме последнего, они были наделены смертельной остротой и опустошающей жестокостью. Это так. Амалия Рихтер не собиралась «залезать» в Вайница, словно леди в карету, аккуратно и с пиететом. Никаким бережным отношением к пленнику тут и не пахло! Экзарх ночи даже не создавала мнемонический мост между ней и Вайницем! При таком препарировании, а по–другому это изуверство и не назовешь, он был без надобности! Задав себе цель – во что бы то ни стало добраться до событий, произошедших в Сальверском храме, Амалия Рихтер, идя по дороге памяти, разламывала у Вайница весь хрусталь его персонификации. Равнодушно. Нещадно. Кошмарно. Уподобившись ножу, экзарх ночи разрезала естество бедняги на неровные, безнадежно испорченные лоскуты. Готов поспорить на что угодно (да хоть на весь Бодрос Мира Тьмы!), что Вайниц, когда Амалия Рихтер отпустит его (если отпустит его!), уже не обретет своего прежнего «я». Вот был красивый пазл, а потом его переворошили и горстями раскидали по всей комнате – еще попробуй собери! С Вайницем произойдет примерно то же самое. Вампир либо станет абсолютно беспомощным – пустотелым сосудом, без мыслей и понимания кто он и что он, либо, что хуже – безумцем, не помнящим прошлого и не ждущим ничего от будущего. А… и на затравку, тот заключительный слог наговора, я, кажется, понял… Ему отведена роль некого стабилизатора жизни. Если другие части заклинания, при манипуляциях Амалии Рихтер, иссекут Вайница слишком сильно, то он, взбудоражит его мозг ядовитой энергией и так, вопреки всему, не даст ему сразу умереть.
– Зеркало странное. Может шмякнуть по нему Колотушкой? –  отрешенно предложил Малыш Брюм.
– Не. Это опять цирковой фокус. Тут все понарошку, – ответил я.
Наверное, сюрреалистические этюды и волновые завихрение, возникающие на Жасмине, были напрямую связаны с деятельностью Амалии Рихтер. Я думаю, что сейчас, вгрызаясь в толщу воспоминаний (Вайница при этом сотрясают судороги), экзарх ночи попросту несется вперед и не фокусирует внутреннего Ока на череде ничего не значащих для нее событий…   
– Вот оно! – оповестила Амалия Рихтер.
После этих слов воды Жасмина обрели равновесие, и почти сразу на его стекле настал полный штиль. Память Вайница готовилась утратить свою конфиденциальность. Из недр зеркала вынырнула статичная картина – точка отсчета, назначенная Амалией Рихтер. Мы как бы глядели глазами всадника, скачущего по улицам Лившихтмаха. Затем картина немного скособочилась и вскоре утратила свою неподвижность. Теперь в Жасмине сцена сменяла сцену…
Вайниц очень торопился и его пегий конь, подстегиваемый шпорами, едва не сшибал вампиров, по случайности оказавшихся у него на пути. Налево, направо, еще раз налево и галопом по брусчатой мостовой. Порывисто натянув поводья, Вайниц заставил коня остановится и встать на дыбы у приоткрытых ворот какого–то громадного здания, наверное, Сальверского храма. Вайниц спрыгнул наземь и носком сапога брезгливо перевернул голову антропоманта, распластавшегося перед входом. Цок–цок–цок! Это эскорт Вайница – около тридцати рыцарей Рубиновой Тьмы также прибыли к Сальверскому храму.
– Дыра в затылке. Неужто Блюдер просчитался? Тогда придется импровизировать и что–то решать самому, – сам себе пробормотал Вайниц.
Кто–то вцепился в балахон трупа и затащил его в темень храма. Вайниц предусмотрительно отступил и, отцепив секиру, застыл. Из ворот вышло пять антропомантов. Один из них, не глядя на Вайница, крикнул:
– Аврора сбежала! Перетрясите весь Лившихтмах, но не дайте ей уйти!
– Как это сбежала?!
Рыцари тут же сорвались с места и помчались в разные стороны. Пять в один проулок, три на другой, еще четверка на третий, а основной костяк понесся объезжать храм. Вайниц дернулся (не понятно собирался он запрыгнуть на своего коня или нет, чтобы тоже искать Аврору), но его локоть поймал все тот же антропомант. 
– Не беспокойся, командор, Рубиновая Тьма ее поймает.
Вайниц порывисто вырвал локоть из перчатки кровососа и, угрожающе приподняв секиру, прорычал:
– Еще раз дотронешься до меня, и я затолкаю тебе твою руку в глотку!
– Пропустив угрозу мимо ушей, антропомант сказал:
– Иди вовнутрь. Магистр ждет тебя.
Специально задев антропоманта плечом, Вайниц зашел в холл и огляделся. Всюду были жрецы Рубиновой Тьмы. Они сновали промеж скамеек и рядов, спешно наводя порядок в храме; тянули куда–то каких–то мертвых вампиров, зажигали потухшие свечи, поднимали упавшие статуэтки и фиалы. Поудобнее ухватив рукоятку топора, Вайниц твердо ставя шаг, направился к апсиде – там, у гигантской кумирни Назбраэля, лежал вампир, а над ним стояла одинокая фигура в красно–черных одеяниях.
Дойдя до кумирни, Вайниц вначале поглядел вниз; Обрамленное копной тонких светло– русых волос, лицо Бенедикта Вайнхебера было неестественно перекошено и имело странный изжелта–зеленый, с восковым отливом цвет. (Аврора в этот момент стиснула кулаком раму Жасмина) Под изысканной мантией экзарха ночи уже набралась целая лужа крови, но, видимо, ее объем еще мог многократно возрасти. Взгляд Вайница сфокусировался на груди Бенедикта Вайнхебера – она еще вздымалась! 
– Он жив, – поджимая губы, обронил Вайниц.
– Да–а–а, и мне нравится наблюдать, как он страдает, как его тело отчаянно борется и пытается вытравить мой яд, – растянуто ответил Блюдер Рови, демонстрируя Вайницу витиеватый кинжал. – Экзархи ночи не такие, как мы с тобой. Более могучие, более мудрые и живучие. Они, обращенные во мрак Самим Аспидом–Хаттоном, лучше прочих умеют пользоваться Его дарами. Сила Тьмы – беспрецедентна, мой друг. Она может не только сокрушать и уничтожать, но и созидать, восстанавливать и лечить. Сейчас Бенедикт мечется между жизнью и смертью, и мне интересно, что же над чем возобладает – организм, натренированный побеждать почти любые невзгоды, или отравленный гидрой клинок. Ты бы на что поставил, а, Вайниц?
Чуть сгорбленный, худой, словно щепка, не высокий и не низкий, Блюдер Рови скрывал свою голову под надвинутым капюшоном, из–под которого выглядывали только коричневатые клыки. Его мучнистые пальцы–пауки огибали гнусный кривой посох, смонтированный из человеческих костей. На поясе у Блюдера Рови висела малюсенькая книжка с печатью Назбраэля, а рядом с ней ножны для кинжала. Таинственный, при магическом оружие и чудовищных заклинаниях, с маниакальной верой в свою значимость и при грандиозном замысле, способном потрясти весь мир, Блюдер Рови, как по мне, мог бы послужить прототипом злодея для любой сказочной книжки. А, что? Негодяй, ставящий свой порочный замысел выше чужого горя, разве это не отдает литературным классицизмом? По напускному галантный и по–настоящему сгнивший внутри, Блюдер Рови ни в чем не раскаивается и ни о чем не сожалеет. Таким, как он авторы фантастических произведений всегда уготавливают только один конец, и он никогда не бывает счастливым. Хотя… Блюдер Рови – это не герой какого–то бульварного романа, и что дальше с ним (и с нами) будет, ведает только Вселенная.
– На свой топор, – буркнул Вайниц, буравя взором Бенедикта Вайнхебера. (Мне показалось, что наперекор смертельной ране, лицо экзарха ночи стало чуть менее землистым). – Я слышал, что его дочь сумела улизнуть, от тебя.
– Это не важно. Одна она уже не представляет опасности для нашего плана, – сказал Блюдер Рови. Потом он задумчиво добавил: – Теперь нам будет даже проще объяснить смерть Бенедикта. Раз ты тут, то я как понимаю, Тотенхофер тоже под нашим контролем?
– Да.
– Тогда объяви, что это Аврора виновна в гибели Бенедикта. Что ее слуги были перебиты, и ее поимка лишь дело времени.
– Ладно.
– Ты хорошо потрудился, поэтому, как я и обещал Лившихтмах отходит под твое управление.
– Но под твоим надзором.
– Вчера ты был командором, а сегодня стал господином Чистой Крови. А завтра тебя нарекут экзархом. И все это с моей подачи, – елейно промолвил Блюдер Рови. – Рубиновая Тьма – спаситель Вестмарки. Скоро, очень скоро, к нам явится наш Господин и тогда Племя Ночи станет править всеми землями, от края и до края. И ты, Вайниц, будешь именоваться тогда уже по–другому. Может королем. (Блюдер Рови издал короткий смешок) Если я так захочу.
Бенедикт Вайнхебер пошевелил пальцами.
– Ты уже ничего не захочешь, если он сейчас встанет.
– Это прекрасно! Иммунитет экзарха совладал с ядом гидры! – умилился Блюдер Рови, склоняясь над Бенедиктом Вайнхебером. – Рана тоже уже не кровоточит! Еще чуть–чуть и он вновь придет в себя! (Блюдер Рови приложил кинжал к горлу Бенедикта Вайнхебера) Но ты прав, позволить ему это сделать нельзя. Поэтому…
– Погоди. Отдай его мне.
– Тебе?
– У меня с ним личные счеты.
– А–а–а, ты хотел бы вернуть должок за какое–то пережитое унижение? – иронично спросил Блюдер Рови, убирая клинок с шеи.
– Что–то вроде того.
– Понимаю. Ну, забирай. Только не играй с ним долго, это того не стоит, – хмыкнул Блюдер Рови, вставая в полный рост.
– О! Не беспокойся, забавляться с Бенедиктом буду не я! – промолвил Вайниц, взваливая экзарха ночи к себе на плечи.
– Не ты? А кто? И куда ты его понес? Ты меня интригуешь!
– Тут недалеко…
Топ. Топ. Топ.
– Вайниц… – едва различимый шепот.
– Да, Бенедикт, это я, – так же тихо ответил командор Лившихтмаха.
Топ. Топ. Топ. Впереди замаячил какой–то колодец.
– Ты… здесь…
– Чтобы воздать тебе по заслугам.
– П.. почем… почему… и ты?...
– Я ненавижу тебя, потому что не должен был становиться таким.
Топ. Топ. Топ. Колодец уже совсем близко.
– К... каким?...
– Гиеной. Нет ни чистокровных, ни второсортных, ни каких–либо иных. Голод и слабость – наши проклятья. Из–за тебя, Амалии и Флейта мы все гиены.
Вайниц сбросил Бенедикта Вайнхебера на плитку, рывком откинул крышку колодца, заглянул вниз (чернота, да и только), затем подхватил экзарха за подмышки. Глаза Бенедикта приоткрылись…
– Ты не знаешь, как оно было на самом деле…
– Тогда расскажи об этом гиенам!
Бенедикт Вайнхебер полетел в колодец…
Аврора исступленно закричала. Это был даже не крик, а жуткий и тоскливый вой, прорвавшийся из самой глубины ее души. Сразу за тем Амалия Рихтер, решив, что нынче все всё увидели, убрала руку с головы Вайница и так оборвала его связь с Жасмином. Зеркало одномоментно всколыхнулось, а затем вновь остекленело лавандовым глянцем.
Вампиры Лившихтмаха оживленно загомонили:
– Какая подлюга!...
– Что же с ним теперь…
– За всем стоял Блюдер!...
– Объясните мне, при чем тут Амалия Рихтер и Вальгард Флейт?...
– Ага, и мне тоже!...
– Подкинуть Блюдера Рови под порог инквизиции!...
– Да как он только посмел!...
– Аврора из Вайнхеберов и, да, только она вправе…
– Безумец! Он сумасшедший!...
– Про какого Господина говорил жрец из Рубиновой Тьмы?...
– Казнить! Казнить!...
– Это страшная доля…
– Надо поступить с ними точно так же!...
– Рубиновая Тьма заплатит за то, что она!...
– А был командором! Чего ему не хватало?...
– Пусть гиены высосут его досуха!...
– Для меня теперь есть только один достойный кандидат…
– Скормить его и гиенам!
– Изворотливый и склизкий, добился высокого положения, чтобы…
– Аврора должна принять титул экзарха!...
– Ковен Чистой Крови запятнал сам себя…
– Вайниц и Блюдер – это два монстра!...
– Запятнал, но с Авророй он вновь очистится!...
– Аврору Вайнхебер в экзархи!...
– Это Рубиновая Тьма всему!...
– Я уважал Бенедикта!...
 – И я! Как–то раз, когда мне было нечего есть, он купил мне на Свежем рынке…
Словно бы позабыв обо всем на свете, Аврора Вайнхебер уткнулась лбом в раму Жасмина. По ее щекам текли слезы, и я, не единожды терявший близких мне людей, прямо–таки почувствовал, как ей было сейчас плохо. Я подошел к Авроре и обнял ее за плечи…
– Крепись, я с тобой.
– Ты, – подняв на меня лицо, всхлипнула Аврора Вайнхебер.
– Я.
– Не время рыдать! Соберись, пока на тебя еще никто не обратил внимания! – шикнула Амалия Рихтер, оправляя свой плащ.
Аврора коротко кивнула, разом утерла мокрые глаза и встала рядом с Вайницем. Как я и предполагал, командор Лившихтмаха, изувеченный чарами Амалии Рихтер, навсегда повредился в своем рассудке. Раззявив зубастый рот, он бездумно пялился в одну точку и чуть качался туда–сюда, взад–вперед.
– Утешил подругу? – ущипнув меня за подбородок, съязвила Фридлейф Аторэ.
– Ух! Не щиплись, гусыня!
– Теперь ты знаешь правду, Лившихтмах! Вот он (Аврора указала на Вайница) убийца твоего повелителя! Поганый предатель, циничный лжец и подлый изувер! Ты же все слышал, Лившихтмах! Руки Вайница по локоть в крови! Ради собственной выгоды, он загубил не только Бенедикта Вайнхебера, но и почти всех лордов Чистой Крови! Я назову несколько имен тех, кто пропал вместе с Бенедиктом в тот роковой день! Вальхарет, Вильнус, Жозе–Корю, Ливадия, Ульфина, Миридикт, Присцилла и Нёрггрейм! Давно ты их видел, Лившихтмах? Я – сегодня! Обезображенные лорды и леди были найдены мной в подвале Тотенхофера! Кого Вайниц не зарезал сразу, того он пытал ради своего удовольствия! Граф Брендон и остальные (Аврора махнула рукой на стоящих неподалеку вампиров) могут в красках рассказать тебе, Лившихтмах, что им пришлось изведать в сырых казематах и пыточных камерах!
– Вайниц отрубил мне кисть! – не в силах больше молчать, закричал один из освобожденных лордов Лившихтмаха. В доказательство своих слов он воздел свой обрубок вверх и потряс им.
– А мне его прихвостни вырвали все ногти! – вторил ему другой лорд.
– Аврора Вайнхебер нас спасла! – крикнул третий вампир, с перевязанной ногой.
– Без нее мы бы пропали! – возвестил четвёртый изувеченный кровосос. Его физиономию украшали (нет) свежие шрамы, оставленные ножом или еще чем–то острым.
– Возведем Аврору в экзархи ночи! – заорал что есть мочи граф Брендон.
И тут всех вампиров Лившихтмаха как прорвало, они все начали скандировать:
– Экзарх ночи! Экзарх ночи! Экзарх ночи!
С каждой секундой ковен Чистой Крови распалялся все больше и больше. До вампиров, наконец, дошло, что это Рубиновая Тьма, преследующая, какие–то непонятные, но лихие цели, руками Вайница, убила Бенедикта Вайнхебера.
Набирая громкости, толпа гудела все громче:
– Экзарх! Экзарх! Пусть будет новым экзархом ночи!
– Ти–хо–о! – гаркнул граф Брендон, увидев знак, поданный Авророй Вайнхебер.
Когда наступила относительная тишина, Амалия Рихтер плавно подошла к Авроре и торжественно произнесла:
– Венценосные Лившихтмаха просят тебя принять титул экзарха ночи, Аврора Вайнхебер. Согласна ли ты на это?
– Да! – уверенно–мелодично ответила Аврора, гордо приосаниваясь.
Подозвав двумя пальцами воина Ночного Дозора, Амалия Рихтер позаимствовала у него тонкий стилет, после чего, глядя прямо в сиреневые глаза Авроры, громко потребовала:
– Тогда протяни ладонь!
Аврора медленного вытянула вперед кулак, а затем раскрыла его. Стилет вонзился в ее кожу между линиями судьбы и жизни. Ручеек, блестящий в лучах закатного солнца, как драгоценный турмалин, полился красным огнем в подставленные перчатки Амалии Рихтер. В этот момент, я предрасположенный к различным фантасмагориям, ощутил свою сопричастность к мистике. Мои мысли – мои наблюдения, и они же мои оттиски на бумагу. Потом (вот обязательно!) я добавлю в свой блокнотик еще один карандашный эскиз, посвященный данному, чарующе–панихидному событию. Атмосфера таинственности и ритуальное произволение, коему положила начала Амалия Рихтер, сплели во мне веретено из впечатлений и образов; при зарницах помигивающих вдали факелов и потусторонних фонарей, ткущих светотени под кронами огромных деревьев. В поволоке тумана, струящегося по прелым листьям и извилистым тропам. Среди обомшелых изваяний и изрезанных письменностью арок, воздвигнутых в изуверском парке еще невесть когда. В кругу бессмертных мертвецов, безвозвратно закоснелых в грехе и нечистотах скверны. Ныне вершится церемониал, от которого меня, человека, познавшего секреты макабрических глубин и замогильных обрядов, бросает в суеверную дрожь.
Когда перчатки Амалии Рихтер наполнились багрянцем до краев, она повернулась к статуе Назбраэля, и, выплеснув на нее кровь, звонко продекламировала:
– Назбраэль, властелин Мира Тьмы и создатель Сущего! Я, Амалия Рихтер, вручившая Тебе свою душу еще на зареве всех времен, призываю Тебя, своего Бога и Вседержителя, быть свидетелем клятвы на крови! Клятвы, обращенной к Твоему величию и к Твоему могуществу!...
Вдруг лавандовый Жасмин разом посерел, а затем стал угольно черным. В этот миг мне показалось, что там, по ту сторону колдовского зеркала, сейчас находится Что–То столь Ужасное, столь невероятно Всесильное, Запредельно Древнее и Злое, что сама земля, отделяющая юдоль смертных от Мира Тьмы и Мира Света, мучительно застонала. Что же говорить про меня? Колени мои подкосились, а желудок сдавило спазмом первобытного страха… Фридлейф Аторэ, Брюм (даже Брюм!) и все вампиры Лившихтмаха, ахая и охая, непроизвольно попятились назад, и только Амалия Рихтер и Аврора Вайнхебер не двинулись со своих мест.
– Клянешься ли ты своей кровью перед Всей Черной Мессой защищать ковен Чистой Крови и всю Вестмарку, от их врагов, сейчас и в будущем?!
– Да!
– Клянешься ли ты своей кровью перед Всей Предвечной Тьмой править Лившихтмахом мудро, справедливо и честно?!
– Да! – повторила Аврора Вайнхебер, вглядываясь в недра клокочущего копотью Жасмина.
– Клянешься ли ты своей кровью перед Назбраэлем жить по законам Ночи и без оглядки следовать по Дороге Мрака?!
– Клянусь!
– Ты сказала!
Амалия Рихтер взяла Аврору Вайнхебер за порезанную руку, а затем приложила ее к Жасмину.
– А теперь подтверди свои слова!
Там, куда легла пораненная ладонь, чернота зеркала стала разбавляться насыщенной, сочно–красной кляксой. Не смешиваясь между собой, цвета, своими пертурбациями создавали на глади Жасмина невообразимые циклоиды, которые в свою очередь распадались на отдельные линии и вертикали. Жасмин, жадно всасывающий в себя предложенную ему кровь, трещал, шипел и пенился. Его рама, содеянная из обсидиановых аспидов, раскалилась и приобрела пунцовый оттенок, схожий с тем, что присущ новорожденному мечу, только что вынутому из горнила. Мне почудилось, что зеркало, ставшее центром священного и чрезвычайно порочного зарока, при всей своей уникальности и крепости, вот–вот выгорит и, не выдержав тяжести свалившегося на него бремени, осыплется горячим прахом к нашим ногам.
Лицо Авроры Вайнхебер, дотоле отважное, решительное и красивое, теперь тоже, как бы вторя Жасмину, утратив свои привычные черты, надело поверх них маску безмерного страдания и лютой, несравнимой ни с чем боли. Гротескно изогнутые зигзагом ласточки–брови, сморщенный носик, плотно сжатые губы, бисеринки пота на висках и лбу, а также широко распахнутые глаза, ослепшие от внутреннего пожара – агония, как легко тебя узнать. Посещая очередную жертву, ты, любимица Смерти, всегда пользуешься одними и теми же, никогда не меняющимися шаблонами немощи и угнетения.
– Терпи! – крикнула Амалия Рихтер, роняя стилет в жухлую листву. Наверное, экзарх ночи, переполненная эмоциями, даже не заметила того, как он выпал из ее руки.
Аврора зажмурилась, выгнула спину дугой и обнажила клыки в зверином оскале.
Секунда…
– Терпи!
У мамы–минутки таких дочек–близняшек аж целая гурьба, шестьдесят штук! Тик–так, тик–так, вот она была, а вот уже и убежала, и одну не отличишь от другой! Э, а вот и нет! Разные они бывают, сестры–секунды эти. Иные из них, такие яркие и запоминающиеся, что даже годы, подменяющие густую шевелюру на седину, не в силах выкинуть их из нашей памяти. Шелково–гагатовые волосы Авроры Вайнхебер не имеют ни одной белой прядки, однако, проходя через суровое испытание, которое, так статься, мало кому по плечу, ее локоны ухоженные и роскошные (зависть для всех девчонок) в эти секунды могут навсегда поблекнуть и потускнеть… Так ей было сейчас больно.
– Терпи! Вопреки всему, терпи! Еще чуть–чуть! – еще раз выкрикнула Амалия Рихтер, сама бледная, как мел.
Из волглой толщи маслянисто–красных вод Жасмина показались набухшие гноем пузыри. С противным–чавкающим звуком они стали лопаться и являть из себя уродливые, рдяные иероглифы самого дурного и нездорового толка. Их речитатив, инстинктивно доступный для понимания, был так кощунственен и глумлив, что я не осмеливаюсь произнести его даже внутри себя… Нет! Я не хочу их читать! Нет! Только не это! Нет! Это не я, это они сами во мне!...
… Ихлиб на–ва–эрэ гахат Наз’Бра–А–Эль ге–рух митаган ваш–кахарат ай–ну Ав–ро–рэ Вайн–хэ–бэр–либ каж–нату фарах!...
Мне резко подурнело, и я упал бы на колени, если бы не держался за свой посох, как за спасительный маяк. Разодранная почти до костей, ладонь Авроры отклеилась от зеркала.
Значит она!...
Додумать я не успел. Жасмин вновь утих и полностью почернел. И тут! Из зеркала выдвинулась циклопическая голова, покрытая однотонной грязновато–смолянистой пленкой. У чудища имелись рога и борода… где я видел его… где?! Гигантские глаза–блюдца внимательно оглядели вампиров, а потом уперлись в меня!... Демонический лик расплылся в улыбке, после чего раскрыл было рот, чтобы что–то сказать, но… Амалия Рихтер его опередила. Встав напротив Жасмина и так заслонив меня (всех нас) от инфернальной сущности, она грянула:
– Тэй–А! Гха–гат! Нарбон–ля–эрэб–нахагот кири–ата–аол!
Демон нахмурился и, сузив свои фантастически–огромные глаза, недовольно воззрился на Амалию Рихтер.
– Бейдар! Хиш–гахот Наз’Бра–А–Эль Ур–Фарах абаддон лор–о–гаст! – вновь пророкотала Амалия Рихтер.
Демон зарычал (страшен был его рык!) и раззявил пасть как бы собираясь проглотить экзарха ночи, однако Жасмин уже стал вминать его морду в свое лоно.
Опять эти секунды. Одна, вторая…
Борясь с магическим наветом до последнего, демон все же не пересилил его и утонул в кипящей влаге Жасмина. Тогда Амалия Рихтер облегченно произнесла:
– Фагот яд–фарах!
Сразу за этим Жасмин остекленел и вернул себе привычный лавандовый цвет.
– Все конечно, ты молодец, – прошептала Амалия Рихтер так, чтобы это слышала только Аврора Вайнхебер и те немногие, кто был рядом с ней. Затем, громко и четко, она сказала:
– Сыны и дочери Лившихтмаха, услышьте меня – теперь и навсегда Аврора Вайнхебер – ваш экзарх ночи! Назбраэль Всечерный Повелитель и Гонитель Света, перед всеми вами, испытал ее и принял клятву!
– Покарай их Урах, – прошипела Фридлейф Аторэ.
Аврора измученно выдохнула и, превозмогая слабость, поселившуюся в ней после контакта с Миром Тьмы, гордо продемонстрировала вампирам свою изувеченную ладонь.
– Я, Аврора Вайнхебер из рода Чистой Крови, еще раз подтверждаю, что сдержу свою клятву и приведу Лившихтмах к величию, которого он еще не видел!
– Правь нами экзархом ночи! – вскричал граф Брендон, а за ним послышался зычный клич глашатая, который ранее звал вампиров прийти на Аллею Назбраэля:
– На колени перед Авророй Вайнхебер! На колени перед экзархом ночи! Ковен Чистой Крови склонись перед Авророй Вайнхебер!
Вампиры Лившихтмаха, все как один, опустились на одно колено. Стоять осталась только Амалия Рихтер, ее Ночной Дозор и наша троица – я, Брюм и Фридлейф (эльфийка скорее бы бросилась грудью на Филириниль, чем стала бы кланяться вампиру).
– Встаньте! – повелела Аврора Вайнхебер. Пройдя сквозь тяготы кошмарного ритуала, она словно бы преобразилась. Нет не внешне, разумеется, а внутреннее. Аврора и раньше–то была не обделена харизмой, однако теперь, вот эта ее аура лидерства будто бы приумножила свою мощь в два, а то и в три раза. Интересно, после соприкосновения с Изнанкой Тьмы, открылись ли в Авроре какие–нибудь новые способности? Может ли она теперь колдовать, как Астра–Алиса или раздвигать ширмы пространства–времени, как Фарганорф? А? Получится ли теперь у нее созидать стихии подобно Ютвингу или доминировать над природой, как это делает Кристалл–Бог Фосгейн? А, а, а? Что умеют экзархи ночи?! Я хочу знать!
– Поднимай люк, – распорядилась Аврора Вайнхебер, хватая здоровой рукой Вайница за волосы.
Воин Чистой Крови, отвечающий за Смотровые площадки, потянул рычаг на себя. Плавно и без всякого скрипа, люк, ведущий в канализацию Лившихтмаха, отделился от тверди и пополз вверх. 
– Нет благородства в том, чтобы убивать неразумных тварей. И смысла в этом тоже никакого нет, – повела свою речь Аврора Вайнхебер, подтаскивая к темному проему безразличного ко всему Вайница. – Ныне его рассудок подобен растению, но Рубиновой Тьме он продавался в здравом уме и твердой памяти. Выхаживать предателя и заботиться о нем, я нужды не вижу.
Дернув Вайница за лохмы, Аврора Вайнхебер заставила глядеть его на себя.
– Твою жалкую жизнь я не отнимаю. В отличие от тебя, я всегда помню девиз нашего Дома. Честь. Нравственность. Безупречность.
– М–м–мааааааа! – закричал Вайниц, когда Аврора сбросила его в канализацию.
– Так ему так!...
– Гиены его порвут!...
– Хорошее начало!...
– Чистая Кровь не забывает обид!...
– Да! Эта наш экза!…
– Я приветствую тебя, как равную себе, – обратилась Амалия Рихтер к Авроре Вайнхебер, кладя ей руку на плечо. – Вайниц заплатил по своему счету, и Лившихтмах освобожден. Но пока нами сделана только половина дела.
– Ты права, – согласилась Аврора Вайнхебер, следом она промолвила: – Как ты понял, Лившихтмах, Вайниц был лишь марионеткой, куклой на ниточках, которая исполняла волю Блюдера Рови! Настоящая зараза для Вестмарки именно Рубиновая Тьма! Жрецы Аспида–Хаттона, считающие своего магистра чуть ли не богом, многие годы работали над тем, чтобы в их лапах оказалось, как можно больше власти! Для чего, спросишь ты?! Да вот для этого! Для того чтобы перевернуть всю Вестмарку с ног на голову! Чтобы королем стал Блюдер Рови! Он всегда мечтал занять трон Вальгарда Флейта! Фантастично? Да и еще раз да! Но дорогу осилит идущий! К своей цели Блюдер Рови упорно шел по спинам и черепам! Это с его посула Амалия Рихтер и ее ковен оказались в немилости у Вальгарда Флейта! Только вдумайся, Лившихтмах, экзарха ночи заключили в тюрьму–гроб, а весь Ночной Дозор влили в армию Порхающей Ночи! Когда такое было?! Никогда! А где, кстати, теперь эта Порхающая Ночь?! Развеяна по ветру у Тысячелетнего Грома! Да, да, так статься, что наш король Вальгард Флейт, как и Бенедикт Вайнхебер в Сальверском храме, тоже на поле боя может пал не случайно!
– Не простим ему Бенедикта Вайнхебера!  Не простим ему Амалию Рихтер! Не простим короля Вальгарда Флейта! – завопил граф Брендон.
– Не простим! Не простим! Не простим! – подхватили вампиры Лившихтмаха, потрясая кулаками.
– Я говорила об этом на Сходе Крови! Я подтверждаю это и вновь, здесь, перед вами! Втёршись в доверие к Вальгарду Флейту, Блюдер Рови сознательно подтолкнул Вестмарку на самый край грандиозной беды! Пророчество Полного Круга, втянувшее нас в войну с Хрипохором за Корону Света, отняло жизни стольких вампиров, сколько Вестмарка не теряла за все время своего существования! В этой авантюре Племя Ночи не просто сократилось в два, а то и в три раза, так еще и ничего и получило за свои ратные труды! Корона Света так и не стала Короной Тьмы! Потерявшая сама себя Вестмарка, утратившая всех своих экзархов ночи и всех влиятельных лордов, избитая и больная – такой хотел видеть ее Блюдер Рови! Только «такой» Вестмарка смогла бы принять его за своего короля!...
Голос Амалии Рихтер звенел расплавленным серебром, и даже я, знающий истинные намерения Блюдера Рови – привести в мир Аспида–Хаттона, почти поверил в его желание стать королем. Так Амалия Рихтер умела убеждать своего слушателя.
… – Вестмарка потрясена и надломлена, но она еще может воспрянуть как встарь! Со стягами, со сталью и с несгибаемой волей! Мы – венценосные, несокрушимые вихри Тьмы, несли смерть врагу раньше, принесем ее врагу и сейчас! Быстро! Неотвратимо! И без всякой жалости! Выкинем всю гниль из Вестмарки! Вырвем у Блюдера Рови его червивое сердце!
Аврора указала Кровопускателем на шпили башен, вздымающихся на горизонте.
–  Там, в Зинат Альфадахе, сидит эта гиена! Пока еще целая, в красной рясе и при посохе! Но Чистая Кровь не спустит этой гиене того, что она сотворила! Блюдер Рови должен понести ответ за все свои злодеяния! Он должен умереть! И он умрет, потому что я, Аврора Вайнхебер, так сказала!
Что тут началось! Вампиры Лившихтмаха, взбаламученные яркими речами двух экзархов, пришли в боевой раж. Топая каблуками и бряцая выхваченным из ножен оружием (у кого оно было), они вопили:
– Смерть Блюдеру Рови!
– Смерть антропомантам!
– Смерть Рубиновой Тьме!
Когда вампиры перестали рвать глотки, Аврора Вайнхебер сказала:
– Граф Брендон, я назначаю тебя новым командором Лившихтмаха! Собери всех воинов Чистой Крови, и жди моего приказа! Ты получишь его очень скоро!
– Во имя Тьмы! – отозвался граф Брендон.
Спустя пару часов мы возвратились в Тотенхофер. Аврора пошла раздавать указания своему ковену, а я, Амалия Рихтер, несколько доверенных ее вампиров, Малыш Брюм и Фридлейф Аторэ расположились в комнате уставленной дивной мебелью. Скатерть «На любой вкус» снабдила моих друзей сытным ужином, я же, как всегда, от еды отказался. Меня тошнило, а голова раскалывалась от мигрени, но я стоически сносил это, храня последний глоток Бодроса, как зеницу ока. Я не пил его целый день! Чтобы хоть как–то абстрагироваться от ноющего живота и головной боли я уставился в камин, весело трещащий огнем.
– Разве это был Назбраэль? – сам себе задумчиво пробурчал я.
– Нет, не он. Я же говорила тебе, что Запрет Ураха не дает Вседержителю и Его Генералам Ужаса входить в контакт с кем–либо на земле, – ответила Амалия Рихтер, сидящая на софе рядом со мной.
– А кто тогда это был? Кто писал те руны на Жасмине, и кто дал Авроре свое разрешение стать экзархом ночи? Вы же…
– Сказала, что Назбраэль взял клятву Авроры? – отпивая из бокала, осведомилась Амалия Рихтер.
– Да.
– Ну, как бы технически, Он–то клятву и забрал, – осклабилась экзарх ночи. – Как бы мне это так объяснить, чтобы ты во всем разобрался? Ладно уж попробую, как–нибудь (Амалия Рихтер стала загибать пальцы) После Войны Власти Урах поставил на землю Заслон от Всех Своих Врагов, способных навредить Его детям – людям, эльфам и прочим. За Заслон Назбраэлю не зайти. Никак. Это фундамент для всей космогонии Света и Тьмы. Я, когда призывала Назбраэля в свидетели, уперлась в этот Заслон. Пока все ясно?
– Да, миледи.
– Заслон Ураха всюду граничит с Тьмой, разделяющей все миры и Вселенные. Представляешь сколько энергии сосредоточено в Ней? А сколько информации? Ведь Она помнит всё, с чем хоть раз столкнулась, и ничего, и никогда, и ни о ком не забывает. Там, в Жасмине, мы встретились именно с Предвечной Тьмой, хранящей в Себе оттиск Назбраэля, Его Пустотелого Двойника, лишенного индивидуализации и всякого сознания. Перед нами был аватар Бога Тьмы, но не Он сам. (Амалия Рихтер помотала указательным пальцем туда–сюда) Однако это не значит то, что Назбраэль все еще не в курсе того, что сегодня произошло на одноименной с Ним аллее. Предвечная Тьма, словно копировальная бумага, передала Назбраэлю новость о том, чем закончилось испытание Авроры.
– Разве Предвечная Тьма не абстрактное понятие? – моментально заинтересовался я.
Амалия Рихтер задумчиво поболтала бокал.
– Мы часто используем термин «Тьма». Но что Она или Оно такое? Привычнее, наверное, говорить Она. Тьма, Она старше, чем Назбраэль, м–м–м, Ее… Ну пусть будет все тот же Ее повелитель. Тьма, как Она есть, была до всего Времени. Это Она родила Вселенную, и это Она, если можно так выразиться, решила наполнить Ее материей и жизнью через Большой Взрыв. Тьма не имеет разума, но процессы, происходящие в Ней, хм, я склонна полагать, что они тождественны тем, что протекают и в нас, только в ином, поразительно огромном масштабе.
– Это как? – взволнованно спросил я.
– По твоим венам течет кровь, Калеб. Это не просто жидкость, омывающая твою плоть и твои органы. Кровь состоит из миллиардов крошечных красных частиц, где каждая частица – это целый мир, содержащий в себе еще более малюсенькие частицы. Предвечная Тьма с Ее водоворотами Беспросветного Мрака и Недрами, что не ведают конца и края, по моему мнению, чем–то схожа с кровью. О, нет! Она не статична! Предвечная Тьма постоянно перемещает по Себе какие–то субстраты и сферы, заполненные сконцентрированной гуашью – иного слова я не подберу. А что же в этих сферах? Тут у меня догадок нет. (Амалия Рихтер отрешенно поглядела на Малыша Брюма) Быть может, Предвечная Тьма – это и есть та самая маленькая частица, что несется в потоке чьей–то крови, а, Калеб?
– Откуда вы все про это знаете?! И про кровь, и про Тьму?!
– Так ли это важно? – улыбнулась Амалия Рихтер. – Мне напел соловей.
– Миледи изволит шутить.
– Шутки шутками, а тот Гость из Предвечной Тьмы, приходил именно за тобой, – сообщила мне Амалия Рихтер, почесав переносицу.
– Тот демон, что почти вылез из зеркала?
– Да–а–а. Он как–то смог услышать меня и сообразить, что рядом со мной находишься ты. Это очень странно. У меня получилось изгнать его, только прибегнув ко всей своей силе.
На мой диван села Фридлейф Аторэ. Она – обладательница острых ушек, конечно же, все слышала.
– Язык Тьмы омерзителен, но я хорошо понимаю его, – промолвила эльфийка. – Ты сказала тогда – «Нет! Не получишь! Проваливай туда, откуда ты пришел!», а потом, когда тот демон устоял, ты добавила «Подчинись! Или Назбраэль Бог Тьмы уничтожит тебя!» (Фридлейф Аторэ, вдохнула и выдохнула) Я признаю, что в тот момент ты действительно защищала Фиалкового рыцаря.
– Где ты выучила диалект Мрака, дитя? – заинтригованно выгнула бровь Амалия Рихтер.
– В Лусфире! И я не дитя!
– Необычный же ты выбрала себе предмет для изучения, «не дитя»!
– Свет развеет мрак! Так было и так будет! – так же плюхаясь на диван (чуть не раздавив воительницу луны) гаркнул наевшийся баранины Малыш Брюм. – А моя Колотушка поможет!
– Спасибо! – поблагодарил я Амалию Рихтер.
– В этот раз я отвечу – пожалуйста. Потому что есть за что. Кстати, где ты видел того Гостя? – произнесла экзарх ночи.
– Во сне. И тут, это не юмор, миледи. Тогда я умирал и грезил будто бы наяву. В сновидении друзья сражались за мою жизнь с тенями, которыми командовал этот демон. Его имя Кайнандос. Так, по крайней мере, его назвала Эмириус Клайн. Друзья одержали верх над тенями. Я не умер, и Кайнандос не смог забрать меня к себе.
– Эмириус Клайн? Хм? Некий Кайнандос, Фарганорф, Джед Хартблад, Укулукулун, Лоргварзабараз, Привратник, я словно бы вижу их призрачных, стоящих за твоей спиной. Их и других, могучих и всепобеждающих, еще не вошедших в твою жизнь, – растянуто промолвила Амалия Рихтер. – Кто ты, Калеб Шаттибраль?
– Маг, попавший в переплет судьбы, миледи.
– И только?
– Я обычный человек. Ничего такого во мне нет.
Амалия Рихтер загадочно улыбнулась.
– За окном осень. И всё обычное становится необычным именно осенью. Так уж устроено это время года.

Глава 16. Архонт должен уметь все и, прежде всего, думать

Мы все очень устали и нуждались в отдыхе. Поэтому Амалия Рихтер отправила Утиния решить наш вопрос с ночлегом. Ждали мы его недолго. Как оказалось Аврора Вайнхебер, так и не явившаяся к нам вечером (вероятно, она все еще обходила Тотенхофер), уже побеспокоилась о том, где нам разместиться. Мне, Брюму и Фридлейф было выделено помещение на третьем этаже неподалеку от апартаментов Амалии Рихтер и Авроры Вайнхебер. Это успокаивало. Если кто–то из обитателей Тотенхофера вознамерится отведать «свежатины», то уж какой–нибудь экзарх ночи точно придет к нам на помощь (я могу громко кричать!). Ага! Амалия Рихтер повелела двум воинам Ночного Дозора нести караул у нашей двери! Так даже лучше!
В помещении, предназначенном для нашей компании, был тамбур, а в нем четыре комнаты – три жилые и одна ванная. Брюм пошагал в одну, Фридлейф в другую, а я, пожелав друзьям доброго сна, захотел выйти обратно в коридор, так как понял, что обронил у входа носовой платок. Я потянулся к ручке, но застопорился, потому как увидел на двери две синие точки света. Когда я повернул голову вправо, то свет никуда не делся, а переместился вместе с моим взглядом. 
Сомнений нет – синева моих глаз означает только одно – я вновь готов явиться в Анкарахаду! Но я же только что там был! Буквально вот недавно! А, погодите–ка, вот именно! Тогда Рифф Сама забрала меня в Свой Рай, так как сочла, что я нуждаюсь в Ее помощи. Пытаясь освободить Амалию Рихтер из гроба, у которого вилась целая куча антропомантов Рубиновой Тьмы, я получил удар клинком. Я истекал кровью и мог умереть, однако провиденье Вседержителя не позволило мне этого сделать. Перемещая меня в Анкарахаду, Рифф полностью исцелила мои раны. Через Ансельма Праматерь сообщила мне, что недовольна тем, как я веду себя, ведь, моя невнимательность по отношению к своей защите едва не перечеркнула все Ее планы, касающиеся спасения Анкарахады. Я был нужен Рифф живым и тот акт перехода в Анкарахаду, скорее всего, был личным произволением Праматери. Он осуществился, я думаю, словно бы вне очереди, не беря в расчет то, готов мой организм к этому или нет. Поэтому накопленные к тому моменту силы из меня никуда не исчезли. Ныне они достигли во мне своего пика и по естественному укладу теперь зовут меня истратить их для путешествия в Анкарахаду. 
Откупорив бутылочку с Бодросом, я, слегка пошатываясь, решил допить окаянный напиток, но затем всё же передумал. Мне надо дотянуть до встречи с Сал–Вазаром. Чтобы это сделать, Бодрос вот так вот весь сейчас выпивать нельзя. Я наклонил бутылочку и засунул в ее горлышко язык. Капельки, ох, эти маленькие капельки! Ощутив тот самый невероятно притягательный и пьянящий вкус, я, взбодрившись притоком энергии, с улыбкой прошептал:
– Путаница, приди.
И тотчас в моих руках возникла продолговатая шкатулка. Вся разукрашенная выпуклыми иероглифами странного переливчато–зеленого цвета, она слегка задрожала в ожидании приказа. Я приподнял ее на уровень глаз. В полутьме, разбавленной лишь синевой Небесного Взора да несколькими свечами, помещенными в стеклянные фужеры, появился новый источник света. Едва заметный ореол Путаницы, внешне напоминающий болотную фосфорную люминесценцию, будто бы смазывал очертания окружающих вещей. Медленно ведя шкатулку по кругу, я будто бы видоизменял предметы, на которые смотрел позади нее. Шкаф, предназначающийся для верхней одежды, утратил острые углы, подменив их на завитушки. Тумба для обуви вогнулась сама в себя – отведя Путаницу в сторону, я глянул на нее вновь – ничего с ней не случилось, такая же квадратная. Корзинка для зонтиков, повстречавшись с моим взглядом сквозь Путаницу, вжалась в себя посередине и так стала похожа на песочные часы.
Путаница – это артефакт запредельной силы. Ее сотворила Сама Рифф. И не удивительно, что окружающая действительность так реагирует на ее присутствие. Раньше я не замечал за Путаницей подобных мираклей, впрочем, так ли это важно?
– Яви мне себя Анкарахада, – тихо сказал я.
Замочная скважина щелкнула, и крышка Путаницы широко раскрылась. Лишь на миг, явив в своем нутре переплетение паутинных нитей растянутых меж звездных плеяд, она потянула меня к себе. Струей, легковесной и мерцающей, я затянулся в ее ирреальные недра и полетел сквозь Вселенную, туда, в Анкарахаду – божественную страну Вседержителя Рифф.
Я очутился на том же стуле, что и сидел ранее. За моими плечами было окно, а передо мной расположились Эфоэ Тобольдо, Канханация, Енорх, Шорох, Бракарабрад и Ансельм Грэкхольм.
– Святая святых! Наша Праматерь, наша Чудодейственная и Темная, вновь и вновь показывает нам, мелким из Ее рода вышедшим, Свою безграничную власть над временем и пространством! – возликовал Шорох, глядя на меня. – Ты снова здесь, архонт! Тебя не было всего секунду! И ты опять среди нас! Повелевай нами и указывай!
– Слава Рифф во веки вечные, и за их гранями, – поддержал Ансельм, сокровенно переплетая пальцы у груди.
Канханация выглядела удивленной, а Енорх, скрывающий свое лицо под черно–белой маской, встал со своего места.
– Мне показалось, что ты собираешься уйти, король… Это Рифф тебя забирала? И твоя одежда…
– Испачкана? Я действительно уходил, и вновь вернулся, – сказал я, улыбнувшись кончиками губ. Положив руку на плечо Эфоэ, задавшего мне вопрос, я мягко добавил: – Не бойся. Я вас не брошу.
– Раз так, то… Что у нас впереди, архонт? – спросил Енорх, усаживаясь обратно.
– У нас очень мало времени. Поэтому не будем тратить его на пустые разговоры, – ответил я, сжимая ладонью кулак. – Перед лицом опасности Анкарахада должна сплотиться. Что я подразумеваю, говоря так? Я буду пояснять это по ходу своей речи. (Я поглядел на Канханацию) Как я понял, ты вторая по рангу после меня. Ты – вершитель и это значит, что ты наместник царства, в отсутствии короля. Это так?
– В целом – да. Я – первый претор и судья Праматери. Мне многое дано, – коротко ответила Канханация.
– Ты знаешь, что я здесь для того, чтобы решить наши общие проблемы. И я не смогу это сделать, восседая на троне Рифф. Пусть я архонт, но эту заботу я полностью препоручаю тебе. (Канханация смерила меня взглядом прищуренных глаз) Я хочу, чтобы Анкарахада в ближайшие дни не оставалась без власти. Займись всеми самыми насущными делами и от моего имени отдай те указы, что сочтешь нужными.
– Ты архонт Дома Шелка и король Анкарахады, и я исполню то, что ты мне велишь, – промолвила Канханация. – Ты прав. Несмотря на то, что Рай Праматери сейчас находится в беде, есть еще и то, что нельзя отложить на потом.
– Что?
– Твой авторитет.
– Поясни мне, что ты имеешь ввиду.
– Когда на Испытании один архонт сменяет другого архонта, сразу следует Паутинное заседание, на котором новый король Анкарахады назначает преторов на должности. Те арахниды, что ты сегодня видел на собрании, мой король, с самого начала были перевозбуждены из–за страха потерять свои посты, чины и жизни. (Канханация покрутила кольцо на пальце) Преторы уважали Укулукулуна и вместе с тем жутко боялись его. Меч Рифф – Губитель Живых и Мёртвых в руках Укулукулуна был скор на расправу. (Скосив взгляд на клинок архонтов, вершитель Канханация блекло улыбнулась) А что ждать от него в твоих руках? И от тебя, как от короля и… от человека сокрушившего самого могущественного воина Праматери?… Они не знают. Оставишь ли ты их звания преторов или усечешь им голову – загадка. Порой, что неведенье хуже смерти.
– Значит, преторы думали, что я созвал их для определения их судеб. Хм.
– Он – тоже претор и твой слуга. (Канханация указала на Шороха). И он должен был сразу рассказать тебе об этом важном нюансе. (Шорох испуганно вжался в диван) Я нахожу очень странным то, что он этого не сделал. Ведь, Паутинное заседание – это начало начал власти архонта. А твоё Паутинное заседание, пусть и не названное так… было сорвано Вайкоргаром. В глазах арахнидов – это слабость.
– Пусть Вайкоргара вело безумие или расчет – неважно. Он получит то, что ему причитается, – отчеканил Эфоэ Тобольдо.
– И ты тоже, глава Великого Дома Тобольдо. Ты тоже, – процедил Енорх.
Сын Укулукулуна выпрямил спину.
– Моя жизнь принадлежит королю Шаттабра. Убегать я не стану.
– Праматерь согласна с тобой, вершитель Канханация, – подтянув шарф на шее, неожиданно сказал Ансельм. – Шорох виновен, и я вместе с ним. Но в тот момент я «не слышал» голоса Рифф. Мне не было от Неё предупреждений. Впрочем… (Ансельм окаменел, а потом весь обмяк и передернулся) Впрочем, нас это не извиняет. Рифф настаивает, мой король, чтобы ты наказал нас за это со всей строгостью…потому как… твое незнание в чём–либо – это, прежде всего, наш промах, потому как ты человек… и ты из иного мира.
– Как и ты, – задумчиво отозвался я, разглядывая странного брата Эмилии.
Что–то в моей голове начинало складываться… По кусочкам, по соломинкам… Какие–то обобщенные суждения и ощущения, пока еще не переходящие в единую гипотезу…
– Так ты и правда, Ее слышишь…, – глухо проговорил Енорх, поворачивая бело–черную маску к Ансельму.
– Без всякого сомнения, владетель серых теней…
– Архонт Шаттабра! Я подвел тебя, не сообщив этот нюанс! О–о–о–о по–двё–ё–ё–ёл! – исступлённо завыл Шорох, простираясь ниц. – Я забыл обо всем этом! Преторы ждали Паутинного заседания, а ты не был к нему готов! Я забыл! Забыл! Забыл! Почему? Ума не приложу, мой король. (Шорох забил кулачками по ковру) Убей меня, архонт, дабы я мог смыть свой позор! Убей! Убей! Убей меня Губителем Живых и Мертвых! Рифф наша Праматерь желает, чтобы ты избрал для нас, для меня и для пришлого, веснушчатого Ансельма кару! Я хочу своей смерти–и–и–и!
– Я вас обязательно накажу,… – сказал я, поднимая карлика с колен. – …тем, что дам вам самые сложные и самые каверзные задания! А может даже кого–то из вас я, потом, заставлю сочинить песню в мою честь! Ты любишь петь?
– Петь? Мой архонт! Это не то, что ждё... – округлил глаза Шорох. На полуслове его перебил Ансельм Грэкхольм:
– Рифф усматривает в этом юмор, мой король. Пусть так. За твою сдержанность по отношению к нам Праматерь прославит тебя. Не только карать, но и миловать. Ее устраивает такой порядок вещей.
– Поразительно, – обронил Енорх.
– Рифф знала, кого выбирать Своим королем. Он такой один и его решения также непредсказуемы, как и наша Повелительница, – сказал Бракарабрад, заложив обрубок руки за спину.
– Вестимо, – согласился Енорх, склоняя вниз черно–белую маску.
– Хоть я и посоветовала тебе сейчас свернуть Паутинное заседание, но его необходимо повторить, мой король. И потому у меня есть вопрос. Если позволишь? – спросила Канханация.
– Давай.
– Почему, отдавая мне бразды правления, ты не боишься того, что я воспользуюсь своим положением для извлечения выгоды? Ведь, я могу поставить преторами тех арахнидов, что нравятся мне, и убрать тех, кого я ненавижу. Будет ли это отвечать твоим желаниям, архонт Дома Шелка? Ведь, это будет происходить без твоего присутствия, а значит и одобрения Праматери. Быть вершителем – это одно, а менять Анкарахаду так, как доступно только архонту – это иное.
– Архонты ничего не боятся, Канханация, – твердо произнес я. – К тому же сердце мне подсказывает, что тебе не просто можно, а нужно доверять. А своему сердцу я верю. Поэтому… (Я встал и все последовали моему примеру) Я помогу тебе начать, Канханация. По праву, дарованному мне Рифф, я говорю – быть тебе вершителем и дальше! Суди честно! И пусть каждый паук Рифф, в том числе и архонт, будет равен перед Её законом! На Максигалдоре, отважно вынеся вердикт Укулукулуну о проведения Испытания ты доказала всем и каждому, что твоя порядочность стоит выше любого страха! Я чествую это, Канханация, и Рифф это делает вместе со мной!
– Это слова истинного короля Анкарахады! – воскликнул Шорох, от чувств вырывая волос из головы, который через секунду стал паучьей нитью.
– Пусть ты не из нашего сонма, но мудростью своей – ты паук Рифф! – отозвалась вершитель Канханация. Гордо подняв подбородок, она пообещала: – Я не подведу тебя, король. Я поставлю другими преторами только лучших из лучших арахнидов Анкарахады!
– Мои назначения в этой комнате еще не окончены, – сказал я, затем громко произнес:
– Шорох!
– Мой архонт?!
– Ты остаешься претором книг и хроник Праматери.
– Служу Рифф и моему королю Шаттабра! – глубоко поклонившись, ответил карлик.
– Енорх!
– Здесь, мой король!
– Ты, как и прежде будешь распоряжаться серыми тенями. Ты претор. Я так решил.
– В твою честь и честь нашей Госпожи! – отозвался Енорх.
– Эфоэ, – обратился я к сыну Укулукулуна. – Кто такой претор жала и иглы?
– Воин Рифф, ведающий знаменем Ее сонма. По воле архонта ему подчиняются все войска Анкарахады за исключением серых теней. Мой отец… на Паутинном заседании Укулукулун избрал претором жала и иглы Вайкоргара. Эту честь он не посрамил ни разу… До сегодняшнего дня, – доложил Эфоэ Тобольдо. 
– Бракарабрад!
– Я… мой король, – откликнулся отшельник Серебряной Росы, кладя единственную руку на булаву.
– Я снимаю с Вайкоргара титул претора. Отныне претор жала и иглы – ты.
– Кроткость – моя натура, мой король, – отозвался Бракарабрад. – Но твои враги и враги нашей Праматери никогда ее во мне не увидят!
– Достойно! – похвалил я, после чего повернул голову к вершителю Канханации. – Есть еще кое–что, что я хотел бы тебе поручить.
– Слушаю тебя, мой архонт.
– Когда вновь соберешь Паутинное заседание, объяви о восстановлении Дома Такурра.
– Исполню передать твои слова преторам, – немного помедлив, ответила вершитель Канханация. – Однако тут есть…
– Позволь мне, о справедливая, дать архонту подробные разъяснения, – попросил Шорох, прикоснувшись к рукаву вершителя.
– Хорошо, – чуть расслабившись, отозвалась Канханация.
– Смею напомнить тебе, мой архонт, что Великий Дом Такурра не просто опустошен, а окутан грозными чарами Укулукулуна. Чтобы туда никто не смог войти! Никто не смог пробраться! – прокряхтел Шорох, искоса поглядывая на Эфоэ Тобольдо. – Из–за боли! Из–за болезни сердца! Из–за страдания души! Укулукулун пожелал того, чтобы Великий Дом Такурра больше никто и никогда не увидел!
Внимательно слушая пауков, сам я уже давно поглядывал на сюрреалистическую карту, повешенную на стене комнаты. Молча, я подошел к ней и ткнул пальцем в точку с названием Гор–Архония, а потом повел мизинец вниз до подписи Великий Дом Такурра. На нем был нарисован обелиск, отмеченный знаком «природы» (цветущее дерево).
– Поэтому!...
– Т–ш–ш–ш!
Я приложил палец к губам (настала гробовая тишина), после чего коснулся им еще трех точек; Великий Дом Тобольдо – обелиск с изображением «веществ–элементов» (огонь, вода, воздух, земля). Великий Дом Вайсарии – обелиск, помеченный знаком «жизни» (руки сложенные в молитве). Великий Дом Конверса – обелиск с клеймом «смерти» (череп и перекрещенные кости). Вновь вернув палец на Гор–Архонию, я положил на неё всю ладонь.
– Вот оно! – наконец, сказал я, щелкнув пальцами. – Эфоэ, ты говорил о светильниках «Опеки». Твой отец закрыл все «светильники» и таким образом убрал Габитус с Анкарахады. Тут, на карте, в каждом Великом Доме содержится свой светильник «Опеки», правильно?
– Твоя прозорливость достойна восхищения, мой король, – удивленно отозвался Эфоэ Тобольдо. – Все именно так. Каждый Великий Дом издревле хранит свой светильник «Опеки».
– Анкарахада разнообразна и Ее безопасность, покоится на плечах архонта, – сказал я. – Тогда, как сам архонт стоит ногами на щитах непохожих друг на друга Великих Домов. Светильники «Опеки» и есть эти щиты, отделяющие Рай Праматери от Штормов Смерти и прочих Высших Сил. Светильник Вайсарии – защита от Ураха, светильник Конверса – защита от Назбраэля, светильник Тобольдо – защита от Юкцфернанодона, светильник Такурра – препятствие для Харо. Я не знаю этого, но чувствую, что все светильники взаимосвязаны и только все вместе, дополняя друг друга, они создают тот самый божественный Габитус Рифф. 
– Рифф говорит тебе «да», мой король, – поскрежетав зубами, промолвил Ансельм Грэкхольм.
– Эфоэ, почему ты так уверен, что Штормы Смерти ведут именно в Серединный Мир? – спросил я, кивнув Ансельму.
– Мой король, так… я услышал от отца, когда он как–то смотрел на смерч. Я был тогда рядом с ним (Эфоэ Тобольдо сжал виски пальцами, словно вспоминая что–то). Он наблюдал тогда за Штормом Смерти и сказал сам себе примерно так – «Кьюбирг и Бланзинсайрус позаботятся о них там, у Тебя, а тут мы с Тобой еще повоюем». Всем известно, что первые архонты томятся в заточении у Харо, мой король. Вряд ли бы отец стал говорить «так», не имея к тому оснований.
– Ага. Понял, – кивнул я, после чего подошел к окну.
Внизу стелили свои дороги прекрасные улицы, запруженные пауками всех видов и мастей. Я глядел на них и не видел их. Мой мозг, словно цирковой трюкач, сейчас крутил в себе обручи разрозненных фактов, полудостоверных сведений и зёрен истины… Постепенно до меня стала доходить настоящая причина того, «почему» Укулукулун перестал быть архонтом… И если это так, «то» о чем я сейчас думаю… Представить такое сложно…
Я закусил губу и, отвернувшись от окна, поглядел на Енорха.
– Ты видел Праматерь лично?
– Нет, мой архонт, я пришел сюда уже после Её ухода из Анкарахады.
– А ты, Канханация?
– То же самое, мой архонт. Я вознеслась в Анкарахаду в конце правления короля Олькингона. Спустя год или два на Испытании его одолел Укулукулун Тобольдо и… потом сделал меня вершителем.
– Ансельм. Тебе поручение. Иди в Анкарахаду и найди мне тех арахнидов, которые помнят то, как Рифф восседала на троне в Гор–Архонии и воочию видели это. Пусть это будет пять, три или даже два паука. Сколько отыщешь. Главное, чтобы они «были»… На это тебе день.
– Слушаюсь, – отозвался Ансельм. Поклонившись, он поспешно вышел из комнаты.
– Шорох, отправляйся вслед за Ансельмом. Собери мне всю имеющуюся информацию о Бангравейсе. Кто он. Откуда он. Для «чего» он. Я хочу знать всё о моём главном враге. Ни одна мелочь и ни один пустяк не должны быть упущены тобой! Ты понял меня? Не пропусти ничего! Любая случайная деталь может стать нашим спасением. Я отниму Бицфу у Бангравейса – это лишь дело времени.
– Бегу со всех лап, мой король! – взвизгнул Шорох.
Он и правда побежал, как умел быстро, и уже у самого выхода обернулся пауком – некрупным и весьма несимметричным.  Юркнув за дверь, Шорох скрылся из виду.
– Вершитель Канханация, ты тоже свободна. Завтра я буду ждать от тебя доклад о том, как прошло Паутинное заседание.
– Ты всё узнаешь, мой король, – отозвалась Канханация. Когда она покинула помещение, я сказал:
– Енорх, собери всех серых теней Анкарахады. Малую часть оставь в Гор–Архонии, а остальных веди к Вратам Проклятых. Там, перед входом в Лаанхакаду, возводится нерушимая крепость и серые тени, если то потребуется, вместе со мной, первыми встретят Бангравейса. (Я поднял ладонь вверх, не позволяя Енорху ответить) Только Губитель Живых и Мертвых может умерщвлять пауков в Анкарахаде. Навечно забирать их в себя (я похлопал по клинку Рифф). Но как я понял, обычное оружие тут тоже способно навредить арахниду.
– Так и есть, архонт. Получив смертельный удар, арахнид распадается на песчинки света. Ими он возносится к Великой Паутине и там собирается вновь. Однако душа, прильнув к нитям Праматери, может не покинуть их и уже никогда не вернуться в Анкарахаду.
– Поэтому выдели несколько серых теней и скрытно приставь их к Канханации. Я не хочу того, чтобы на Паутинном заседании моего вершителя, вдруг кто–то лишил жизни – ведь цепляясь за власть, порой не брезгуют грязными поступками. Теперь всё.
– Будет так, как ты велишь, – промолвил Енорх, буравя меня синими глазами из–под маски.
Я опять подошел к окну и заговорил:
– Вероятно, что Укулукулун, сражаясь с Бангравейсом, потушил светильники «Опеки» не полностью, но, все указывает на то, что после его смерти, как ты и предположил, Эфоэ, они захлопнулись окончательно. Если над магическими артефактами нет должного надзора – это аксиома – добра не жди. Светильники «Опеки» надо открыть, чтобы их сила влилась в небеса Анкарахады. Когда это произойдет, Габитус, напитавшись энергией, вновь заключит Рай Праматери в непроницаемый кокон и тогда Штормы Смерти уйдут.
– Ты хочешь начать с Великого Дома Такурра, мой король? Желаешь вернуть его «Опеку» первым? – спросил Эфоз.
– Архонт!
– Да, Бракарабрад?
– Прошу извинить меня, что я вот так вот влез перед твоим ответом, мой король, но… Позволь мне пойти в Дом Такурра за тобой! (Бракарабрад встал на одно колено)… Твоим указом, твоим распределением я стал претором жала и иглы. Моя булава – твое оружие. Иначе уже не будет. И вместе с тем, Малый Дом Серебряной Росы обрел свое начало из самой светлой нити Рифф. Как и все отпрыски моего малочисленного рода, я чувствую, первооснову любого колдовства. Лородорола – плетущая пряжу, моя супруга… Помнишь, мой архонт, я рассказывал тебе о ней в Гамбусе? Она тут, в Анкарахаде! И если ты согласишься, то мы возьмем ее с собой и развеем морок Укулукулуна!
– Мне нравится твое предложение, Бракарабрад, и я последую ему, но не сразу. В начале ты так же, как и Енорх, отправишься во Врата Проклятых. Будучи претором жала и иглы, ты стянешь туда всё войско Анкарахады, а также составишь мне подробный план твердыни, которую строят там мои подданные. На своем веку мне довелось побывать во многих крепостях, и я знаю, какие у них могут быть слабые и сильные стороны. Вероятно, что кое–что во Вратах Проклятых придется очень быстро переделать. И да, я даю этой крепости имя – Последний Рубеж.
– Еще, что–то, мой король?
– Как только всё выполнишь, бери Лородоролу и сразу иди ко мне. Далее мы навестим Великий Дом Такурра. Точнее то, что он представляет собой сейчас.
– Приступаю немедленно!
Бракарабрад мотнул седоволосой головой и вышел.
– Эфоэ, вот мы с тобой и остались одни, – сказал я, усаживаясь на краешек стола и кладя руку на эфес Губителя Живых и Мертвых.
– Что… что меня ждёт, мой архонт? – запинаясь, спросил Эфоэ Тобольдо.
 – Если все у меня получится, то тебе будет уготована долгая и прекрасная жизнь, – улыбнулся я. – У меня пока нет доказательств, но я верю, что твои поступки не были твоими личными желаниями. Тут все куда серьезнее…
– О чем ты говоришь, король? – непонимающе заморгал Эфоэ.
– О том, что мы с тобой идем в Великий Дом Тобольдо, чтобы отворить светильник «Опеки».
– Для меня это честь!
– Путаница, приди.
В моих ладонях тут же возникла шкатулка. Ее бока, дно и крышка, окаймленные древними рунами мощи, испускали из себя тихое свечение и так наполняли комнату каким–то особенным звездным светом. 
– Святая Рифф! Она приходит всегда, когда ты ее зовешь! – выдохнул юноша, как зачарованный глядя в мои руки.
– Путаница, перенеси нас с Эфоэ к Великому Дому Тобольдо.
Вот мы были в Гор–Архонии, а вот уже стояли перед входом в гигантский дворец. Я оглянулся. Сзади меня стелилась широченная дорога, по сторонам от которой росли удивительной красоты деревья. Дорога уходила вдаль, и спускалась вниз, а на горизонте над ней плескалось то самое сюрреалистичное море. Это так, потому что мы находимся на возвышенности – смекнул я. Пахло чем–то неуловимо приятным – то ли ирисом, толи каким–то другим нежным цветком.
Вернув свой взор на дворец, я обнаружил, что двери, размер коих превышал два человеческих роста, уже отворили, и на крыльцо высыпало множество арахнидов, как в человеческом обличии, так и в натуральном – паучьем.
– Добро пожаловать в Великий Дом Тобольдо, мой король! – громко, так чтобы все услышали, произнес Эфоэ. – Здесь тебе рады! Здесь тебя всегда ждут!
– Я же убил твоего отца.
– И это чернит мое сердце! – порывисто ответил Эфоэ Тобольдо. – Но ты сделал это честно! На Максигалдоре каждый слуга Рифф видел это! Ты не хотел его смерти, просто у тебя не было иного выхода… Если бы ты, мой король, проиграл на Испытании, то Укулукулун не пощадил бы тебя. И тебя бы тоже оплакивали твои родные и близкие.
– Я рад, что ты так это воспринимаешь.
Я осмотрел собравшихся арахнидов. Глядели на меня все по–своему. Кто–то заинтересованно, кто–то откровенно враждебно, кто–то раболепно, кто–то невозмутимо, кто–то участливо, ну а кто–то со смешанными чувствами. Все эти пауки молчали. Великий Дом Тобольдо переживал свою утрату, как мог…
– У твоего отца был рабочий кабинет? – спросил я, проходя мимо расступившихся арахнидов.
– Да, мой король. Как в Гор–Архонии, так и тут.
– В Гор–Архонии я уже видел его апартаменты. Хочу посмотреть, какие они здесь.
– Тогда прошу следовать за мной, архонт, – отозвался Эфоэ, опережая меня на один шаг.
Идя за Эфоэ по коридорам и залам Великого Дома Тобольдо, я украдкой (так чтобы мой вид не казался хоть чем–то удивленным) рассматривал убранство благородной твердыни. Тут было всё, что можно встретить в королевских чертогах, от картин и статуэток до фонтанов и мини–садов. Вся обстановка несла в себе отпечаток паучьей природы. Мебель… Вот на поверку вроде самый обычный стул себе стоит у стены, а вот и нет – загнутый с краев и утянутый шёлком, он будто бы говорит – такое человек не смастерит, меня сотворили педипальпы, а не руки. Или вон тот концертный рояль – ну это что–то с чем–то – белый, с нитями–струнами, клавишами из какого–то голубоватого камня и педальками–мотыльками. На рояле сейчас играл арахнид такой же крупный, что твой бегемот. Он сидел на круглой табуретке и давил мохнатыми лапами на клавиши. Три его луноподобных глаза глядели на ноты, еще три на клавиши, а два на меня и Эфоэ. Музыка, которую он играл, сочетала в себе мелодичность классики и какую–то помпезную траурность. Сам я на рояле музицировать не умею, а вот Эмилия чуть–чуть может – уверен, что ей было бы интересно взглянуть на нотный ряд этой композиции!
Мы стали подниматься по лестнице. Ярус, два яруса, три и четыре… Мои икры заныли, а этажи все не заканчивались и не заканчивались. На мой мокрый от пота лоб сползла корона Анкарахады. Я остановился, оперся на Лик Эбенового Ужаса, водрузил ее на прежнее место и пошел дальше по порожкам. Наконец мы взошли на нужный этаж и, пройдя вдоль нескольких запертых комнат, застыли у дверей с двумя стражами.
– Тут отец читал и думал. Наверное, это то, что тебе нужно, мой король.
– Быть может.
– Открывайте, – распорядился Эфоэ Тобольдо.
Стражники распахнули двери, и я вошел вовнутрь.
Широкая зала Укулукулуна, как и подобает королю, была полна роскоши и изыска. Гобелены, усыпанные россыпью алмазов, тяжелыми волнами ниспадали с высоченных окон к самому полу, устланному невероятно мягкими коврами из желтоватой шерсти. Драконьи головы и остовы каких–то неведомых чудищ, вместе с геральдическими щитами и узорчатыми клинками украшали собою стены из лазурита, опала и нефрита. Шкафы и секретеры, обитые пластинами из золота и серебра, хранили в себе сотни книг и самых фантастических предметов из разных уголков Вселенной. Сундуки из черепаховых панцирей и лари, целиком вырезанные из рубинов и изумрудов, были до отказа забиты оружием и магическими атрибутами. Тут же был неугасимый камин и диван с креслами, а на подиуме громоздился стол из очень светлого дерева с резными ножками из кости. Над ним висел герб Великого Дома Тобольдо – коронованный арахнид при мече и скипетре.
Я прошелся взад–вперед.
– Сюда заходил кто–нибудь после Испытания?
– Нет, никто бы не посмел, мой король.
– Это хорошо, – сказал я, садясь за стол Укулукулуна.
На столешнице было навалено много всяких безделушек и тяжелых фолиантов. Также здесь, в специальном гнезде, тянула горлышко вверх серповидная чернильница. Вокруг нее лежали листы бумаги – некоторые исписанные, другие чистые. Почесав нос, я дернул на себя ящик стола. Да ладно! Закрыто? Вот так вот и не дашь мне посмотреть, что у тебя там такого припрятано? Ха! Ну, я тоже парень не промах! Я отцепил от пояса Ситри и вставил в замочную скважину… Другого я и не ожидал. Ключ от Анкарахады в Анкарахаде открывает любые замки и засовы. Моментально приняв нужную форму, Ситри сделал три полных оборота. Щелк. Щелк. Щелк. Потянув ручку стола на себя, я легко выдвинул ящик.
Среди монет со всевозможными гравировками (одна, кстати, была из Соединенного Королевства), небольших переливчатых кристаллов, потрясающей красоты колец, мелких морских раковин по ободку, отделанных платиной, гигантских белых, черных и розовых жемчужин, фиалов и иных сказочно дорогих вещей лежала тонкая книжка в серой обложке без всякого названия. Неужели это дневник Укулукулуна? Бросив взгляд на Эфоэ, отрешенно уставившегося в камин, я начал листать свою находку. Буквы диковинного алфавита запрыгали по страницам, пропали и опять проявились уже привычной для меня грамматикой – такова была сила, дарованная мне Рифф для понимания и изучения Ее Рая. Как я и подозревал, Укулукулун Тобольдо не доверял дневнику свои мысли в виде предложений. Он записывал в него лишь отдельные слова или словосочетания, которые в случае чего помогли бы ему вернуться к нужной теме размышлений. Чаще всего в дневнике встречались какие–то имена, числа или даты. Укулукулун использовал много восклицательных знаков и подчеркиваний.  Более чем очевидно, что для того, чтобы быть хорошим архонтом (плохому архонту Рифф говорит – Испытание!) необходимо помнить множество мелких деталей, фактов и событий – и дневник в этом деле – штука незаменимая. Укулукулун активно вёл дневник, как в начале своего правления, так и в самом его конце – это мне было ясно по цветовой насыщенности чернил. Если на первых страницах чернила были блеклые и расплывчатые, то на «последних» они казались почти свежими, яркими и четкими. Сам дневник был занятен и тем, что был разрисован паутинной сеткой. Нити со словами шли по кругу, или повязанные одной линией, пересекались на разных страницах, обрывались и сходились вновь, создавая так единое кружево и смысловой ряд.
При росчерке дневника Укулукулун никакой шифр не применял, но самобытная стилистика его письма была и без того сложна к восприятию.
… «Испытание!», «Олькингон Мертв!», «Губитель Живых и Мертвых!», «Голос!», «Дом Шелка!», «В Анкарахаде и за Ее пределами!», «Дома Великие и Малые!», «Рифф!», «Престол Анкарахады!»….
Так, вот эта вот его паутинная ветка, протянувшаяся аж на четыре страницы, имеет законченную структуру. Она относится к становлению Укулукулуна, как архонта Дома Шелка и короля Анкарахады.
…«Власть В Гамбусе!», «Подчинение Слуг!», «Победа!», «Прекрасная Дева!», «Мгновение Жизни!», «Сын!», «Наше Вознесение!», «Теперь Королева!», «Вместе Навсегда!»…
Этот фрагмент паутинной рукописи, Укулукулун обвел чернилами дважды. Он был посвящён радости и любви… Да у этого злобного короля–арахнида тоже была своя гавань спокойствия…
Но я не это ищу…
Я вновь стал проглядывать дневник Укулукулуна страницу за страницей. А время всё шло и шло, однако я чувствовал, что это того стоит.
Мне кажется или… Вот она! Точка невозврата!
… «Ампирия!», «Лимса Такурра!», «Ключ!», «Эфоэ!», «Врата Проклятых!» «Бангравейс!», «Габитус и Опеки!»… клякса, клякса, клякса… «Выскочка!», «Путаница!», «Штормы Смерти!», «Голос!», «Серединный Мир!», «Ее Шторм Смерти!», «Ее Молчание!»…
Последняя запись в дневнике на этой нити была такой – «Ненавистный Раб!»…
Я вздохнул и, положив дневник обратно в стол, поджал губы. Из–за недостатка Бодроса в моем организме меня мучала мигрень и кишечная колика, а во рту обитал привкус чего–то кисловато–гадкого. Воспользовавшись тем, что Эфоэ зашел за шкаф, я откупорил заветную бутылочку и опять опустил в нее язык. Капельки Бодроса, ушедшие в желудок вместе со слюной, моментально прояснили моё сознание, но мои боли до конца не уняли… Ладно, хотя бы так!... Дневник!...  Вне всяких сомнений, что крайние заметки Укулукулуна Тобольдо касаются меня и катастрофы Анкарахады. Разрываясь между Бангравейсом и Штормами Смерти, злостью на предательство Ампирии и недовольством Рифф, Укулукулун не переставая искал выход из сложившегося положения. И вот одна его запись, а именно «Ее Шторм Смерти!» косвенно подкрепляет одну из моих догадок, которую я либо оспорю, либо подтвержу после доклада Ансельма.
Нет, сюда я пришел не зря.
– Эфоэ.
– Мой король, – сразу же отозвался юный глава Великого Дома Тобольдо, высовывая голову из–за шкафа.
– Тут я закончил. Теперь веди меня к светильнику «Опеки».
– Как изволишь, мой архонт, – сказал Эфоэ, жестом показывая на дверь.
Мы покинули кабинет Укулукулуна, и пошли по направлению к лестнице. В этот раз надо было спускаться, а не подниматься и это меня радовало. Сойдя на первый этаж, мы вышли из замка во двор. И сразу я очутился на мраморной, лимонно–оливковой площади. Уставленная причудливыми постаментами и статуями, она было заключена вовнутрь монолитного форпоста. Что–то вроде атриума под открытым небом. Идеально ровные плиты, исчерченные магическими рунами и парадигмами, повели нас к сердцу Великого Дома Тобольдо – конусообразной башне, сложенной из блоков четырех цветов – красного, белого, коричневого и синего. На вершине башни возлежал громаднейший полупрозрачный октаэдр (многогранник, состоящий из восьми хрустальных треугольников). Так статься, что этот октаэдр, если его напитать энергией, будет гореть так же ярко, как маяк в ночи…
Когда мы подошли к светильнику «Опеки» (а эта башня была именно им), я увидел, что в ее основании есть золотая дверь, облагороженная выпуклыми барельефами четырех стихий – огня, воды, воздуха и камня.   
– Что за дверью? – спросил я.
– Если честно, то я знаю не много, – пожал плечами Эфоэ. – Отец одновременно был и королем, и главой Великого Дома Тобольдо. Ему не нужно было посвящать кого–либо, ну в том числе и меня, в то, что скрывает в себе светильник «Опеки».
– И все же, что тебе есть рассказать?
– Кое–что отец вскользь упоминал…
Эфоэ поморщился, вспоминая:
– Там спуск и что–то вроде лабиринта и… в нём жаровня и цепи. Надо что–то сделать с ними. Скорее всего, победить их стражей, а затем, где–то прокрутить Ситри. Тогда светильник «Опеки» разгорится вновь.
– Ясно, – сказал я, потянув дверь на себя. Убедившись, что она не поддается моим мускулам (да хоть бы чьим!), я без всяких проблем вскрыл ее Ситри. – Я не знаю, когда вернусь. Надеюсь, что скоро, но ждать меня не надо.
– Еще какие–нибудь указания, мой король?...
 – Ты свободен.
Покрепче стиснув Лик Эбенового Ужаса, я вздохнул и зашел в светильник «Опеки»…
Вверх лестницы не было – высоко–высоко над головой пустой желоб упирался в хрустальный октаэдр, стиснутый замысловатым держателем. Порожки вели вниз. Придерживаясь ладонью за стену, я стал аккуратно нисходить в глубины светильника «Опеки». Вокруг меня плясали искорки волшебного света, разгоняя тьму и освещая загадочную дорогу. Сколько витков я прошел по этой штольне? Даже не представляю, но когда показался проем, то я уже порядком утомился. Впереди арки, которая вела обратно наверх, раскинулся сероватый мост (а под ним пустота!). Мост перекидывался к центру помещения – там стояла удивительной резьбы жаровня, пылающая всеми цветами радуги. Над ней в воздухе парили четыре магические преграды, а еще выше в оправе из адаманта висело увеличительное стекло, тоже хрустальное. Пламя жаровни стремилось ввысь, к стеклу, но, упираясь в первую чародейскую преграду, подобно фонтану лилось обратно на пол. Как интересно! А там?...Ага. От жаровни, дальше, идут четыре коридора–разветвления…
Осторожно, почти крадучись, я перешел через мост и приблизился к жаровне. На ее основании имелась замочная скважина и табличка, с выбитыми на ней словами:
«По завету Рифф Великий Дом Тобольдо хранит Анкарахаду от Хаоса. И только архонт вправе снять этот Кокон с Габитуса или надеть его на Габитус вновь. Четыре цепи и одна жаровня. Архонт волен дернуть за каждую цепь и тогда для Ситри не будет преград. Огонь жаровни либо будет укрощён элементами стихий, либо в мощи своей воспарит к светильнику «Опеки». Поворот – решение. Влево – отменить изменение, оставить всё как есть. Вправо – совершить изменение. После любого поворота Ситри, стражи жаровни вновь займут свои прежние места. Дальше архонт вправе повторить «круг» по своему желанию»
Ага! Все максимально просто! Вот люблю такое, чтобы без всяких там хитростей и подковырок! Дергай за цепи, а потом верти Ситри – тогда получишь то, что хочешь!
А почему я вообще должен дрыгать какими–то цепями? Может и так все получится… Я сейчас!
Я вставил Ситри в замочную скважину, и попытался провернуть вправо. Крык–крык–крык – ни в какую. А я–то думал, что ты тут всесильный ключик! Ну, ла–а–а–адно! Но попытаться стоило!
Ох, как же тянет желудок… Меня тошнило, однако я стоически сдерживал рвотные позывы. Чтобы унять болевые спазмы, я еще раз внимательно перечитал текст и осмотрел жаровню. Ее пламя сейчас сдерживала коричневая сфера – значит первая цепь, которую я должен дернуть находится вон «там», где над проходом начерчен элементарный знак «земли». Я обошел жаровню и стал перед началом пути. Големы из Сопредельных миров сами по себе противники опасные и непредсказуемые. Одного такого, огненного и здоровенного, с помощью Узилища Ярости (кольца купленного у Безымянного), я вызвал, сражаясь с кровунами Яварха. Тогда перебив гномов–вампиров, огненный голем решил не останавливаться на достигнутом и повернул свои кулаки в сторону Грешема. Наша компания кинулась защищать моего горе–ученика, и все мы в ту пору получили свою долю ожогов. В Явархе мне удалось победить элементаля огня, уничтожив его портал–колесо, да, но там под боком у меня было много друзей, а сейчас я тут совсем один… Чем же можно пихнуть голема «земли» таким мощным, чтобы он упал и больше не поднялся? Рукопашного поединка хотелось бы избежать. Губитель Живых и Мертвых – это джокер в колоде моих карт – как он себя поведет, я пока не знаю, а Альдбригом элементаля нахрапом не пронять. Я бы предпочел, если мне все же придется ввязаться в бой, дать убийственный залп издалека. Хм. Покумекаем. Поливать пламенем и дробить льдом голема «земли», как и кидать в него молнии – бессмысленно. Любое такое заклинание элементаль выдержит и следом сделает свой ход – то есть вынудит меня достать «джокер». Остается только магия Тьмы. Какой же ее наговор мне выбрать? Потусторонний Террор? Не–е…Оно кислотное и потому его можно эффективно использовать только на мягкотелых существах. Тогда Пагубный Туман? Это колдовство применяется для оглушения и деморализации нерасторопного индивида. Да, но только живого, поэтому тоже нет. А что насчет Бесовской Оторопи? Это мощная штука с парализующей подвязкой. Хм. Все же я не уверен, что она будет воздействовать на элементаля «земли» так, как мне надо. А чего выдумывать? Я заулыбался и ударил Ликом Эбенового Ужаса по полу, принуждая так его глазницы вспыхнуть злобным красноватым свечением. Хлыст Назбраэля – концентрат негативной энергии из Бездны Вседержителя Тьмы – он всегда меня выручал. Зачинив волшебство, я перенес его на оголовок Лика Эбенового Ужаса. Тэк–с–с. Время – деньги, как говорится. Надо поторапливаться. Решительно, как и подобает королю Анкарахады, я пошагал в коридор…
Вокруг меня по–прежнему суетились искорки света. Однако в какой–то момент они слиплись в единый комочек и устремились куда–то вдаль. Провожая взглядом мерцающий «хвост», я призвал собственные шарики «Света». Голубой, сиреневый и ярко–белый, они маслянистыми каплями вынырнули из пустоты и зависли по разные стороны от меня.
Примерно через пять–семь минут я увидел свисающую с потолка цепь, а перед ней тот самый комочек, состоящий из сопровождающих меня искорок. Потом комок набух и раздался вширь до размера крупной бочки. Коричнево–прозрачный, он обзавелся сферами–спутниками из многообразных минералов и руд. Внутри его яйцеобразной формы ползали крохотные паучки. Эти паучки то и дело вспыхивали и превращались в странные руны – опять вспышка и это снова паук.
Я облизал губы и, нацелившись Ликом Эбенового Ужаса на магическую субстанцию, приготовился выстрелить. Но не сделал этого…
– Меня зовут Со;тро. Я хранитель цепи «земли». А ты архонт Шаттабра, – промолвил ирреальный голос.
– Приятно познакомиться, Сотро. Ты прав. Это я, – ответил я, упираясь Ликом Эбенового Ужаса в пятку и отклоняя его от себя на девяносто градусов (такая боевая стойка – с опорой на выставленную ногу – позволяет магу выпустить готовое заклинания более точно).
– До тебя тут был архонт Укулу.
– Так.
– А до него только архонт Кьюби.
– Ага?
– И обоим им я давал выбор – сразиться со мной, чтобы дотронуться до цепи «земли», или побороть меня мудростью, – прогудел Сотро.
– Дай угадаю. Они оба решили сразиться с тобой.
– Да, архонт Шаттабра. А какой выбор сделаешь ты?
– Как понимаю – если я проиграю тебе в мудрости, то ты не дашь мне дернуть за цепь, и тогда мне все равно придется вызвать тебя на поединок. Так что давай вначале я попробую получить то, что мне нужно не прибегая к оружию.
– Мышление двух предыдущих архонтов было иным! – пролетев по кругу небольшой комнаты, возвестил Сотро. – Слушай же мою загадку!
Светящаяся громада зависла напротив моих глаз. Сотро вздрогнул, после чего заговорил:
– Один мелкий арахнид по имени Лампидон подкрался к трону Рифф и выковырял из него три волшебных камня. Он украл их и был таков. Рифф повелела Своему архонту найти Лампидона и сказала так – «Если Лампидон сможет устоять перед тобой, используя Мои волшебные камни, то Я сделаю его правителем Анкарахады вместо тебя» Архонт отыскал Лампидона и накинулся на него с намерением погубить, но потерпел поражение. Лампидон стал правителем Анкарахады. Почему?
– Сколько у меня есть времени на «подумать»?
– Ты можешь размышлять вслух, архонт Шаттабра, а затем дать свой ответ.
– Хорошо, хорошо, – проговорил я, прикладывая кулак ко лбу. – Итак. Погнали. Я видел трон Рифф в Гор–Архонии – это невообразимой красоты конструкция достойна того, чтобы быть центром всей Анкарахады. Ее престол усыпан миллионами драгоценных каменьев – алмазы, сапфиры, рубины, изумруды – все они там. (Подкинув Лик Эбенового Ужаса вверх и поймав его ладонью, я стал ходить по пятачку плит) Ручаюсь, что каждый из них в трон вплела Сама Рифф. Запечатана ли в этих камнях какая–нибудь грандиозная сила? Ясно, как день, что да! И вот некий проныра Лампидон тырит не один, а сразу три камня Рифф! Праматерь видит это и дает наказ Своему архонту – победи Лампидона вооруженного Моими волшебными камнями или «ты Мне больше не нужен». Архонт бежит со всех ног, пардон, лап, а может и ног? Неважно! Он бежит и настигает Лампидона! А потом, без всякой полемики, с лету устраивает ему мордобой! И…(Я стукнул посохом по стене) архонт непременно погибает. Такой уж мощной мощью обладали камни Рифф, что Лампидон, раскрыв их потенциал, смог сокрушить ими короля Анкарахады? (Я вопросительно поднял глаза на цепь) Нет, нет! Дело совсем в другом! В недальновидности архонта! (Сотро возбужденно заколыхался) Архонт поверил тому, что трон Праматери можно, м–м–м… Повредить? Разобрать? Испортить? Поверил в то, что из него возможно «что–то» стырить! Вот так вот за здорово живешь! Ха–ха! Престол Рифф – это произведение Самой Рифф. Он божественен и защищен волей Праматери. Малютка Лампидон действительно вытащил камни из трона… (Я повернулся к Сотро и заулыбался)… потому что Лампидоном в этот момент была Сама Рифф. А разве глупый архонт–арахнид равен своей Владычице хоть в чем–то?   
– Твой ответ! – импульсивно потребовал Сотро.
– Противником архонта был не Лампидон, а Сама Праматерь, желающая испытать Своего венценосного слугу. Нельзя сомневаться в могуществе Рифф! Он должен был тушеваться и заявить Праматери, что никто не в силах осквернить Ее престол и тогда бы все закончилось! Проверку на твердость веры архонт не прошел и тогда Рифф взяла Анкарахаду под Свой личный контроль.
– Твоя логика надежна и крепка, как «камень». Ты разгадал мою загадку, и я дозволяю тебе дернуть за цепь, – произнес Сотро. Опав к моим сапогам снопом коричневых искр и минерального крошева, он растворился в воздухе.
 Хе–хе! Совсем не плохо это я его…
БУ–У–У–УМ!...

Звук, раздавшийся, где–то на поверхности Анкарахады, был таким громким, что забрался даже ко мне в подземелье. Казалось, что его эхо сейчас заглянуло в каждый темный закоулочек и тайник… Такой всепроникающий гонг может означать только одно – Бангравейс сподобился подобрать для Бицфу еще одну верную комбинацию. Теперь сонм Анкарахады во Вратах Проклятых хранят всего четыре Тарзуса! Демон Лаанхакады все ближе к своему успеху! Нет и еще раз нет! Я не позволю ему вылезти из своей мерзкой хляби! Не пущу разграбить и разгромить Рай Праматери! Только не при мне! Не при архонте Шаттабра!
Я импульсивно дернул за цепь и, не оглядываясь, пошел обратно к жаровне. Уже издалека я увидел, что столб ее пламени стал подниматься заметно выше. Коричневая сфера исчезла, и теперь язычки огня сдерживал белый заслон магии. Получается, что следующая цепь, которую я должен дернуть это цепь «воздуха». Размышлять над тем, что можно противопоставить ее элементалю–защитнику я не стал – Хлыст Назбраэля, если будет нужно, справится с любым големом Сопредельного мира. Не приближаясь к жаровне, я сразу завернул в коридор со знаком «воздуха». И тотчас из его стен, будто сквозняком, выдуло сотню микроскопических ураганов. Блестящей юлой, кружа по своду прохода, они со свистом улетели вперед, и пропали из вида. Шагать за ними пришлось долго. Маясь и нервничая от того, что меня будет поджидать в конце туннеля, а также истощаясь в концентрации Хлыста Назбраэля, я хмурил брови еще и от того, что мой организм неустанно требовал Бодроса. Не подобает архонту Рифф показывать Анкарахаде свою слабость! Я вытащил бутылочку с Бодросом и, не делая глоток, смочил им свои губы. Помогло. Приободрившись и чуточку посвежев, я уверенно добрался до галереи со свисающей цепью. Как и полагается подле нее был элементаль–страж. Около семи футов в высоту и двух футов в ширину, серой, бесконечно вращающейся массы эфемерных пауков белого цвета – так он (оно) выглядел. Каждую секунду по этому «смерчу» пролетали разряды молний и ярких вспышек.
– Я – Ютясу;, сторож цепи «воздуха». Ты здесь за ней, архонт Шаттабра?
– Привет! Все именно так! – подтвердил я.
– Чтобы тебе взяться за цепь «воздуха» рукой – ты обязан победить меня. Как – решать тебе. Либо в бою. Любо в игре.
– Что за игра?
Ютясу прижался к полу, затем пружиной взлетел к потолку, приземлился и снова завертелся.
– На скорость мышления. Я говорю утверждение и жду на него ответ – «правда» или «ложь». На каждый ответ дается три секунды. Если ответ будет неверным – игра заканчивается.
– А сколько всего утверждений? – уточнил я, подставляя лицо под приятный ветерок, исходящий из Ютясу.
– Это секрет, архонт Шаттабра.
– Есть что–то еще что я должен знать?
– Ты — архонт, Калеб Шаттабра, но ты «иной» сути. Ты носишь титул, который не принадлежит твоей крови. Ты — король арахнидов, но сам не арахнид. И это… занимательно. Мои вопросы просты для того, кем ты должен быть. Но для того, кто ты есть на самом деле — они могут стать испытанием.
Я прислонился спиной к холодной стене, устало улыбнулся и сказал:
– Мой главный рабочий инструмент в жизни – это мой мозг. Поэтому прежде, чем меряться с тобой силой, я хочу попробовать решить дело именно им.
– Два прочих архонта, приходящих ко мне сюда, хотели битвы. Ты отличаешься от них не только изначальной формой, – просвистел Ютясу, пуская по своей воздушной форме десятки молний. – Ты готов, архонт Шаттабра?
– Более чем.
– Начали. Правда или ложь то, что Анкарахада – это единственный мир, где арахниды обретают истинное бессмертие?
– Раз! Два!… – завыли паучки внутри Ютясу.
– Ложь!
– Да. Есть еще Лаанхакада. Правда или ложь то, что все арахниды питаются соками других существ?
– Раз!...
– Ложь!
– Да. Малый Дом Серебряной Росы употребляет в пищу только цветы. Правда или ложь то, что все арахниды умеют вить паутину?
– Раз! Два! Тр!…
– Э! Ложь!
– Да. Например, подводные пауки лишены этого таланта. Есть и другие. Правда или ложь то, что Лаанхакада была, когда–то частью Анкарахады?
Этого я не знал, поэтому при ответе положился на своё чутьё:
– Правда!
 – Да. Некогда Анкарахада и Лаанхакада были единым целым, – проревел Ютясу. – Правда или ложь то, что некоторые арахниды способны изменять цвет своей шкуры?
– Раз!...
Неожиданно цвет всех паучков внутри Ютясу поменялся – теперь все они стали бирюзовыми.
– Эй! Ты нарочно сейчас так сделал, чтоб запутать меня?
– Два! Три!...
– Правда!
– Да. Во время охоты арахниды Малого Дома Многоцветия умеют менять окрас тела в зависимости от обстоятельств. Правда или ложь то, что арахнид, лишившись конечности, сможет отрастить ее себе вновь?
– Раз! Два! Три!...
– Правда! – почесав затылок, отозвался я. – Да! Точно, правда!
– Да. Эта особенность – дар Самой Рифф.
Ютясу ужался, осветил себя сразу десятком молний, после чего изрек:
– Правда или ложь то, что все арахниды хорошо видят?
– Раз! Два!…
– Хм. Ложь?
– Да. До вознесения в Анкарахаду или Лаанхакаду большинство арахнидов имеют слабое зрение. Правда или ложь то, что все арахниды ядовиты?
Раз!
– Ложь!
– Да. У многих Малых Домов клыки арахнидов не содержат яда. Правда или ложь то, что все арахниды прядут шелк?
– Раз! Два!...
– А разве это не тот же вопрос что и про «паутину»? – нахмурился я. – Хотя нет, они разные.
– Три!...
– Правда!
– Да. Все арахниды ткут шелк, но не все вяжут сети. Ты внимателен, архонт Шаттабра. Правда или ложь то, что многие создания Вселенной боятся арахнидов и придумали для своего страха специальное слово «арахнофобия»?
– Раз! Два!...
– Правда!
– Да. Арахнофобия – научный термин в той или иной языковой форме, встречающийся в разных Мирах и Планах. Правда или ложь то, что на День Всех Влюбленных Пауков в Гамбусе арахниды самцы дарят арахнидам самкам дохлых мух?
– Раз!...
– День Всех Влюбленных Пауков? Я не ослышался? – хихикнул я.
– Два! Три!...
– Правда!
– Да. В этот праздник, в Гамбусе арахниды самцы преподносят своим дамам такой подарок любви. Правда или ложь то, что арахниды друг друга не едят?
– Раз!...
– Ложь!
– Да. Иной раз…
– …если дохлая муха была не так хороша, как хотелось бы, то дама ужинает своим ухажером! – поднимая палец вверх, пошутил я (тем самым перебив элементаля)
– Я не это хотел сказать, архонт Шаттабра, – укорил меня Ютясу, обдавая меня потоком ледяного воздуха.
– Я знаю, – с улыбкой сказал я. – Давай дальше.
– Правда или ложь то, что арахнидам нравится танцевать?
– Раз! Два!...
– Правда!
– Да! Все так! – провыл Ютясу. – На все мои утверждения ты ответил правильно, архонт Шаттабра. Теперь цепь «воздуха» твоя!
Отовсюду грянули ослепительные молнии, и подул шквалистый ветер. Через секунду Ютясу исчез.
Дернув за цепь «воздуха», я развернулся и быстро пошагал обратно к жаровне. Игра в правду–ложь была бы проста для архонта–арахнида разбирающегося во всех частностях своего вида, но мне она таковой не показалась. Мне удалось сообразить «что к чему» и вместе с тем ошибиться в чем–то было бы легко.
Преодолев длинный коридор, я подошел к жаровне и приложил ладонь к желудку. Он очень болел. Мои ладони были влажными, а сознание плыло… Так… Какая сфера над жаровней? Синяя?… Нет, так нельзя…Уронив на пол, Лик Эбенового Ужаса, словно бы тяжелую клюку, я откупорил мензурку с Бодросом. Едва не поддавшись соблазну допить микстуру из Мира Тьмы, я лишь вновь запустил язык в узкое горлышко…
Глубоко вздохнув, я выпрямился, поднял изуверский посох, ранее принадлежащий Милтару Бриззу, и пошёл к туннелю со знаком «воды». Осталось дернуть еще две цепи, и две я уже дернул. Половина пути позади, а половина еще впереди. Сколько времени я уже нахожусь в Анкарахаде? Не пора ли призвать Путаницу, чтобы вернуться обратно в Вестмарку? Несмотря на то, что я спешу все делать в ускоренном темпе, многое, что незаметно крадет у меня драгоценные минуты. То разговоры с Канханацией, Ансельмом и прочими, то экскурсии по Великому Дому Тобольдо, то чтение дневника Укулукулуна, то бесконечные блуждания под светильником «Опеки», то ребусы големов из Сопредельных миров…
Я шел и шел, а дорога под ногами все мокла и мокла. В конце концов, между моими сапогами потек ручей – да необычный, а весь состоящий из малюсеньких полупрозрачных паучков–капелек. Набрав скорости, ручеек обогнал меня и был таков. Немного погодя я, наконец, дошёл до тупика. В просторной комнате, уставленной амфорами и бутылками (некогда их расставили в выемки в стенах), а также узкими столами, наполненными всевозможными научными приспособлениями и инструментами (их разместили у стен, оставив центр помещения незанятым), меня ожидал элементаль «воды», а за ним покачивалась серебристая змейка цепи. Страж выглядел, как гигантская волна, вышедшая на берег и не потерявшая свою форму. Паучки–капельки, сцепленные в единую желейную массу, единым течением перемещались по туловищу элементаля, создавая так в нём эффект бесконечной циркуляции.
– Тебя приветствует Тью;мия, – пробулькал голем Сопредельного мира.
– А тебе шлет привет архонт Шаттабра, – ответил я, задирая подбородок вверх (настолько был огромен Тьюмия).
– Король Анкарахады и ревнитель Лаанхакады, ты явился к цепи «воды», чтобы заявить на нее свои права.
– Ты осведомлен правильно.
– Цепь «воды» станет твоя, если тебе удастся доказать мне, что ты ее достоин. Для этого тебе необходимо одержать верх в одной из двух дуэлей. На выбор – магическая дуэль или дуэль миропонимания, – объявил Тьюмия, вычленяя из своего тела два переливчатых отростка.
– Что такое дуэль миропонимания? – спросил я. – Звучит интересно. Расскажи мне о ней поподробнее.
– Делаю то, что ты мне велишь, – отозвался Тьюмия, соединяя два отростка в один (так как будто бы сложил руки вместе) – Осмотрись, архонт Шаттабра, у стен стоят различные столы с приборами, а над ними сосуды, как пустые, так и с водой. Если ты изберешь в качестве состязания со мной дуэль миропонимания, то я буду говорить тебе, что я хочу, увидеть, а ты, используя находящиеся вокруг тебя предметы, будешь показывать мне это.
– Ух ты! Это будет что–то типа лабораторных экспериментов? Да? Я прав? – изумился я. – Я такое люблю!
– Фактически – это так.
– Тогда я выбираю дуэль миропонимания. А померяться силами в магии мы с тобой всегда успеем.
– Архонт Укулу и архонт Кьюби делали иной выбор.
– Да, но я не они.
– Твое изволение – для меня закон, – гулко промолвил Тьюмия. Элементаль–страж вытянулся и, создав внутри себя водоворот, объявил: – Первое мое поручение такое – я хочу, чтобы ты без всякого колдовства перевернул полную бутылку воды без крышки и, не потеряв из нее ни капли, засунул в ее нутро любой предмет. На это тебе дается десять минут. Приступай.
– Твой запрос больше смахивает не на эксперимент, а на какой–то ярморочный фокус, – упрекнул я Тьюмия, подходя к столу со всякой всячиной.
Сколько же тут всего лежит! Думай, думай, Калеб! М–м–м! Я взял первую подвернувшуюся в руки бутылку и стал ее осматривать. Как сделать так, чтобы в перевернутом положении вода из тебя не вытекала? Вообще заткнуть горлышко все же придется, но чем–то таким, чтобы еще туда через «это» можно было еще что–то засунуть. Я закусил губу. Воздушное давление – это занятная такая физическая величина. Если с ней поиграть, то может что–то и выгорит…
– Осталось семь минут, – уведомил меня Тьюмия.
– Угу. Угу.    
Отставив от себя Лик Эбенового Ужаса, я взял в руки овальную свечу. Поднеся ее к бутылке, я определил, что ее диаметр немного больше горлышка. Годится! Используя элегантную пилу, я отрезал от конца свечи ровную кругляшку.
– Четыре минуты, архонт!
Поводив глазами по столу, я обнаружил шило, которым проделал в свечном кругляшке малюсенькую дырочку. Аккуратно вставив свое изделие в горлышко, я отставил от себя бутылку. Последний штрих!...
– У тебя две минуты, архонт Шаттабра!
– А я уже всё, – ответил я, беря в руки бутылку. Осторожно, почти трепетно, я перевернул бутылку и, поняв, что из нее ничего не капает, просунул в отверстие из воска тончайшую палочку. Палочка оказалась в бутылке и спустя секунду заболталась вверху у донышка.
– Замечательно! – похвалил меня Тьюмия.
– Я давным–давно знаю, что воздух – хоть он и невесомый сам по себе – имеет силу, которой можно управлять. В данном случае, благодаря моим пальцам и естественному давлению воздуха, восковой кругляшек прилип к горлышку бутылки и не дал ее жидкости вылиться вниз, но пропустил через себя мою палочку, – сказал я, легонько ударяя по бутылке ладонью (вода с шумом полилась на пол). – Это загадочно, однако к магии никакого отношения не имеет.
Тьюмия захлопал своими отростками и так обрызгал меня своими паучками с ног до головы. Паучки сползли с меня и вновь затекли в элементаля–стражника.
– Теперь слушай мое новое задание, король Анкарахады и ревнитель Лаанхакады, Шаттабра! – пропузырил Тьюмия. – Я хочу, чтобы ты встряхнул бутылку с чистой водой, и эта вода без применения тобою магии окрасилась бы в какой–нибудь цвет. На это я выделяю тебе пять минут.
– А что так мало? – возмутился я, почесав затылок. – Каким образом такое вообще возможно без наложения чар?
– Твое время уже пошло, архонт.
– Каков запрос – таков будет и результат, – хмыкнул я, глядя на баночку с краской.
Меня осенила идея. Тьюмия же ничего не сказал о том, чтобы бутылка была изначально полной?...
Я снял с бутылки крышку и вылил примерно треть воды на пол. Затем открыл баночку с краской и, убедившись, что она густая и вязкая, обильно смазал ею обратную сторону крышки.
– Две минуты.
Медленно закрутив крышку обратно, я поднял вверх полупустую бутылку.
– Крекс–пекс–фекс! – пропел я, будто бы читая заклинание. Затем я быстро потряс бутылку – прозрачная вода, соприкоснувшись с краской, тут же стала изумрудно–зеленой.
– Я все видел! Вода получила зеленый цвет из–за краски, а не из–за волшебных слов, которые ты сказал! – заключил Тьюмия, попеременно мигая внутри себя тысячами паучков–вспышек.
– Ну, конечно, дружочек, я же просто пошутил, говоря «крекс–пекс–фекс»! – рассмеялся я. – Веселье от бед спасенье. Знаешь такую поговорку?
– Поговорку, архонт Шаттабра? Нет. Что это такое?
– В целом ничего важного, – устало отозвался я. – У тебя еще остались какие–нибудь запросы или цепь «моя»?
– Есть еще кое–что, что я бы хотел увидеть, – заворачиваясь дугой, пробулькал Тьюмия,
– И что же?
– Я хочу, чтобы ты, не призывая никакого чародейства, налил в бутылку воду, а перевернув ее, сразу же высыпал обратно лёд. Совершая это действие, в конечном итоге, ты не должен дать мне понять, как это произошло.
– Почему–то я уверен в том, что Укулукулун, даже если бы он изначально выбрал дуэль миропонимания, тебя бы развлекать так, не стал, – иронично проговорил я
– Именно поэтому Вседержитель Рифф и назначила для Своих архонтов данную проверку.
– Сила важна, да, но она не все решает, – протянул я, внимательно осматривая столы с инструментами.
– На задачу я даю тебе три минуту. И они уже пошли.
Я резко развернулся и заметался по комнате. Если есть задание – есть и решение. Ага! Вот она! Я отыскал глиняную бутыль, тёмную, непрозрачную – в ней было не видно, что внутри. У бутыли было очень широкое горлышко – такое, что через него было можно много что засунуть. Рядом с ней стоял лоток со льдом. Губка нашлась в ящике.
Я загородил собой стол. Тьюмия не видел, что именно я делаю – только мою спину и мелькающие локти.
Я быстро сообразил: губка впитает воду, лёд останется внутри, а когда я переверну бутылку – он выпадет. Тьюмия не должен увидеть, что внутри. Я затолкал губку в бутылку, примяв её ко дну льдом.
– Архонт, у тебя полторы минуты!
– Из тебя бы вышел отличный будильник, – сказал я, заливая воду в бутылку. Губка впитала её почти мгновенно.
– Тьюмия, время удивляться и платить за шоу золотом!
Я перевернул бутылку и потряс ее – губка осталась внутри, а лёд с глухим стуком высыпался к моим сапогам. – Это то, что ты просил!
– Воистину, твой разум могуч, как океан! – возвестил Тьюмия, теряя форму. – Цепь «воды» – твоя!
Распавшись на мириады водных паучков, страж–элементаль стек в трещинки пола – и вот он был, и вот его нет.
На поверку, все у меня вышло как–то так – раз, два и получилось. Ан, нет! Тьюмия прав. Если бы я не обладал живым разумом, то обмишурился бы еще на первой дуэли! А так… Я потянул за цепь «воды», взял посох и пошел к жаровне. Я брел и брел, думая о том, что потихоньку что–то начинает выравниваться (я говорю себе так каждый раз). Закрою светильники «Опеки» и так из Анкарахады уйдут Штормы Смерти. Ага. Вроде бы часть проблемы, которую оставил мне Укулукулун, с повестки дня будет снята. Хотя! Я уже давно катаю в себе мысль о том, что я «временный архонт» и когда я отниму Бицфу у Бангравейса (а когда?) меня кто–то сменит. Придется ли мне для этого проходить Испытание? Я бы, мягко говоря, не хотел. Праматерь выбирает Своих архонтов Сама и… Когда–то Она уже сделала Свой выбор, но Испытание так и не состоялось. Кьюбирга и Бланзинсайруса похитила Смерть и переправила в Серединный Мир. Архонты древности так и не смогли исполнить волю Рифф и выяснить кто же из них достоин править Анкарахадой. Габитус снят, и Штормы Смерти ныне забирают арахнидов к Харо. Это очевидно, все детали указывают на это. Если я найду способ попасть в Серединный Мир, то возможно, повторю, лишь гипотетически возможно, что я каким–то образом смогу освободить Кьюбирга или Бланзинсайруса, а так статься что и обоих сразу. После этого мы вернемся в Анкарахаду, и все вместе поразмыслим, как нам быть с Бангравейсом. Ух, какой красивый план! А? Размытый и мечтательный! Попаду в Серединный Мир! Вызволю из западни Смерти первых архонтов Праматери и сокрушу Бангравейса! Звучит фантастически, конечно…
Я лишь мимолетом бросил взор на жаровню (ее пламя упиралось теперь в красную сферу) и, завернув в новый коридор, отправился к цепи «огня»…
Как только я зашел в проход, отовсюду вылезли желтые и оранжевые паучки. Окутанные плащиками огня, они, оставляя за собой дымные следы, гурьбой ринулись в недра светильника «Опеки».   
…фантастически не то слово! И вместе с тем мне кажется, что безопасная лазеечка в Серединный Мир есть. И тут самое важное – не только лазеечка туда, но и путь назад, в Анкарахаду! Подлезть под Шторм Смерти без всякой подготовки – равносильно самоубийству, ведь, не знаешь, в каком виде он доставит тебя в Серединный Мир (как пить дать дороги обратно так вообще не будет), а вот прибегнуть к услугам старого знакомого – совсем другое дело! Кого это я имею ввиду? Хе–хе. Подлого, алчного и невероятно могущественного слугу Смерти из Гамбуса по имени Привратник. Он едва не отнял у меня Корону Света в кузнице Тысячелетнего Грома и… мою жизнь. Он бы и отнял собака плешивая, если бы ему не помешала Сама Рифф. Праматерь, видя, что Ее архонту угрожает Высшая Сила, сочла, что ситуация требует Ее личного вмешательства. Тогда Путаница открылась и засосала Привратника под свою крышку. Это значит, что арбитр Смерти тут, в Анкарахаде! По завету Сотой, ему дозволено повелевать душами – куда их отправить, куда распределить. Привратник занимался этим в Гамбусе и, скорее всего, позабыть своего ремесла, еще не успел. Я – король Анкарахады и ревнитель Лаанхакады. Когда я отыщу Привратника то, он сделает то, что я ему велю – закинет меня в Серединный Мир и когда мне станет нужно – возвратит к трону Рифф! Я достану для Анкарахады достойного архонта! А может даже двух!
Поглощенный такими рассуждениями я, мучаясь от боли в желудке и часто прижимая к нему кулак, шёл по коридору, в котором с каждым шагом становилось все жарче и жарче. С моих висков и носа закапали бисеринки пота, язык пересох, а спина, наоборот, взмокла. Да что же это так печет впереди!
Я не шибко подкован в классификации арахнидов, но элементаль–страж, хранящий цепь «огня», выглядел точь–в–точь, как павиан–тарантул, состоящий из сонма добела раскаленных паучков. Словно кусок ожившей магмы, он, что твой великан покачивался из стороны в сторону и чуть слышно потрескивал. Его глаза–вихри, невиданного размера жвала и лапы с загнутыми когтями могли внушить ужас кому угодно, и видимо на то и был расчет.
– Архонт Шаттабра, я представлюсь – я Орхэ;! И цепь «огня» не станет твоей, пока ты меня не победишь!
– Ладно. Какие мне будут предложены состязания?
– Состязания, архонт? – будто бы хмыкнул Орхэ. – У меня оно только одно – сражение насмерть.
– Тому быть, – без всякого энтузиазма, скрепил я.
– Первый ход за тобой, король, – отпячиваясь от меня на почтительное расстояние (зала «огня» была широкая и просторная), проревел элементаль–страж.
 – Если ты так настаиваешь,… – поднимая вверх Лик Эбенового Ужаса, проговорил я. – То держи!
Я выпустил в Орхэ «Хлыст Назбраэля». Элементаль–страж резко пригнулся (да как у него так получилось!) и моё заклинание угодило в стену. Орхэ прыгнул и только чудом я успел уклониться. Я перекатился к стенке и выдернул из ножен Губитель Живых и Мертвых. И тут же меня, ослабленного и угнетенного отсутствием Бодроса, будто бы напитали фонтаном энергии. Это души–пленники колдовского меча стали отдавать мне свои силы!
– Вправо! – вдруг скомандовал Губитель Живых и Мертвых внутри меня.
Почти невесомый меч Рифф по мановению моей руки легко отбил хитрую атаку Орхэ.
– Уходи в сторону! Пригибайся!
Подав корпус назад, я согнулся и так избежал смертоносного укола двух клыков.
– Посох перед грудью! «Меня» к плечу! – бесцветным голосом повелел Губитель Живых и Мертвых.
Заблокировав Ликом Эбенового Ужаса дробящий удар, я мечом Рифф поймал выверт огненной лапы.
– Вниз!
Я буквально сел на «пятую точку» и Орхэ, соединив педипальпы словно ножницы, не смог когтями отсечь у меня голову.
– Встань! «Меня» над собой!
Выпрямившись в полный рост, я отвел мечом Рифф два подлых удара.
– Иди по кругу! Посох у бедра! «Меня» у сердца!
Отражая удары Орхэ один за другим, я, взяв ситуацию под контроль, без всякой концентрации зачинил заклинание «Ледяной Стрелы» – энергия Губителя Живых и Мертвых была неиссякаема, и он щедро дарил мне ее.
Фш–ш–шить – это через раззявленные челюсти Лика Эбенового Ужаса вылетела «Ледяная Стрела». Она врезалась в огненное тулово Орхэ и, прободав в нём черную дыру, откинула его назад.
– Внимание! Лобовая атака! – продолжал вещать мне Губитель Живых и Мертвых.
Как и предсказал колдовской меч Рифф, элементаль–страж тут же поднялся и вновь ринулся на меня. Ловко парируя штурмовые удары, обрушившиеся на меня со всех сторон, я опьяненный могуществом, дарованным мне Губителем Живых и Мертвых, весело рассмеялся и вопреки всей серьезности ситуации стал играть с Орхэ. Я позволял ему, то подбираться ко мне почти вплотную, проверяя так свое ратное мастерство, то отбрасывал его заклинаниями, а затем по одной отрубал у него лапы.
– Шаг! Влево, вправо и укол!
Почти сама собой, моя кисть выполнила то, что ей велел (предложил!) клинок Рифф. Бзынь – нападение левой лапы заблокировано, бзынь – хищные жвала клацнули по полотну меча, хрысь – Губитель Живых и Мертвых пронзил элементаля–стража. Орхэ закачался и опал грудой бледно–красного дымящегося камня, который в свою очередь рассыпался малюсенькими паучками–фитильками.
– Теперь я понимаю, почему Укулукулун так не хотел расставаться с тобой, – сказал я, глядя на Губителя Живых и Мертвых в своей вытянутой руке. – Я не то, что ни одной царапины не получил, так даже ни одного ожога! А как я себя хорошо чувствую! Потрясающе!
– Желание Рифф. Укулукулун учился – я руководил. Следствие. Архонт стал профессионалом. Виртуозом. Приобрел опыт. У тебя опыта нет. И не будет. Я направляю – ты слушаешь. Не больше. Без обучения. Без длительного взаимодействия.
– Почему ты не хочешь учить меня, как и Укулукулуна?
– Мудрость в умеренности. В избирательности. Воздержанности.
– Что это значит? – нахмурился я.
– Ты – человек. Не арахнид. Архонт, но смертный. Сила моих душ тебя погубит. Их опыт – сожжет тебя. Используй меня редко. С умом. По необходимости.
– А вот в этом ты прав, – согласился я, нехотя засовывая Губитель Живых и Мертвых в ножны. – Привыкать к твоей мощи – дрянное дело.
Как только Губитель Живых и Мертвых покинул мою ладонь, то я сразу потерял его энергетическую подпитку. И меня будто бы всего палками избили – так мне плохо сразу стало. Все моё существо молчаливо вопило – где Бодрос?! Без него – смерть! Пришлось вновь опустить язык в капельки проклятого пойла. Помогло.
Расправив плечи, я дернул цепь «огня» и, покачиваясь, медленно–медленно, дошел до жаровни. Теперь ее пламя, высокое и яркое, облизывало увеличительное стекло, вырезанное из цельного куска хрусталя. Я, было, потянулся за Ситри, чтобы вставить его в замочную скважину и открыть светильник «Опеки», но осекся. Ведь, неизвестно с чем мне придется столкнуться, когда я прокручу волшебный ключ… Вдруг на меня кто–нибудь еще нападет? Нет. Мне нужен отдых. К тому же день, отведенный мне для пребывания в Анкарахаде, уже явно на исходе.
– Путаница, приди.
Ветром, белыми очертаниями и невесомыми движениями, на мою ладонь залетела шкатулка Рифф.
Не пройдет и мига, как я снова окажусь тут. Замершие Минуты… В каждой из них Рифф упомянула моё имя. Занятно. Почему все же меня, а не какого–то другого человека Праматерь пожелала видеть Своим архонтом? Чем я лучше остальных героев тьмы или героев света? Да ничем. Но карты Рифф сдала мне, а значит, в этом есть какой–то толк и смысл… ведь, боги не ошибаются? Хотя, мне ли об этом думать? Впереди у меня еще много работы.
– Верни меня назад, Анкарахада! – сказал я и был таков.

Глава 17. Отшельница Туманной башни

Вжух! Путаница перенесла меня обратно в Тотенхофер. Я пригладил волосы рукой, выдохнул и, вспомнив, что обронил у двери носовой платок, вышел в коридор. Подняв «беглеца» и подмигнув Утинию, в скуке облокотившемуся на стену, я вдруг увидел Аврору Вайнхебер и Амалию Рихтер, ведущих беседу у маленького фонтанчика. Тоже приметив меня, Аврора призывно махнула перчаткой. Я подошел и отвесил полупоклон.
– Мое почтение, леди.
Амалия Рихтер пробежалась по Авроре Вайнхебер красными глазами, после чего, переведя их на меня, с улыбкой (клыки!) промолвила:
– Не обижайтесь, но я вас покидаю. Этот день меня вымотал, и я мечтаю прилечь на кровать.
– До скорого свидания, – вновь поклонился я.
Амалия Рихтер хмыкнула и ушла к себе в покои. Когда дверь за ней закрылась, Аврора Вайнхебер, не глядя на меня, нахмурилась, а потом, повернув ключ в замочной скважине, мягко сказала:
– Заходи.
– В такой час?
– Да, я прошу.
– Хорошо.
Пропустив меня вперед, вампир зашла следом. Щелкнул шпингалет. Я ожидал увидеть, что–то помпезное, однако опочивальня Авроры была достаточно скромной. Пару картин в массивных рамах, диван из черной кожи, манекен для доспеха, шкаф с книгами и второй с одеждой, столик с вазой, разожжённый камин, а перед ним два кресла на толстых ножках, у дальней стенки полупрозрачная ширма, а за ней двуспальная постель – вот и вся обстановка. Я уставился на картины. Первые две были повешены рядом – рослый мужчина, стоящий посреди сражения, с мечом наизготовку, и какая–то женщина, идущая по зеленой траве, на фоне раскидистого дерева, словно бы позабыв обо всем, глядели с холстов друг на друга.
– Отец очень любил мою мать. И он так и не смирился с тем, что она не смогла перейти в вечность вместе с ним. Теперь они вместе. Навсегда, – тихо проговорила Аврора, также останавливаясь перед изображениями.
– Так бывает? В Мире Тьмы?
– Мне хочется в это верить.
– В то, что для любви нет преград?
– Бенедикт найдет ее. Где бы она ни была. У Назбраэля или Ураха. Мама была смыслом всей его жизни.
– А потом им стала ты, – сказал я, дотрагиваясь пальцем до плеча Авроры. – Ты так похожа на свою маму.
– Папа говорил так же.
– А какой смысл жизни у тебя?
– Я… (Аврора стала подбирать слова)… Я чувствую его… Я чувствую то, что раньше казалось мне сказкой, которая не для меня. Я отрицала ее, а порой что и высмеивала, а теперь…
– Ты тоже кого–то полюбила?
– Я не знаю. (Аврора Вайнхебер отвернулась) Наверное, это так можно назвать.
– Любовь меняет всё, к чему она прикасается. Она окрыляет и дарит вдохновение. И ты уже не ты, а кто–то иной, готовый на все ради своей второй половинки. Любовь – это то, ради чего стоит жить, – улыбнулся я. – И стоит умереть.
– Любовь, любовь… Я даже и не подозревала, что она когда–нибудь может прийти ко мне вот так, без всякого стука и предупреждения… За столько лет, и в такой короткий срок… Бывает ли такое? Вижу, что бывает.
– Твой избранник, он… – начал было говорить я, но вампир резко оборвала меня на полуслове.
– Почему ты не хочешь спать?
Аврора сняла с себя литой нагрудник и, водрузив его на манекен, отошла к окну.
Не сообразив, что сразу ответить на вопрос, относящейся к совсем иной тематике, я затянул молчание. Аврора раздернула тяжелые шторы и вновь повернулась ко мне. Луна, огромная и круглая, как блин, обволокла силуэт вампира белыми лучами. Аврора словно бы засияла. Сейчас она выглядела таинственно, элегантно и как–то по–особенному чарующе. Позади Авроры, как грозный страж, вздымал ввысь свои шпили древний Лившихтмах; Город высокомерный, жестокий и презрительный, город, в котором Аврора Вайнхебер стала экзархом ночи и хозяйкой ковена Чистой Крови. Меня словно бы громом поразило! Она–то и есть, та самая роза Вестмарки – яркий символ своего бессмертного народа! Обворожительная, гордая и невероятно могущественная, других таких, как Аврора Вайнхебер не сыщешь во всей Олфолии!
– Дай мне пузырек, из которого ты пьешь, – приблизившись ко мне, попросила Аврора.
Я вздохнул, залез в сумку, а затем протянул вампиру мензурку, внутреннее боясь, что она мне ее больше не вернет. Зачарованная пробка, которую до этого мог открутить только я (по крайней мере, так было с прошлой тарой, которую у меня отобрали Брюм и Фридлейф), легко поддалась пальцам вампира. Аврора поднесла нос к горлышку, понюхала, потом отдала мне мензурку обратно.
– Это Бодрос. О нем говорила эльфийка и теперь в этом удостоверилась и я, что это он, – вынесла свой вердикт Аврора Вайнхебер, усаживаясь в кресло. Сев напротив экзарха ночи, я сказал:
– Да. Он дает мне возможность быть работоспособным круглые сутки. Сон мне теперь не нужен. Вернее, не так. Я будто бы дремлю, но не погружаюсь в сновидения окончательно. Чувствую, что творится вокруг меня и могу сразу отреагировать, – не стал юлить я.
– Я следила за тобой, подмечала и слушала. Ты похож на меня, на вампира. Еда и вода уже не для тебя, твоя кровь – Бодрос.
– Что–то в этом есть, – согласился я. – Что ты знаешь о нем?
– Кое–что, – закидывая ногу на ногу, отозвалась Аврора Вайнхебер. – Бодростевельник – дурманно пахнущий цветок с лепестками чудесной красоты. В Мире Тьмы он растет только вокруг Арены Боли, полностью принадлежащей Генералу Ужаса по имени Белетодор. Ежедневно на Арене Боли, гигантском таком амфитеатре, в сражениях друг с другом истязаются мириады существ. Что–то по типу гладиаторских игр, но в таком масштабе, что сложно себе представить, если ты сам этого не видел.
– Ты видела?
– Да, отец показывал мне в Жасмине, но ты меня не перебивай. Вот кровь этих существ, стекающая по специальным желобам на лужайки за Арену Боли, и кормит Бодростевельники. Некоторые алхимики Мира Тьмы, получив личное дозволение Белетодора собирать Бодростевельник, варят из него Бодрос – микстуру чудодейственную и очень опасную. (Аврора Вайнхебер расправила плечи) Я бы советовала тебе отказаться от приема Бодроса, как можно скорее. Пока ты еще в силах это сделать.
– Спасибо. Я обдумаю это, – уклончиво ответил я, беспрерывно мучаясь от желудочной колики.
– Думай сейчас и принимай решения правильно, потому что потом, если ты ошибешься, за тебя уже буду думать я.
– Что это значит?
– Многое, и дело тут не только в Бодросе. Со своей зависимостью ты покончишь, – туманно отозвалась Аврора Вайнхебер, откидывая голову на пуфик и так пряча лицо в тень. Только ее сиреневые глаза, прикованные ко мне, как два волшебных фиала, блестели неземным светом.
– Я не понимаю тебя, – растерянно сказал я, бережно беря в ладони поврежденную руку Авроры.
– А что тут понимать?
– Бедняжка! Как же тебе больно! – воскликнул я, ощупывая наскоро накрученные бинты. Они насквозь были пропитаны кровью.
– Как ее зовут? – проигнорировав мое восклицание, проговорила Аврора Вайнхебер.
– Ты не против, если я разверну ткань? Может мне удастся тебя полечить.
– Как ее имя? – повторила Аврора, а я, так и не сообразив о ком речь, сказал:
– Чье?
Аврора Вайнхебер подалась вперед, и теперь блики огня, исходящие из камина и крутящиеся по нашим креслам, вновь упали на ее лицо. Аврора была очень серьёзной и сосредоточенной. Ну, еще бы! Такую рану получить от Жасмина! Веселиться тут не будешь! Ладонь разодрана и сухожилия порваны! Если бы такое произошло со мной, то я бы выл не переставая, а она – нет, терпит, и обходится без всяких слез! Мне бы ее выдержку и самообладание! Кстати, еще чуть–чуть и я точно начну подвывать, если не хлебну Бодроса! Желудок тянет, как клещами… Так, Калеб, соберись!
– Той девушки, что тебе нравится.
Негативная энергия, достояние Самого Назбраэля, способна врачевать только тех, кто носит на себе печать Его Тьмы. Вампиры из Племени Ночи – добрые они или злые (потому что разные они бывают, Грешем, Грешем, ты снова используешься тут, как пример) могут быть омыты ее экстрактами себе во благо. Если бы Аврора не была вампиром, то я бы ей ничем и не помог, а так… приятно иногда побыть в роли Серэнити. Полуприкрыв глаза, я стал пропускать через свои пальцы волны мрачной волшбы, ядовитой для одних, светлых, и целительной для других, потаенных и сумрачных, для таких, как Аврора Вайнхебер.
– Почему ты о ней спрашиваешь?
Аврора смерила меня долгим оценивающим взглядом, как бы решая, что–то для себя. Затем будто бы сама себе она сказала:
– Он не шутит. Он, правда, не понимает. Странный, но в этом мне будет тогда и проще…
– Проще, в чем?
– Ты мою историю знаешь, Калеб, а я твою – нет, – склонив головку набок, музыкально–мягко заговорила Аврора Вайнхебер. – Я стала считать тебя своим другом, ведь, только благодаря тебе я смогла пробиться в Мендергольф, освободить Амалию, а потом покарать Вайница и вернуть себе Лившихтмах. И вот, как о друге, мне интересно узнать о тебе и этот момент.
– Я тоже думаю о тебе, как о друге! Ты замечательная! – со всей теплотой отозвался я, наблюдая за тем, как ладони Авроры возвращается прежний вид.
– Замечательная? Для начала сойдет… (Аврора мило заулыбалась) Я дорожу дружбой с тобой и, поэтому желаю быть радушной и приветливой с близкими для тебя людьми, с теми, кто делает тебя счастливым. Я – вампир, да, но это не значит, что я не умею быть такой. (Аврора накрутила на пальчик локон) Эта девушка, что живет в твоем сердце, м–м–м, она же важна для тебя?
– Более чем.
– Значит, она важна и для меня. Встретившись с ней, а произойдет это обязательно, я сразу же окружу ее заботой и вниманием. (Аврора Вайнхебер захлопала ресничками) Может, мы даже станем лучшими подругами, а? Как тебе такой расклад?
– Это звучит прекрасно! Ее зовут Эмилия! Я уверен, что она тоже будет рада знакомству с тобой!
– Эмилия, значит, – промурлыкала Аврора, до хруста сжимая здоровую руку в кулак (еще чуточку потерпи, я почти закончил возиться с ладонью!) – Опиши мне ее.
– У нее длинные каштановые волосы и удивительные зеленые глаза, похожие на изумруды. Она невысокая, ростом с тебя. Где–то шестьдесят пять или шестьдесят шесть дюймов, вряд ли выше, – стал вспоминать я. – Эмилия неизменно привлекает к себе все мужское внимание. Куда бы мы с ней не зашли, в трактир, в театр или во дворец, неважно, всё, все смотрят только на нее. Ох, сколько же раз мне приходилось ставить ее назойливых ухажеров на место. Много!
– Такая–то она уж прямо красотка?
– Раньше я этого не замечал. То есть это очевидный факт, но я всегда относился к ней, как к младшей сестре. Ведь, мы столько всего пережили вместе! Но, вот, за последний год, я будто бы рассмотрел ее иначе. И это стало для меня откровением. Я думаю об Эмилии постоянно. Как она? Где она? Что с ней? Не голодает ли? Не холодно ли ей? Я беспокоюсь.
– Может это не любовь, а страсть? И она пройдет?
В моих руках лежала узкая ладошка Авроры Вайнхебер. Целая и невредимая.
– Мои чувства к Эмилии выросли стремительно. Могут ли они так же быстро увянуть? Если честно – я не знаю, но пока они во мне есть и горят словно бы пламя в костре.
– И что? Соперников у тебя нет?
– Есть. Мой самый близкий друг – Бертран Валуа. Он любит Эмилию всю свою жизнь, и… вот у него это точно не страсть.
– Ты волнуешься? – бесцветным голосом спросила Аврора.
– Я не хочу делить с ним Эмилию, однако… Готов ли я порвать с Бертраном все отношения из–за нее, я тоже не знаю. Но это возможно. Я не исключаю этого. И от этого мне стыдно и горько.
– Будешь с ним драться за нее?
– Если все пойдет по худшему варианту, то будет Бертран.
– А ты?
– Я не хочу ему навредить. Наверное, если он вызовет меня на дуэль, то я буду защищаться. Пытаться как–то его вразумить или охладить.
– Бертран любит Эмилию и для него не стоит вопрос – «да» или «нет», а ты мечешься и сомневаешься. (Аврора Вайнхебер поднесла ладонь к своим глазам и покрутила) А что сама Эмилия? Каково ее мнение о Бертране и его ухаживаниях?
– Она его не подпускает к себе, но и не отталкивает до конца. И так много лет кряду.
– Эмилия так забавляется?
– Нет, явно нет. Впрочем, почему она так себя ведет, я ответить не могу.
– И всегда при этом рядом оказывался ты?
– Часто.
– Девушки кокетничают с теми, кто им нравится, но и не только. Иногда, желая вызвать ревность у, так скажем, предмета своего обожания, девушки нарочно начинают флиртовать с другими мужчинами. Может ли твой Бертран тут быть для Эмилии, хм, неким инструментом, играя на котором, она все время пыталась затронуть твои сердечные струны?
– Мои?
Аврора Вайнхебер блекло улыбнулась и поглядела в камин.
– Твои, да, а не его. Чтобы показать тебе свою ценность. Чтобы ты разозлился и тоже начал ее обхаживать.
– Понимаю, куда ты клонишь. Нет, Эмилия никогда не рассматривала меня, как пару.
– Откуда ты знаешь, что у нее лежит на душе?
– Ниоткуда, но тогда я чего–то недоглядел. Но это вряд ли.
– Почему?
– Можно же сказать прямо – Калеб ты мне небезразличен, я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж. И тогда я все пойму.
– Тут я соглашусь. С тобой, видимо, иначе и никак…
– А?
 – Так и что Бертран?
– Годы и годы, я всегда сочувствовал ему и его безответной любви. Он несчастен в этом плане, но надежды не теряет. Бертран, вообще, упертый меры нет. Если что решит, то уже не отступит, пока не доведет дело до конца.
– Сдается мне, что когда ты откроешься ему, то он тебе сочувствовать не станет. 
– Да. Но и подлости от него я не увижу. Он человек чести.
– А, уже не друг, значит, а человек чести. С этого все и начинается, – хмыкнула Аврора Вайнхебер.
– Нет, если говорить про него, то это неотделимые вещи. Он скорее даст пырнуть себя ножом, нежели чем опустится до какой–нибудь низости.
– Эмилия, Бертран и ты. Все вроде очевидно, но мне кажется, что ты что–то не договариваешь.
– Если только то, что Эмилия попала под чары Тауруса Красного Палача и теперь половина ее лица стала похожа на печеное яблоко. Снять проклятье с нее можно, но пока только теоретически, а как это сделать практически, ведает только Вселенная.
– Таурус, Таурус… Получается, что Эмилия стала страшной и, вероятно, такой и останется?
– Так говорить грубо, Аврора.
Я встал с кресла.
– Но ты все равно считаешь ее хорошенькой? – глядя на меня снизу вверх, спросила Аврора Вайнхебер. Мое замечание она пропустила мимо ушей.
– Да. Доброй ночи, миледи.
– Иди, – отозвалась Аврора, отворачиваясь от меня к окну.
Я пожал плечами и пошел. Уже у самой двери я различил едва слышный шепот «Эмилия». Я обернулся. В кресле, на котором только что сидела Аврора Вайнхебер, было пусто. Сквозняк, забирающийся через открытую форточку, теребил тяжелые шторы. Куда она улетела?
Пройдя мимо зевающего Утиния, я зашел в свои апартаменты, а потом, уже на ватных ногах, посетил ванную комнату. Мне было очень худо. По большей сути я оборвал разговор именно поэтому, а не из–за того, что Аврора как–то недостойно отозвалась об Эмилии. Открыв кран, я опустил голову под струю холодной воды. Меня тошнило, а в глазах все плыло. Потом меня вырвало желчью, смешанной с кровью. И крови ныне, увы, было куда больше, чем в прошлый раз. Изнутри во мне все горело пожаром. Я задыхался и, как рыба, ловил ртом воздух. Желудок, кишки и легкие сдавливало спазмами жуткой боли. Секунда, спазм, секунда и снова спазм. Я кривился и корчился. Да что со мной такое–то! Трясясь словно бы в лихорадке, я, отбросив Лик Эбенового Ужаса и отцепив от пояса Альдбриг, сейчас казавшийся мне тяжеленным булыжником, упал на колени и стал затравленно рыться в сумке. Где он… где… о, Вселенная, милая моя, я умру без него, где… Я, кажется, стонал и плакал, но, наверняка сказать не могу, так как оглох и почти ослеп. В бешенстве и страхе, я вывернул сумку наизнанку, а потом ударил кулаком по плитке. Только цветные пятна! Как мне понять, где среди них Бодрос?! И тут приступ агонии захлестнул меня окончательно – уж слишком мало капелек Бодроса касались моего языка в Анкарахаде. Утратив в себе все человеческое, я принялся крутиться и извиваться наподобие ужа, наощупь ища пузырек в разбросанных на полу вещах. Он… нет… а–а–а… он… нет… меня вновь вырвало, а может и нет, я уже не знаю… я уже и зверем–то не был… неразумный кусок мяса, попавший в плен кощунственных пыток, вот кто я есть... По моим венам текут реки расплавленного железа… И это все из–за Бодроса! Я ненавижу его! Ненавижу! Ненавижу–у–у–! О, пожалуйста!... нет, нет, нет… он–ли!
Я поднес к губам мензурку и сделал глоток. Бодрос, проклятый, Бодрос… Цитрусовая сладость, смешанная с кокосовым молоком, малиной и миндалем, влилась в мое пересохшее горло. Слух и зрение вернулись ко мне моментально. Я услышал свой хрип, схожий по интонации с предсмертным, и увидел себя, мокрого и грязного, валяющегося в куче своего же барахла. Меня отпустило. Бодрос, принимаемый мною без всякого контроля, поработил мое тело, а главное дух. Вот теперь, с приходом этой мысли, я зарыдал по–настоящему. Ихор, изготовленный из смерти, несчастья и вечной гибели, искуситель, скрывающийся под видом святого, лукаво втерся ко мне в доверие, и погубил меня. Виновата ли в этом Сол’Фимитриэль впервые давшая мне его отведать? Нет. Я сам причина этой беды. Суккуб его дважды в меня не вливала, и, я убежден, что вот она–то, как раз, мой Бодрос сейчас бы сама и забрала. Так…
Нужна ли мне поддержка, чтобы победить свою зависимость или я все еще верю в то, что справлюсь с ней сам?
Я кое–как поднялся и стал складывать вещи обратно в сумку.
Быть может уже надо окончательно признать, что Бодрос сильнее меня? Но если так, то к кому же мне обратиться за помощью? К Фридлейф? Нет! Только не к ней! Я сгорю от стыда, если явлюсь к ней с этой проблемой. Эльфийка скажет «я же говорила!», а потом добавит с такой презрительной интонацией, на которую только она и способна, «тряпка ты, а не Фиалковый рыцарь!» и будет права. К Авроре? Ага, вот так сразу она со мной нянчиться и стала. У нее своих дел невпроворот. К Амалии Рихтер? Реакцию экзарха ночи предугадать нельзя, но, скорее всего, она только посмеется надо мной. Эмилия… вот единственный человек, которому я нужен во всем мире! Моя дорогая подруга, ты бы в лепешку расшиблась, но что–нибудь бы да придумала, и ни за что бы меня не бросила … Где ты моя, дорогая и… любимая? А что, если Аврора Вайнхебер ткнула пальцем в небо и попала. Что если я не люблю Эмилию? Что если все это ширма, блажь и ребячество? А, Калеб? Есть у тебя ответ? Вот именно, что нету. Почему во мне так все разрозненно и размыто? Может, я стал думать только о себе, о своих мечтах и желаниях? Что если я стал эгоистом? Таким я никогда не был, но как судить себя со стороны?
А есть ли у меня эти мечты и желания? С Бодросом я почти перестал думать о родителях, о Квиле Лофирндвале, о Дине и Лешпри Хельбертах, о Юнивайне, о Бертране, о Ригеле, о Серэнити, об Эмириус Клайн, о Эшли Шторме и Парабелле, и о всех других… Даже Эмилия…. Я сказал Авроре, что мои мысли прикованы к Эмилии… Я же так сказал? Я уже не уверен, абсолютно ни в чем… Бодрос, Бодрос… я думаю о нём, а не об Эмилии…
Собрав все свои манатки, я встал и поглядел на себя в зеркало. Я ли это? Что твой скелет. Осунувшийся, весь бледный, исхудавший. С Бодросом я превращаюсь в вешалку для одежды. Длинная, тонкая, и с накиданными сверху пальто да шапками. Трумди–думди–думс! Вешалка оживает и бежит, а все, кто есть в гостиной, падают в обморок! Я ухмыльнулся – а что, хорошая шутка, разыграю так Бертрана, когда он приедет ко мне в Шато! Эх, Бертран… лишь бы мы не потеряли своего лица друг перед другом.
Вновь воспользовавшись раковиной, я как смог вновь привел себя в порядок. Затем я покинул ванну и, благодаря всех богов за то, что мои стенания не дошли до ушей Фридлейф и Утиния, завалился на свою кровать. Я был полон сил и вместе с тем, впервые за несколько месяцев, хотел спать.
Я зевнул.
Нет, как бы безумно это сейчас не прозвучало, но от Бодроса нельзя отказываться сию же минуту. Почему? Потому что это равносильно самоубийству! Если я покажусь в Анкарахаде в таком жалком виде, то Рифф, возвеличившая архонтов, как Своих самых сильных и стойких воинов, церемониться со мной не будет, и моментально прибьет. Мне оно надо? Разумеется, что тут ответ очевиден. Чтобы не погибнуть раньше времени, я поступлю вот как. Я исполню поручение Праматери (тем более что кое–какие догадки, как его провернуть у меня уже есть), а потом, отложу все, (да пусть хоть все сгорит в огне без меня!), и одержу победу над Бодросом! Закую себя в цепи, как Эмириус Клайн и всё, либо нормальная еда и питье, либо ничего! С таким подходом хочешь или не хочешь, а дурную привычку отбросишь!
Лежа на кровати, я, вытянув руку над собой, поглядел на мензурку и широко улыбнулся. В бутылочке, оставленной мне нечестивым, на самом ее донышке еще плескался Бодрос! Я отпил из нее, да, но он не закончился! Может еще хватит на разок, или на два! Какое же это облегчение...
Поэтому, пока, чтобы не попасть под ярость Рифф, я буду пользоваться услугами Сал–Вазара. Это вынужденная мера! Сам я, конечно, предпочел бы избавиться от Бодроса, порвать с ним! Я же об этом думал пару мгновений назад?
С блуждающей полуулыбкой на лице я провалился в сновидение. Я не заснул, как таковой, а будто бы был вынут сам из себя. Мое сознание стрелой вылетело из окна и, в одно мгновение, пролетев над Лившихтмахом, понеслось куда–то вдаль. Великий Лес, Соединенное Королевство, Лес Скорби, вжух, и я уже стою в Оплоте Ведьм. Вокруг меня горели скрюченные свечи, полыхающие разноцветным пламенем, а чуть выше, на подиуме, возлежали ворожеи. Одна из них, Велимарта – хранительница зеркал, приметив меня, протянула заостренный коготь вперед. Я обернулся. За моей спиной, в исполинском красном цветке, сложив ссохшиеся руки на впалой груди и скрестив под собой ноги, сидела Петраковель. Я сразу все понял. Оракул всех ворожей была мертва, и меня, ведьмака и побратима Обители, спасшего весь Лес Скорби от жажды (как вспомню, Шоб–Коб–Дуба, ревущего над Древним Источником по Фчифчи, аж мурашки по коже начинают бегать, так мне жалко его было) позвали с ней попрощаться. Я вновь поднял голову вверх. Сотни ворожей смотрели точно на Петраковель. Они словно бы чего–то ждали. Я вздохнул и выдохнул, после чего опять заставил себя обратить взор на цветок. Его лепестки медленно потянулись друг к другу, и я при этом испытал неподдельную грусть. Петраковель много помогала мне; Она излечила меня от вампиризма, преподнеся противоядие, которое лично я никогда бы не нашел (да и никто бы не нашел, потому что, по всей вероятности, его сварила сама Петраковель). Она дала мне возможность поглядеть в зачарованные зеркала, перенесшие меня и друзей в Великий Лес, к Милтару Бриззу. Она отважно вырвала меня из лап Укулукулуна, когда, казалось бы, никакой надежды у меня уже не было. Она присматривала за мной и делилась советами, своевременно направляя меня на нужную дорогу. Петраковель – добрая, таинственная и мудрая, мой самый необычный наставник и благодетель полностью скрылась в бутоне красного цветка.
Когда это произошло, ворожеи хором затянули:
– То, что вышло из земли,
В неё и вернись:
Кости к костям, семя к семени.
Совершится круг, обретётся единство,
Познавший – да переродишься вновь.
Завершивший путь – уйди навсегда.
Среди духов больших и малых
Среди материи цветной и бесцветной
Скользит река времени, а в ней – ты
Не жалей, не оглядывайся, свершай
Кости к костям, семя к семени
Совершится круг, обретётся единство
Черна земля молодую вскормит
А старую – пожнет и перемолотит
И нет в том ни печали, ни радости
Так есть и так останется
Вовеки–вечные, и за их пределами
После этого сакрального наговора подул студеный ветер. Он задул свечные огни и погрузил всё во мрак. Когда колдовской свет опять вспыхнул, я увидел, что все ворожеи и цветок исчезли. Теперь я находился на извилистой тропе, которая стелилась куда–то в туманную взвесь. В воздухе пахло чем–то пряным, ощущались и благовония. Видимость была сокращена до трех–четырех футов – марево обступало меня со всех сторон.
– Ступай, – послышался голос откуда–то сверху.
Накинув на себя капюшон, я углубился в мглистую поволоку. Вездесущий туман облизывал мои сапоги и огибал стволы скособоченных древ–исполинов, затапливал низины и омывал глыбы смолянистого камня. Кое–где из дымного флёра проступали очертания постаментов и чаш, мерцающих звездным сиянием. У поваленных плит с истертыми буквами возлежали драгоценные камни и минералы, бери–не хочу, да только без надобности. Небо, затянутое тяжелыми дождливыми облаками, было сродни мистическому антуражу. Я шел по дороге усеянной сникшей листвой и, к своему удивлению, не испытывал никакого страха. Когда на моем пути попался колхикум, я заулыбался. Это наудачу! Нежно проведя перчаткой по розовому соцветию, я отправился дальше и так и брел, пока не уткнулся в гигантскую лестницу, уводящую в недра многовековой башни.
– Поднимайся, – позвал все тот же голос.
На первом этаже башни скопилось множество листьев и веток, принесенных сюда непогодой. Там и сям в ржавых держателях потрескивали неугасимые факелы. В их свете и в тенях, что отбрасывали стародавние перила, я взошел на самый верх. Посреди зала, у зеленовато–серого алтаря, поблескивающего изумрудной крошкой, вытянувшись в полный рост, стояла молодая ворожея; Сверкающий венец из неизвестного металла покоился на ее длинноволосом челе. Очень красивая сама по себе, эта ворожея была мне незнакома, и я растерянно глядел на нее, а она, между тем, пристально рассматривала меня своими удивительными слегка узкими глазами – ярко–желтым, как янтарь и бежево–коричневым. Одежда ворожеи была расшита бордовыми и серебряными нитями, а на шее она носила амулет в виде солнца, прильнувшего щекой к луне.
В башне ворожеи было множество сундуков, амфор, шкатулок, затейливых приборов и книжных шкафов, заставленных всяческими книгами. Волшебство, переплетенное со сновидениями леса и поросшее мхом тайны, тянуло здесь разум в мир грез и фантазий. Я чувствовал, что сюда нельзя попасть просто так, что эта башня, как и сама чаща, дают найти себя лишь тем, кто носит под сердцем чудаковатую прозу, тем, кто еще верит в легенды. И в любовь…
Тем временем, очи ворожеи всё всматривались в мои глаза. Я знал, что сейчас она не только видит меня в реальности, таким, каков я есть, но и за ее пределами, в неосязаемом мире, сотканном лишь из энергии, пронзающей все сущее. Затем, как бы удостоверившись, что я – это я, ворожея, наконец, промолвила:
– Ведьмак, свечи Петраковель отгорели и оплавились. Они угасли, но в их твердеющем воске все еще есть желание, и оно завещано мне.
– Завещано?
Ворожея провела ногтями (именно ногтями, а не когтями!) по хрустальному аквариуму, водруженному на алтарь. От прикосновения мутная вода в аквариуме стала прозрачной, и я увидел множество пиявок, ползающих по его дну. 
– Завещанный. Фата–моргана своевольна и избирательна, не всем она покровительствует и не всегда. Петраковель знала это, знаю и я, Бакабуевальса, отшельница и лесная колдунья.
– Я рад познакомиться с тобой, Бакабуевальса. Я – Калеб. Но все же, что значит завещанный?
– Приданный, отданный, врученный.
– Это хорошо или плохо? – припомнив, что ворожеи часто изъясняются метафорами, спросил я.
– Обременительно, – поджав губки, отозвалась Бакабуевальса, вновь прожигая меня глазами.
– Если достопочтимая Петраковель перед смертью желала, чтобы ты присматривала за мной, то ты точно можешь этого не делать. Я никому не хочу быть в обузу, – отозвался я. – Спасибо, за то, что пригласили меня на… похороны.
– Пертурбации фата–морганы иного мнения, ведьмак. Они не мои, они относятся к Петраковель, к ее отношению к тебе. Но фата–моргана просит меня, и я не отвергаю ее просьбы.
Бакабуевальса повела рукой, и вот она была перед алтарем, и вот она уже сбоку от меня. Мгновенная телепортация!
– Высокоствольник помнит тебя, сумеречный дол шепчет мне о тебе. Вода, вода журчит, а жажда ушла. Лес благодарен тебе. Мышка, волк, лиса, лепрекон – все кличут тебя избавителем. Мой род вторит им, и род моего другого рода подтверждает это. Цвигильгард тоже согласен. Горбатое Логово опустошено странниками ночи, но уцелевшие буревестники поминают героя, не зная его имени. Но мне этого мало, ибо все изменчиво. Прежде мне надо понять.
У меня промелькнуло в голове – а Петраковель говорила мне, что настанет время и Вальгард Флейт сокрушит Горбатое Логово живорезов! Что сможет–таки! И, ведь, смог! Интересно, теперь в Горбатом Логове правит Тьма или Боги–Идолы вытеснили вампиров после смерти Флейта?
– Что понять?
– Не свернул ли ты со своего сверхъестественного пути.
Я пожал плечами.
– Если бы я знал, то ответил бы тебе, но я этого не знаю.
Ворожея обошла меня и вновь встала сбоку. Дотронувшись до моей сумки, она промолвила:
– Сова знает.
После этого высказывания я не удержался и еще раз с интересом оглядел ворожею. Сова – знает! А–ха–ха–ха! Ладно, ладно! Я не смеюсь (а то еще молнией меня шарахнет!) Как и все ворожеи Бакабуевальса была вся словно бы неземная и непостижимая, но! Кое–что очевидное, отличающее ее от всех сестер и братьев, в ней присутствовало тоже; Во–первых – у нее вместо когтей растут ногти. Во–вторых – у нее зубы идут всего в один ряд, а не в два. И в–третьих, тролль побери, ворожея стоит на ногах, и готов побиться об заклад, что ей это не сложно, так как ее позвоночник не искривлён природой! Да она бы сошла за человека, если бы не вот эти вот магические, смотрящие в душу узковатые глаза, и мраморная кожа! И еще! Она была потрясающе красива! Даже на мои непредвзятые мироощущения!
– Сова?
– Я такая и не иная, потому что ворожея я лишь на одну половину, на другую половину я дриада. Гром и молнии – забавы неба и на тебя я их насылать не стану, даже, когда все пойму, – проговорила Бакабуевальса, уловив движение моих мыслей (еще, глядя на человеческую ауру, ворожеи умеют отделять правду ото лжи – солгать не получится, ведьма узнает об этом). 
– Прости, пожалуйста, я не нарочно, – сказал я, прикладывая руку к груди. Вероятно, я покраснел, потому что ворожея слегка (впервые) улыбнулась:
– Я вижу твою искреннюю теплоту по отношению ко мне, твои чувства не умеют лгать, и оттого мне приятно.
Опять прикоснувшись к моей сумке, Бакабуевальса пояснила:
– Сова, подарившая тебе брошь.
– Добрая отшельница, ты, правда, понравилась мне, но я не понимаю абсолютно ничего.
Мне показалось, что Бакабуевальса чуть расстроилась (ведь сова же в курсе всего, что тут еще не ясного?!). Она надула щечки и, отойдя от меня на пару шагов, перевела свои всеведущие узковатые очи на хрустальный аквариум. Затем ворожея произнесла:
– Я разыщу сову и тогда мы поговорим с тобой вновь. Здесь. В Туманной башне.
– Я буду счастлив вновь увидеть тебя, Бакабуевальса, и сову, конечно, тоже!
Ворожея опустила ладонь в аквариум, и я резко открыл глаза. Я лежал в своей комнате, в Лившихтмахе. За окном вставало солнце, и я последовал его примеру. Мне все это приснилось? Да нет, не приснилось. Уж все так явно было. Петраковель умерла, и теперь э–э–э моим попечителем стала Бакабуевальса, отшельница и хозяйка Туманной башни. Заботу обо мне, что говорится, передали по наследству. Впрочем, ворожея (хоть она только наполовину ворожея, но мне так проще для себя ее воспринимать) еще не решила для себя, брать меня на поруки или нет. Для начала она хочет понять, не сбился ли я со своего сверхъестественного пути и в этом ей поможет сова. А что за сова? Ворожея говорила о сове так, как будто бы та знает меня, а я ее. Я хлопнул ладонью по подоконнику. Ну, конечно! Когда я свел Шоб–Коб–Дуба с Фчифчи, то Древний Источник очистился, и весь Лес Скорби сразу кинулся пить. И вот тогда, когда я скакал на Юнивайне обратно к Оплоту Ведьм, ко мне на плечо спланировала сипуха, держащая в клюве медную брошку. Я вынул брошь из внутреннего кармана сумки (для мелких вещей) и поглядел на нее. Перо – в пол фаланги мизинца. Я прицепил брошь к себе на мантию – если мы встретимся с совой, то ей будет приятно, что я ношу ее сувенир. Сужу по себе! Лично я люблю, когда кто–то пользуется моими презентами! Интересно, та сипуха тоже радуется таким мелочам? Ладно, это все шутки. Лучше бы я не засыпал – тоска по Петраковель будет теперь следовать, как неотлучный спутник. В этом огромном мире, где каждый сам за себя, друзья ценятся на вес золота – я бы отдал все, что у меня есть, только бы Петраковель была бы жива. Но Смерти монеты не нужны. По Ее воле цикл всегда будет замыкаться сам на себя и от могилы нам никому не убежать.
Ко мне в дверь забарабанил чей–то пудовый кулак. Я встрепенулся и открыл. На пороге стояли Брюм и Фридлейф.
– Утречко! – поздоровался я.
– Ждутречко! – в свойственной ей манере отозвалась воительница луны. – Ты спал? Нет?
– Немножко.
– Вот как? Пьешь Бодрос и спишь? – сощурила глаза Фридлейф.
– Прикорнул чуть, да.
– Опять врешь?
– Нет.
– Ну, раз так, то давай, пошли к твоей вампирше! Пусть выполнит свое обещание и спасет принца Фабиана!
– Фабиан! – вскидывая Колотушку на плечо, проревел Малыш Брюм. – Где тут Фабиан?! Мой брат, который станет мне третьим отцом и вашим братом!
– Хорошо, хорошо, только для начала покушайте. День предстоит, думаю, долгий.
Я пропустил друзей в комнату.
– Еда, питье и молитва! – возвестил рыцарь–плютеранец, сразу же усаживаясь за маленький стол.
– Только молись, пожалуйста, не вслух, а внутри себя, – попросил я, разворачивая скатерть «На любой вкус».
– Еще чего! Почему?!
– Чтобы не мешать молиться и нам, – ответил я, кладя перед Брюмом свиную рульку и буханку бурого хлеба.
Так как рыцарь–плютеранец по–прежнему находился под воздействием гипноза, завязанного магическими струнами на моем восприятии, то спорить он не стал. Его и без того всегда некрупные мысли и соображения сейчас были погребены под толщей нерушимого заклинания. Впившись короткими желтыми зубами в мясо, он, пропустив молитву (гипноз неизменно брал своё), занялся поглощением пищи. Спустя полминуты к нему присоединилась и Фридлейф. Эльфийка пожелала на завтрак яичницу, сметану, сырники, бекон, горячий чай и кукурузные лепешки с паштетом из индейки. И что? Она все это съест, что ли?! Ух, какая прожорливая принцесса! И, ведь, ест и не толстеет!
– Приятного вам аппетита.
Брюм рыгнул.
– Уверена, что в Зинат Альфадах мы так просто не зайдем, – отхлебнув из кружки, уведомила меня Фридлейф Аторэ, покосившись на Малыша Брюма. – Из–под контроля Блюдера Рови уже ушло два города, и третий он без боя не сдаст.
– А в Лившихтмахе значит, боя не было? – осведомился я, присаживаясь рядом с воительницей луны. – Или те десятки вампиров из Рубиновой Тьмы, которых мы тут порубили, не в счет?
– То десятки, а будут сотни. Это уже совсем иной сказ, – отозвалась Фридлейф Аторэ, откусывая кусочек от лепешки.
– Для Колотушки так веселее! Грешники все! Грешники! – прорычал Малыш Брюм, бездумно уставившись глазами на вазу.
– Это прекрасно, что твои вампирши хотят уничтожить Блюдера Рови – такого же кладбищенского сосальщика крови, как и они сами. Но. Сколько у них есть воинов и сколько их есть у Блюдера Рови? – стала размышлять Фридлейф, наливая себе вторую кружку чая. – Если в Лившихтмахе нас вообще никто не ждал, и мы смогли ударить по нему, и с тыла, и с фланга, то в Зинат Альфадахе такого уже не будет.
– Что ты все повторяешь твои да твои? Они не мои вампирши.
– А чьи?
– Явно, что каждая принадлежит только себе!
– У, да ну?
– Вот тебе и да ну.
– Одна из них так не думает.
– А?
– Та, что помельче ростом, но с амбициями побольше.
Я непонимающе пожал плечами.
– Пока мы лишь можем гадать на кофейной гуще. Как, что, да кабы. Сейчас главное, что мы приблизились к своей цели – к Фабиану. По всем признакам принц жив, иначе Аспид–Хаттон уже давно бы разнес всю Вестмарку на щепки.
– Ага. Но поторопиться бы нам не мешало.
– Все в щепки! Всех врагов Ураха! Колотушкой бах–бах–бах! – гаркнул Малыш Брюм, отшвыривая в угол обглоданную кость.
– Иногда я склоняюсь к мысли, что чары, которые на нем лежат – лежат правильно, – поморщила носик Фридлейф Аторэ. – Но это не значит, что я их одобряю! Как только мы заберем принца – вампирша их снимет!
– Я лично прослежу за этим, – пообещал я.
В дверь постучали. Переглянувшись с друзьями, я открыл. К нам явилась Сильвана, позади которой топтался Утиний. Бодрая и подтянутая, она деловито проговорила:
– Выспались?
– Как младенцы, – отозвался я, складывая скатерть «На любой вкус» в четыре оборота.
– Какое лакомство ты вспомнил! Я с удовольствием одного бы слопала! – плотоядно заулыбалась Сильвана.
– Со стрелой во рту тебе бы это было сложно сделать! – процедила воительница луны.
– Какое безобразие! А если бы тебе не покровительствовала Амалия Рихтер, то ты бы так же себя вела? – хмыкнула Сильвана, насмешливо меряя Фридлейф Аторэ красными глазами.
– Да!
– Красиво поешь! А фехтуешь ты так же? – Сильвана недвусмысленно покосилась на Филириниль.
– Хочешь проверить?
Я с раздражением всплеснул руками.
– Давайте, вот только не надо, пожалуйста, не будем ссориться! И уж точно фехтовать!
Мне надоело, что Фридлейф вечно задирает всех вампиров. Ау, мы в Вестмарке! Тут вампиры на каждом шагу! Это их страна! Я понимаю, что она дочь бесстрашного Легии Аторэ, но неужели ее отвага, передавшаяся по наследству, со временем переросла в бестолковую дерзость! Благодарю все звезды за то, что ее выпады здесь кое–как терпят, а могли бы не терпеть! Почему Аврора не заколдовала и ее тоже?! Мне было бы куда легче!
– Я? С кем–то ссориться? Да было бы с кем, – фыркнула Сильвана. – Вас ждут экзархи ночи. Прошу за мной.
Мы вышли из комнаты и направились вдоль коридора, потом поднялись по лестнице и миновали еще три пролета. Вампиров по пути нам встречалось много. И все они были чрезвычайно импозантны! Облаченные в ливреи, фраки, пышные платья или доспехи, они при виде нас останавливались и принюхивались, а иные из них еще и облизывались – вероятно, ощущали нашу теплую кожу и горячее дыхание. Томные взгляды на нас тоже бросали, и лично мне от этого было как–то не по себе. Когда тебя обсматривают и внутренне трепещут, от того какой ты можешь быть вкусный, то чувствуешь себя мягко сказать не в своей тарелке! Наша компания (я, Фридлейф, Брюм, Сильвана, Утиний и еще три воина Чистой Крови) прошла по залу, уставленному рыцарской атрибутикой, после чего завернула в анфиладу, которая привела нас к створам ворот, вышиной около восьми футов.   
Стражник с алебардой пихнул створы, и мы зашли вовнутрь.
Амалия Рихтер, Аврора Вайнхебер, граф Брендон, Анна, Лейбниц, Хеймель, Клейд, а также еще пара незнакомых мне венценосных из Чистой Крови застыли подле стола с разложенной картой Вестмарки. Когда мы приблизились, то Анна мне улыбнулась, Амалия Рихтер дернула щекой, а Аврора, до этого что–то говорившая, оборвала свою речь, чтобы обратится к нам:
– Надеюсь, что ваша ночь в Тотенхофере прошла спокойно?
– Да, миледи, сердечно за это благодарим, – ответил я.
– Я дала вам обещание вызволить принца из плена. Свое слово я сдержу. Сегодня мы зайдем в Зинат Альфадах и обезглавим Блюдера Рови. Когда это случится – Фабиана можете забрать себе.
Амалия Рихтер отрицательно махнула рукой.
– Твой план, который ты нам только что представила, слишком прямолинеен и опасен. Если мы остановимся на нем, то еще даже не дойдя до Флёрштайна, потеряем треть, а то и половину всех наших воинов. В данной ситуации так поступать неприемлемо, так как армия у Блюдера в разы больше, чем у нас. Рубиновая Тьма возьмет победу своим числом.
– В чем суть идеи? – спросила Фридлейф Аторэ, пробегаясь взглядом по карте. Я тоже на нее посмотрел – три города, окруженные болотами с запада и востока, и изгибом реки с севера. Арт Паури с твердыней Мендергольф был самым южным Оплотом Тьмы, Лившихтмах с замком Тотенхофер располагался чуть выше и восточнее Арт Паури, а Зинат Альфадах с цитаделью Флёрштайн стоял на пригорке, ближе к северу, почти у реки. Я покрутил карту так и эдак, однако понять в какой части Великого Леса находится Вестмарка, так и не смог.
– Штурмовать Зинат Альфадах нам на данный момент нечем, а действовать нужно немедля, пока Блюдер Рови не оправился от поражения в Лившихтмахе и не подготовился к обороне, как следует! Поэтому я предложила всем и каждому обернуться летучей мышью. По воздуху мы перелетим за стены Зинат Альфадаха, а потом устроим резню во Флёрштайне. Будет молниеносный налет – антропоманты и их гиены даже опомниться не успеют, как будут уже мертвы! – проговорила Аврора Вайнхебер.
– Арбалеты и луки, да будет тебе известно, экзарх ночи, придумали не просто так, – покачала головой Амалия Рихтер. – Несомненно, что можно залететь с разных сторон города, однако, предчувствую, что на всех стенах у Блюдера уже приготовлено много стрелков. И колдунов тоже. Такой подход к делу нерационален. Рубиновая Тьма готова к этому. 
– Стрела, как и магия, не всегда попадает в цель, и особенно в летящую, – отозвалась Аврора Вайнхебер. – К тому же, если рассуждать чисто логически то, как нам иначе пробиться в Зинат Альфадах? Его фортификации такие же мощные, как и в Арт Паури и Лившихтмахе. Их возводили с тем расчетом, что они должны выстоять против всех орд Хрипохора и волшебства Хаоса. Отец рассказывал мне, как долго Вальгард Флейт пропитывал свои крепостные валы Кровавыми Чарами. Огонь, лед, молния, да любая энтропия – их не возьмет. Взорвать их нельзя. Требушеты будут тоже бесполезны. Буревестники ни один раз приходили под стены Зинат Альфадаха, но обратно из них уже никто не возвращался. Разве мы станем исключением?
– Теоретически можно было бы подогнать к воротам таран или попробовать достать их издалека катапультой. Ворота не зачарованы, как стены и при должной настойчивости их получится выломать, – проговорил граф Брендон. – Впрочем, Рубиновой Тьме разделаться с нами в таком случае будет гораздо проще. На подступах нас закидают дротиками и камнями, и, конечно же, польют смолой.
– Как и угостят магией, – добавила Анна.
– Магия у антропомантов, такая, что попадет – рад не будешь, – присовокупил Хеймель. – А мишени на земле, всегда выглядят привлекательнее мишеней в воздухе. Любому стрелку сподручнее целиться вниз, а не вверх. Кстати, думаю, что арбалетом, что жезлом – особой разницы нет.
– Если зайдем с «парадного», то точно погибнем, – подытожил граф Брендон.
– А если полетим, то выживем и угостим Рубиновую Тьму клинком, – утвердила Аврора Вайнхебер.
– Я считаю, что Блюдер может напасть и сам, – пробормотал Лейбниц.
– Нет, по крайней мере, не сейчас. Он осознает, что если выйдет из Зинат Альфадаха, то ему конец. В открытой схватке его антропоманты нам не ровня, – не согласился Хеймель.
– Это ты так думаешь, – заупрямился Лейбниц.
– Хеймель прав, антропоманты Рубиновой Тьмы имеют преимущество, только находясь в обороне. К бою лицо к лицу они не приспособлены. Блюдер это понимает, и поэтому в ловушку его не затянешь, – сказала Аврора Вайнхебер.
– Хм, но почему нет? Может и правда попытаться его как–то выманить из Зинат Альфадаха? – произнес вампир из Чистой Крови.
– А затем окружить и прикончить, – поддержал другой вампир, облаченный в мрачные доспехи.
– Может связаться с кем– то из слуг Вальгарда Флейта? Не все же венценосные Порхающей Ночи верны Блюдеру. Наверняка есть те, кто его ненавидит. Их даже подкупать не придется, – задумчиво протянула Анна. – Воткнут ему нож в спину, да и всё.
– Все ваши варианты перекладывают дело на «завтра», завтра Блюдер Рови будет сильнее, чем сегодня, – отрезала Аврора Вайнхебер.
– Всегда полезно выслушать всех, однако, когда я сказала, что «Рубиновая Тьма готова к этому», это значит, что в Зинат Альфадахе уже ждут нашего прихода. И чтобы застать противника врасплох нам нужно преподнести ему нечто нестандартное. То, что приведет его в замешательство и заставит бежать от нас без оглядки. (Амалия Рихтер перевела глаза с карты на Аврору Вайнхебер) Я согласна с тобой в том, что удар не должен быть нанесен украдкой, и что от нашей первоначальной быстроты и решительности будет зависеть весь фон сражения. Мы всё так и сделаем, но не без сюрприза.
– Я вся во внимании, – откликнулась Аврора Вайнхебер.
– Калеб, ты слышал, когда–нибудь про заклинание «Бесплотности»? – вдруг спросила меня Амалия Рихтер.
– Гм? Мне доводилось, да, оно сродни заклинанию «Плащ Невидимости» и «Хамелеон». Его придумал Галатус – легендарный чародей из Первой эпохи. Поговаривают, что он был вампир, – забубнил я. – Заклинание «Бесплотности» достаточно интересное. Если его на что–то наложить, то это что–то станет как бы прозрачным и через него можно буквально пройти или провести через него руку. Опять–таки это волшебство крайне энергозатратно и кратковременно. М–м–м, и неустойчивое тоже.
– Почему неустойчивое? – осведомился вампир из Чистой Крови (точно маг, в его руках вертелся невыразительный жезл). – В любых колдовских эманациях всё зависит только от концентрации.
– Сейчас начнется… – вздохнула Фридлейф Аторэ.
– Почему? Ну, потому что метафизические концепции, заложенные в основу этого заклинания, не поддаются привычному для нас анализу, то есть материя, она как бы переходит в иной мир и в то же самое время не покидает и нашу реальность. Во время акта чаротворения, она раздирается между двух полюсов, или трех, или бесконечного множества магических полюсов. И вот эти вот пертурбации материи могут вылиться совсем уж невообразимым образом. Однако чаще всего всё заканчивается разрывом спиритических нитей, что приводит к рассеиванию заклинания.
– Молодец, все верно, – похвалила меня Амалия Рихтер. – А как думаешь, что будет, если заклинанием «Бесплотности» накрыть какую–нибудь поверхность?
– Вы клоните, к тому, чтобы с помощью заклинания сделать дырку в стене Зинат Альфадаха, а потом пройти сквозь нее?
– Не совсем, но, предположим, – улыбнулась Амалия Рихтер.
– Ага. Чтобы заклинание сорвалось, и мы все оказались замурованы в стенах Зинат Альфадаха. Отлично придумано! Класс!
– А какой толщины стены в столице Вестмарки? – спросил я, проигнорировав шпильку Фридлейф.
– Была она столицей, когда у нас был король, – печально усмехнулась Аврора Вайнхебер. – Чем ты меня сейчас слушал, Калеб? На стены наложены Кровавые Чары Вальгарда Флейта и никакое заклинание на них не подействует.
– Тогда, миледи, тут и фантазировать нечего, – стал отвечать я Амалии Рихтер. – Если Кровавые Чары настолько сильны, то продырявить их «Бесплотностью» у нас не получится. Вернее, не так – все чары можно разрушить, даже божественные, ведь, все они состоят из энергии. И весь вопрос лишь в том, сможем ли мы сломить то, что встанет у нас на пути? Предполагаю, что Кровавые Чары, трансцендентный фундамент которых создавался уж явно не один день, настолько перенасыщены энергетическим потенциалом, что, как говорится, только «дотронься» до них и сам сгоришь. Попробовать расклинить звенья Кровавых Чар, разумеется, можно, но для того, чтобы это сделать, нужна целая команда мастеров–магов школы Изменения…
– Все более–менее толковые маги растворились в Величии Света, – перебила меня Анна.
– Толковых не осталось, остались только хитрые, – подмигнул ей Клейд.
Маг из Чистой Крови, задавший мне вопрос, насупился. Он себя явно относил и к хитрым, и к толковым.
– И еще лопоухие, такие, как ты, – рассмеялась Сильвана. (У Клейда и правда, уши были оттопырены весьма заметно).
– И такие кровожадные, как ты, – беззлобно отозвался Клейд.
– Прикусите языки, – оборвала их Амалия Рихтер.
– …И заканчивая мысль, что я все равно не стал бы трогать Кровавые Чары Вальгарда Флейта. Хоть один, хоть с десятком магов. Риск погибнуть от контакта с ними – невероятно велик. Поэтому слова Авроры надо, скорее всего, воспринимать, как полную истину – «никакое заклинание на них не подействует». И «Бесплотность» тоже.
– К чему ты завела разговор о заклинании «Бесплотности»? – подняла бровь Фридлейф Аторэ.
Экзарх ночи исподлобья поглядела на воительницу луны.
– Мы воспользуемся им, чтобы попасть в Зинат Альфадах.
– Но как? – задал вопрос граф Брендон. – Ведь, как тут прозвучало, это почти невозможно.
– Как вот, так и еще раз вот так! А потом так и раз так! За Ураха! За Свет! Да сгинет Тьма! – крикнул Малыш Брюм, взмахивая Колотушкой. – Растоптать Тьму! Растоптать и смешать с грязью!
Услышав такой клич, все собравшиеся вампиры, кроме Амалии Рихтер и Авроры Вайнхебер, неприязненно передернулись.
– Угомонись, – цыкнул я.
Не обратив на меня никакого внимания, Малыш Брюм бездумно заводил пальцем по трещинам на столе. Амалия Рихтер вынула розу из вазы и поднесла ее к носу. Понюхав цветок, она опустила его обратно в воду, после чего сказала:
– Мы попросим Галатуса нам помочь.
Выждав паузу, она добавила:
– Вернее, то, что от него осталось.

Глава 18. Древний вампир

Оседлав коней Лившихтмаха, небольшая группа вампиров, а вместе с ними и наша неразлучная троица – Калеб, Фридлейф и Брюм, направились в сторону болота. Коней в Вестмарке, как пояснила мне Анна, в пищу употребляют, но только тогда, когда их возраст становится преклонным. И дело тут вовсе не во вкусовых предпочтениях (что старички повкуснее, как раз все совсем наоборот), а в том, что лошади всегда нужны для поездок – и это логично. Живых коней в Вестмарке намного меньше, чем гальванизированных (составляющих костяк боевой конницы вампиров). В основном вампиры используют их, если надо добраться куда–то побыстрее и поближе – тут они выигрывают в скорости. Зато в путешествиях, где нужно намотать сотни миль, лидером забега становятся те, кто не ведает усталости – зомби, способные бежать и день, и ночь.
Сейчас мы спешим и оттого едем верхом на животных из плоти и крови. Рожденные в Вестмарке, они не боятся вампиров и ненавидят живорезов. Специальные дрессировщики прививают у них злобу ко всем отпрыскам Хрипохора. В нужный момент копыто с заостренной подковой не дрогнет и на ходу, пробив лоб какой–нибудь безволосой обезьяне, поскачет дальше, унося хозяина к другим его врагам или срочным делам. Лошади Тьмы большие, мускулистые и агрессивные. Грозно цокая, они с гордостью несут на себе закованных в сталь вампиров.
Мы скакали по двое. Первая двойка – Лейбниц и Сильвана, вторая – Клейд и Анна, третья – Хеймель и Утиний, четвертая – Аврора Вайнхебер и граф Брендон, пятая – Амалия Рихтер и я, шестая – Малыш Брюм и Фридлейф Аторэ, седьмая и восьмая – вампиры Чистой Крови.
Проезжая промеж гигантских деревьев, сбрасывающих с себя жухлые листья, и петляя по тропам, темным и загадочным, мы держали путь строго на раздутую пористую луну, которая с каждой ушедшей в прошлое минутой, будто бы становилась все больше и больше… Где–то неподалеку завыл волк… Хвать за загривок и неуловимый взмах меча… Ловко прогнувшись, Хеймель вновь выпрямился в седле. Отрубленная волчья голова, заливая кровью предплечье вампира, как жуткий трофей взлетела вверх в зажатом кулаке. Туша волка также легла на круп лошади. Хеймель обернулся – его красные глаза лучились хищным удовольствием. Улыбнувшись во весь зубастый рот, он с размаху кинул голову мне в руки. От неожиданности, я поймал ее, а вампир расхохотался и, уже не оглядываясь, ударил по шпорам.
– Не принимай его выходку близко к сердцу. В стае главное – это защита. Будь уверен, его клинок, если станет нужно, повторит для тебя это вновь и вновь, – сказала Амалия Рихтер.
Забрав голову из моих рук, она выкинула её в кусты.
– Но только потому, что вы ему это велели.
– И я не собираюсь отменять свой приказ, – улыбнулась Амалия Рихтер.
Спустя какое–то время вдали стали различаться очертания весьма скверного болота. Когда мы его достигли, то сразу повернули направо и помчались вдоль его зеленоватого берега. Изжелта–маслиновые с изумрудной бахромой кувшинки, плавающие по смолянистой воде, тянули мое внимание к себе. Их полураскрытые бутоны курились нездоровым серым дымком, который скапливался над озером и плыл над его булькающими и грязными изгибами, подобно похоронному савану так и не вышедшей замуж невесты. А там, в мрачных и стылых низинах, из–под склизких камней и скрюченных коряг высовывались отрубленные кисти покойников. Их белые распухшие пальцы с черными ногтями стискивали неугасимые свечки из земляного воска. Опадая наземь, восковые капли пенились и проедали в глиноземе ядовитые воронки. Понуро кивали нам вслед камыши, охапками торчащие из застоявшихся гнилых луж и месива бурых нечистот.
Все здесь шептало и науськивало – если оказался тут случайно – беги! А если пришел сюда с «целью», то будь готов к тому, что обратно ты уже не вернешься!
Болото выглядело сюрреалистично и невероятно отталкивающе, однако то, что мне открылось за поросшими кривобокой растительностью буграми, вызвало у меня настоящую бурю эмоций.
Можно легко представить себе кладбище – оно состоит из могил и надгробий, из оград и прибитых к ним эпитафий, а также из дорожек, водящих промеж безвозвратно почивших людей. Что–то примерно такое было и тут, возле Лившихтмаха ковена Чистой Крови, с той только разницей, что могил тут было видимо–невидимо, и все до одной они были разрыты. Варварски раскиданная всюду земля и лунки, лунки, лунки и все пустые… Куда ни глянь зияли черные дыры. На мой обескураженный вопросительный взгляд, обращенный к Амалии Рихтер, она ответила молчаливым жестом двух пальцев, указывающих «вперед». И мы поскакали дальше. Теперь Амалия, поманив к себе в пару Аврору Вайнхебер, заняла позицию в голове отряда.
– Мне никогда не доводилось бывать в захоронениях такого масштаба, – сообщил я пристроившемуся рядом Утинию. – Для чего оно предназначалось?
Тот моргнул, а затем ответил:
– Это войско Лившихтмаха, которое король Вальгард Флейт примкнул к своей армии, уходя на войну против Хаоса. Его вели некроманты Чистой Крови.
– Кто был в этих могилах?
– В основном буревестники, тысячи буревестников, нашедших свою смерть в Вестмарке, – отозвался Утиний, убирая руку с поводьев, чтобы почесать подбородок. – Столетьями эти запасы копились на тот случай, чтобы в нужный момент дать Хрипохору прочувствовать нашу могучую силу. Теперь по ним гуляет ветер.
– И много таких погостов в Вестмарке? – осведомился я, резко пригибаясь в седле (меня чуть не пришибла внезапно появившаяся ветка дуба).
– Мне известно только о трех. Это, по которому мы сейчас скачем, Свалка Гиен – принадлежит Лившихтмаху. Наше – Червивый Обруч близ Арт Паури. Его король Вальгард Флейт разграбил без всякого спроса госпожи, за что и расплатился сполна на Величие Света. Я так считаю. И, ну Катакомбы Мучеников – это захоронение Зинат Альфадаха. У Порхающей Ночи оно бесспорно самое огромное в Вестмарке. (Утиний пожал плечами) Наверняка, что есть и другие, поменьше, но я о них ничего не знаю.
Наш отряд миновал Свалку Гиен и углубился в чащу. Где–то через пару часов непрерывной езды, мы выехали на голый истрескавшийся холм, посреди которого лежала каменная плита без всяких надписей. Ее размеры были примерно равны пятнадцати футам в длину и десяти футам в ширину.
– Это оно? – спешившись, спросила Аврора Вайнхебер.
– Да, – ответила Амалия Рихтер, становясь подле плиты. Придирчиво осмотрев ее, она промолвила:
– Целая. Но я и не сомневалась в этом.
– Под ней тот самый Галатус, миледи? – промолвил я, с интересом поглядывая то на плиту, то на нескончаемый дол, раскинувшийся под сенью холма.
– Хеймель, тащи сюда своего волка и клади его на постамент, – проигнорировав мой вопрос, сказала Амалия Рихтер.
– Слушаюсь, госпожа.
Сняв с крупа лошади обезглавленную волчью тушу, вампир закинул ее к себе на плечо, а потом переложил на середину гробницы. Амалия Рихтер кивнула, затем нагнулась и дотронулась пальцем до уголка плиты. Потом она стала обходить гробницу. Когда она прикоснулась еще к трем углам, то в центре плиты, прямо перед лужей крови стекшей с шеи волка, появилась маленькая дырочка. Сняв перчатку, Амалия Рихтер поставила палец в кровь, а затем повела ее «дорожку» к отверстию. Кап…Кап… Кап… куда–то вглубь.
– Чуть–чуть подождем, – промолвила Амалия Рихтер, размазывая кровь между пальцев.
– Мерзкие ритуалы тьмы, – проворчала Фридлейф Аторэ, непроизвольно передергивая плечами. – Поскорее бы покончить со всем этим.
– Не переживай, когда Блюдер найдет свой конец, а Фабиан будет у себя дома – наш договор закончится, – хмыкнула Аврора Вайнхебер, салютуя Звездопадом. – Тогда вновь приходи в Вестмарку и попытайся сделать то, что тебе так хочется. Я с радостью встречу тебя у порога Лившихтмаха. Одну или со всеми твоими родственниками из прекрасного и цветущего Тумиль’Инламэ.
– Думаешь, что у тебя нет шанса «выйти» из игры раньше меня? – ничуть не испугавшись угрозы, рыкнула Фридлейф, недвусмысленно опуская руку на Филириниль.
– Мы можем потом это проверить, – хищно улыбнулась, Аврора Вайнхебер. – Если не боишься, конечно.
– Как бы ты не забоялась!
– Страх – это мой плащ! Им я окутываю и душу!
– Чего мы ждем, миледи? – специально переключая внимания на себя, спросил я у Амалии Рихтер.
И тут же из воронки кровь полилась обратно на гладь камня. Спустя секунду красные ручейки соединились в буквы – «Галатус».
– Вот это, – ответила экзарх ночи, ногой скидывая волка с гробницы. Затем она повелела:
– Открывайся.
Буквы вновь распались на кровавые капли, перемешались, и слиплись в слова – «Кто мне велит?»
– Амалия Рихтер.
«Я подчиняюсь только королю»
– Он мертв.
«Только королю»
– Я все равно сломаю тебя, если захочу, – растянуто, чуть даже лениво проговорила экзарх ночи.
«Попробуй»
– Флейт запечатал гробницу Галатуса своей «волей» – этаким стражем–замком, который носит отпечаток своего творца. Если честно, я думала, что со смертью Вальгарда засов падет, но нет, – вздохнула Амалия Рихтер, ни к кому конкретно не обращаясь. – Впрочем, наших планов это никак не меняет, потому, как Флейт всегда был слабее меня в рифмах могущества… Хотя, если честно, я бы предпочла избежать этого поединка, потому что не люблю импровизацию.
Экзарх ночи выпрямилась, высоко подняла подбородок и, глядя сверху вниз на волшебную тюрьму, проговорила:
– Во мраке ночи
Томятся красные очи
В земле стылой
Накрытой могилой
По чужой воле
Прозябая в юдоли
Тянутся их века и годы
Словно бескрайние воды
Но всему есть предел.
Вальгард Флейт
Потерять их – твой удел
Амалия Рихтер обвела рукой круг, вынимая так из воздуха мерцающую сферу. Она сразу набухла и лопнула, явив из себя бутоны эфемерных роз. Синие и розовые цветы, состоящие из живой энергии, крепко переплелись между собой и зависли перед Амалией Рихтер как волшебный полупрозрачный щит.
Между тем на гробнице буквы строили свой ответ. Мне страшно захотелось их прочесть, и я подался вперёд, чтобы получше разглядеть возникающие надписи, однако сунуть свой любопытный нос к плите Галатуса мне не дали. Аврора Вайнхебер, схватив мой ремень, бесцеремонно притянула меня к себе. Крепко прижав меня к груди, она прошептала мне на ухо:
– Осторожно.
И, как предусмотрительно!
Кровавые слова вдруг слетели с гробницы и, ударившись о щит Амалии Рихтер,(брызги попав мне на мантию тут же воспламенились) продекламировали внеземным голосом:
– Был королем – королем остаюсь
Пленника я не отдам, не склонюсь
Галатус схоронен здесь навсегда
И свет не увидит уже никогда
Заветом своим, Назбраэля печаткой
Выжму я душу твою словно тряпку!
Закончив сами себя читать, буквы слились в громадный рунический кулак, похожий на шипованную перчатку, и вновь ударили по заслону Амалии Рихтер. Взрыв! Посыпались искры и с колдовского щита экзарха на землю потекли струи жидкого огня. Вздрогнув всем телом, Амалия Рихтер устояла. Достав свой странный меч из ножен, и скривив губы в улыбке, она произнесла:
– Мертвый король – королем быть не может
В смрадных глубинах червь его гложет
В цепях Назбраэля он в Бездне сидит
И жаркий огонь ему тело вредит
Бессильный, бесславный, забытый, седой
Он – там
А тут
Мой Гротвург, даруй ему вечный покой!
Клинок слетел с руки Амалии Рихтер и, пройдя сквозь соцветия роз и так покрывшись мистическим пламенем, налетел на парящие строки Вальгарда Флейта и разрезал их на кровавые лоскуты. Амалия Рихтер сощурилась, и, глядя на то, как трансцендентные буквы вновь собираются в слова, выставила ладонь вперед – с неё полился бледно–розовый свет, перетекающий в волшебную сферу перед экзархом. В ожидании нового удара, Амалия Рихтер упрочила свою защиту.
А между тем потусторонний голос, читая сформировавшийся стих, заговорил вновь:
– Хватило бы силы тебе не распасться
Ведь смерть твоя близко может подкрасться
Я в Бездне сижу, но это не важно
Ведь, бьюсь я по–прежнему так же отважно!
Твой Гротвург бессилен с бессмертием сладить
Однако он сможет тебя обезглавить!
Меч Амалии Рихтер резко крутанулся на сто восемьдесят градусов и со всего размаха врезался в магическую стену из синих и розовых роз. Лезвие прошло сквозь лепестки и бутоны, но под влиянием энергии экзарха, все еще струящейся с ее ладони, не смогло дотянуться до цели и увязло рукояткой в волшебных путах. Амалия Рихтер сжала губы змейкой и, опустив руку вниз, затем повела ее вбок – телекинез вернул Гротвург в ладонь своей хозяйки. Экзарх ночи победила в этом раунде, и я не сомневался, что она одержит верх еще столько раз – сколько будет нужно.
Амалия Рихтер властно заговорила:
– Ты – ничто, ты – прах, ты – сажа
В дыме вся твоя поклажа
Сожжен светом был до кости
Не осталось даже злости
Силы тоже не осталось
Зато боль тебе досталась
Она гложет после смерти
Тянет в душу свои персты
Копоть, ржавчина и мука
Быть испепеленным – скука
И без плоти, и без духа
Тут беспомощный, как муха
Память я с тебя сдираю
Прижимаю личность к краю
Ты – пустой, ты – нереальный
И конец такой банальный
Все заветы и зароки
Потеряли свои сроки
Все разломаны решетки
И разорваны обмотки
Был король – но нет его
Вот и точка тут всего!
Эфемерный цветочный щит Амалии Рихтер вспыхнул внеземным светом и словно солнечный напалм обдал летающие строфы Вальгарда Флейта лучом пожара. Под натиском экзарха ночи кровавые слова завибрировали и, стремительно теряя свои очертания, уже почти блеклые, монотонно пропели:
– Признаю, что ты сильнее
Делать можешь ты больнее
В поединке – проиграл
Уничтожен мой астрал
Как с Галатусом мне быть?
Отпустить или убить?
Амалия Рихтер расправила плечи и, распустив перед собой магический щит, довольно промолвила:
– Открывай его, давай! А что я с ним сделаю уже не твое дело!
Что–то внутри плиты щелкнуло. Медленно–медленно, раскручиваясь на четырех болтах, она стала подниматься из земли вверх. Из–под крышки потек густой, затхлый дым. Экзарх ночи, глядя на гробницу, заговорила:
– О! Это закончилось уж точно быстрее, чем хотел бы Флейт! Но от Вальгарда ничего не осталось и его мистерии стали куда слабее. (Амалия Рихтер, видя, как я открыл рот, чтобы непроизвольно задать вопрос, прижала палец к своим губам) Пока я говорю – слушаем и молчим. Никому из вас не стоит заблуждаться – колдовство великого Вальгарда Флейта – короля всей Вестмарки, Искусителя и Летучей Смерти, всё то множество чар, что он оставил после себя, будет жить вечно. И тот, кто когда–нибудь случайно или специально напорется на его черную и исключительно опасную волшбу – скорее всего, умрет. Я, Флейту – ровня. Иные – нет. И в этом нет ничего от бахвальства. То, что вы увидели здесь сегодня – повторить у вас не получится (при этих словах Амалия Рихтер смотрела точно на меня). Я даю вам совет на будущее – оценивайте свои силы здраво и не лезьте туда, где ваши шансы упасть на лопатки выше, чем устоять на ногах. Я всегда следую дорогой благоразумия. Именно поэтому с вами тут стою я, а не могущественный Вальгард Флейт. Имейте мудрость учиться на моем примере.
Я перевел взгляд на рыцаря–плютеранца. Малыш Брюм, сидя на корточках, отрешенно корябал в грязи знак Ураха – его сейчас ничего не занимало. А крышка гробницы всё ползла и ползла из земли вверх, наружу, с противным свистом крутясь по резьбе древних болтов…
Амалия Рихтер, между тем, всё продолжала:
– Вернемся же к нашему пленнику. Я чувствую, что вам хочется узнать о нём побольше. (Амалия Рихтер улыбнулась) Вообще история его жизни достаточно занятна. Галатус, как верно отметил Калеб в Тотенхофере – маг, и маг весьма опытный и даже уникальный. Пожалуй, что сейчас таких уже почти нет. Он служил под началом у Вальгарда Флейта в те годы, когда ты, Аврора, еще спала в Лившихтмахе, окутанная чарами преображения. Галатус умел, да и до сих пор, надеюсь, что умеет, манипулировать материей, да так, как ни я, ни Бенедикт, ни Вальгард никогда не могли. Он пришел с нами из другого мира и принес из него свои секреты.
Крышка, по ободку вся испещренная рунами и символами, уже полностью вылезла из холма и продолжила своё движение к хмурому небу. Ее толщина, так навскидку, была, где–то четыре фута! Если бы она вдруг треснула и обвалилась вниз, то от Галатуса (если он еще там) и мокрого места бы не осталось.
– С помощью Галатуса венценосные множество раз, как по мановению волшебной палочки, появлялись перед носом врага в самый неожиданный момент. Представьте, вот тут пусто – ничего примечательного (Амалия Рихтер повела ладонь вправо и растопырила тонкие пальцы), а через секунду здесь сам по себе возникает шар энергии, и из него, как из двери, выходит сотня чистокровных в полной боевой броне, а с ними Флейт и Галатус. Противник, какой бы он не был многочисленный, оказавшись лицом к лицу с яростью короля, всегда погибал или обращался в бегство. Вам стоило бы на это посмотреть! Холодное сияние, едва уловимый взмах меча, кровь и хлюпанье разрезанных глоток, так и не родивших из себя крики (взор Амалии Рихтер затуманился – она вспоминала) У всей Вестмарки, как сейчас, так и в те времена, главным врагом всегда был и остается Хрипохор. И не счесть, сколько буревестников извел Флейт, пользуясь талантами своего младшего брата…
На этих словах Амалии Рихтер у меня округлились глаза – брата?! Вот так новость!
– Да–а–а, брата, – повторила Амалия Рихтер, как бы пробуя это слово на вкус. – Так статься, поэтому Вальгард и пощадил его «после», но не будем забегать вперёд. Галатус и сам любил возглавлять атаки от имени своего короля. Особенно ему нравилось создавать множество «окошек», из которых выпрыгивали его личные воины из Порхающей Ночи. Включите фантазию! Орда гоблинов устроила бивак – всюду шатры, возня и столпотворение! И вот среди этих буревестников вдруг бам – всюду возникают «окошки»! (Амалия Рихтер искренне улыбалась) Недоумение и животный ужас моментально заполняют сердца мелких тварей! Они цепенеют и роняют из своих лап куцые предметы! Для осознания собственной участи много мозгов не требуется – клинок Вестмарки, уж так сложилось, быстр на свою расправу! И гоблины Залуссии знают об этом, возможно, даже лучше прочих!
Утиний хмыкнул, соглашаясь с экзархом ночи.
– Теперь о том, зачем мы здесь. Телепортация сама по себе, как вид взаимодействия индивида и пространства – невероятно сложная, и отчасти не предсказуемая вещь. Чтобы проложить путь из одной суперпозиции в другую и при перемещении себя не потерять изначальную структуру тела, а проще говоря, не обратиться на «выходе» мешком с костями, необходимо уметь настраивать своё «я» на течение времени. На ту «реку», что находится за гранью понимания того, как она течёт. Недавно Вальгард Флейт смог создать портал в Лес Скорби, да, но он пользовался частью Короны Света. Без неё у него бы не получилось перебросить своё войско под стены Вельдза. Я – могу, если захочу, шагнуть в иную симметрию, и Вальгард с Бенедиктом могли, однако взять с собой кого–то еще при этом – нет. В себе просто нельзя собрать столько энергии без какого–то уникального метафизического предмета («например, твоей Путаницы» – неожиданно дополнила Амалия Рихтер в моей голове – «Но Рифф не позволит тебе использовать ее ради Вестмарки» – я аж вздрогнул). Заклинание «Бесплотности», которое придумал Галатус, отчасти решало эту проблему. Говорю отчасти, потому что это лишь верхушка айсберга.
– Но каким же образом? – спросила Аврора Вайнхебер, становясь возле меня.
– Структуру своего волшебства он никому не открыл. Впрочем, смысл ее мне понятен. Галатус как–то формировал в самом себе разрывы материи. Это что–то на метафизическом уровне, близком к божественной природе. Он вынимал их из себя в виде своеобразных математических парадигм и усилием разума давал им власть воздействовать на окружающую действительность. Эти магическо–математические формулы, как лист бумаги, прижатый к самому себе двумя противоположными сторонами, содержали прямой коридор из одного места в другое. С крупицы, Галатус увеличивал их до размера дверного проема. Сразу за этим он накладывал на венценосных то самое заклинание «Бесплотности», снижая так в себе порог Вселенского давления, а потом, уже бестелесных, пропихивал их всех через червоточины лишь одним движением мысли.
– Поразительно! – только и смог выдохнуть я, переводя взгляд на гробницу Галатуса – четыре штыря, крутящиеся по углам крышки, уже подняли ее в половину человеческого роста.
– Живо, станьте все сюда! – приказала Амалия Рихтер.
– Брюм! – крикнула Фридлейф.
– Вставай! – вторил я, хватая рыцаря–плютеранца за наплечник.
Малыш Брюм, погруженный сам в себя и крепко–накрепко порабощённый гипнозом, ни то, что ухом не повел, так даже и на дюйм не сдвинулся – по крайней мере, моих мышц на это не хватило!
Помощь пришла от Авроры Вайнхебер.
– Тебе не надо его ни о чем просить, – мягко сказала она, проводя ладошкой по моей перчатке. В моей руке тут же появилась ниточка–заклинание, идущая к Брюму.
– Тяни ее на себя.
Я сразу натянул нить, и Малыш Брюм послушно поднялся и, как истукан застыл подле меня.
– Помнишь? Мой ошейник – твой поводок, – подмигнула мне Аврора Вайнхебер.
– Он тебе не собака! – взъярилась Фридлейф Аторэ.
– А это не я его сейчас так назвала, а ты, – рассмеялась Аврора Вайнхебер.
Покосившись на девушек (ох, уж эта молодежь!) и переведя взор на гробницу, Амалия Рихтер сказала:
– Хорошо, стойте тут, плита скоро должна завалиться на бок.
– Так почему король Вестмарки заточил своего младшего брата в темницу? – пристал я. Мне очень хотелось знать, почему закончилась дружба Флейтов.
– А? – вскинула бровь Амалия Рихтер (видимо ей в голову пришла какая–то мысль и она отвлеклась). – Ах, да. В Первую эру, стремительно возвеличивающаяся Вестмарка, строила своё господство на осколках империи Хаоса. Боги–Идолы были сокрушены Урахом, и буревестники в ту скорбную для них пору, под натиском венценосных попросту тонули в своей крови. А мы радовались и упивались их бессилием. (Амалия Рихтер вновь улыбнулась) И все же Боги–Идолы нашли способ помочь Своим народам…
– Как? – вырвалось у меня. 
– Калеб, это было не так трудно, – наблюдая за тем, как крышка гробницы заходила ходуном, чуть с укором ответила Амалия Рихтер, не поворачивая ко мне головы. – Вальгард повелевал всеми венценосными, а Галатус, хоть и был значимой фигурой в Вестмарке, всегда оставался в тени своего старшего брата. Амбиции душили его. Он часто просил у Флейта пожаловать ему в распоряжение Зинат Альфадах. Старшинство в родовом ковене позволило бы ему чувствовать себя одним из нас, одним из экзархов. (Амалия Рихтер вздохнула) При том, что Вальгард и так был королем Вестмарки. Он ничего бы не потерял, если бы наградил своего брата высоким титулом. Однако Вальгард, облаченный в мантию тщеславия, всегда отказывал Галатасу в его просьбе, так как считал, что Порхающая Ночь и Зинат Альфадах – это отражение только его самого, и никого другого. И Боги–Идолы воспользовались разладом братьев. Они вошли с Галатусом в контакт и предложили ему взять мощь Хаоса, чтобы занять трон Вальгарда Флейта. «Я согласился, но только для того, чтобы уничтожить всех буревестников! Я хотел обвести Их вокруг пальца!» – примерно так он потом кричал, под пытками в казематах Порхающей Ночи.
– Его поймали? – задала вопрос Аврора Вайнхебер.
– Да, ученик Галатуса предал его, и все рассказал Вальгарду Флейту. Галатус ненавидел Богов–Идолов и, несмотря на всю свою жажду власти, искренне желал пустить всех буревестников под нож. Хаос ошибся в его намерениях. Ему не нужен был трон всей Вестмарки. Но, кто из венценосных усомнился бы в том, что Галатус достоин быть экзархом, если бы тот одним разом умертвил бы весь выводок Хрипохора? Никто. В ковене Порхающей Ночи Галатус хотел сменить эмблему Флейта на «свою», да, но не как изменник, а как герой, честно заслуживший это право. Однако доказать этого он не мог, а Вальгард, пришедший в бешенство от того, что его брат сошелся в сговоре с Богами–Идолами, разбираться ни в чем не стал. Соорудив особую, нерушимую тюрьму, король Вестмарки кинул в неё своего младшего брата.
Крышка гробницы накренилась, а болты под ней лопнули и сломались. С оглушительным шумом тяжеленная плита рухнула в сторону. Волшебная преграда, неисчислимое число лет отделяющая Галатуса от свободы, наконец, была вскрыта. При мне! Бертран бы сгорел от зависти, если бы узнал, что мне довелось стать свидетелем события, меняющего легенды!
– Я была тут в тот день. Я хорошо помню его. Замуровывая Галатуса в каменном блоке, Вальгард прибил кольями его запястья к трону и надел ему на голову маску полную шипов. «Вот твоя корона, брат, и твоё королевство! Правь, как сочтёшь нужным!» – сказав это, Вальгард Флейт навечно запечатал тюрьму Галатуса своей «волей». Но, как я люблю повторять – у вечности тоже есть конец. (Амалия Рихтер призывно махнула рукой) Теперь пойдемте, посмотрим на то, каким может быть ее начало.
Все вместе мы придвинулись к черной дыре. Из нее все еще клубился дым, и было не видно, что находится на ее дне. Амалия Рихтер прошептала какое–то слово и вся хмарь, подхваченная ветром, тут же унеслась в дебри Великого Леса.
Что я увидел – я никогда не забуду. В глубоком квадратном чертоге, хранившем в себе пыль стародавних эпох, находился всего один ониксовый стул с высокой спинкой. На этом стуле восседал сгорбленный скелет, обтянутый плёнкой задубевшей кожи. Его одежда давно истлела и, утратив всякий цвет, свисала на пол тонкими лоскутами. Запястья скелета, обведенные ссохшимися ручьями черной крови, были намертво вбиты кольями в подлокотники. На голове у пленника, склонённой к самой груди, тускло поблескивала металлическая шлем–маска.
– Галатус, – позвала Амалия Рихтер.
Скелет не шелохнулся.
– Галатус, – чуть громче повторила Амалия Рихтер.
Медленно–медленно древний скелет, словно шарнирная кукла, приподнял свою голову вверх. Его маска… она была стилизована под лицо кудрявого юноши, усыпанного сотнями сверкающих веснушек… Нет, это не веснушки! Это шляпки гвоздей, на всю длину вошедших в череп Галатуса! Снять шлем–маску и не раздробить при этом череп вампира, видимо, уже никак нельзя. Она слилась с ним навечно. Рта и подбородка маска не имела – в полукруглой выемке из–под слипшихся синих губ торчали два мерзейшего вида клыка. 
Сейчас через смотровые щели маски на нас глядели глаза, горящие красноватым колдовским светом…
– Ам–а–л–и–я…, – прохрипел Галатус.
– Я, – подтвердила Амалия Рихтер. – Ты еще хочешь быть экзархом?
Из груди Галатуса вырвался жуткий хрип:
– Да–а–а–а!
Амалия Рихтер легко спрыгнула в гробницу и, выдёргивая кол из запястья Галатуса, уверенно сказала:
– Тогда самое время им стать!
Схватив второй кол освобожденной рукой, Галатус вырвал его из себя сам. С трудом поднявшись на ноги, он расправил плечи (это действие сопровождалось противным хрустом всех его костей) и сверху вниз воззрился на Амалию Рихтер (вампир был очень высоким).
– Где–е мо–ой бра–ат? – почти по слогам прошипел Галатус. Он будто бы заново учился говорить. Что, кстати, исходя из его положения, скорее всего, так и было.
– У Назбраэля.
– А че–э–э–й тро–о–он?
– Ничей.
– Ты расс–каа–жешь мне–е.
– Разумеется, но все что тебе сейчас надо знать это то, что Вестмарка находится в опасности. Венценосные воют друг с другом, а Порхающая Ночь больше не правит в Зинат Альфадахе
– Я зна–ал, что–о это–о ког–да–то слу–учится–я…
– С твоей помощью мы поменяем ход вещей.
Галатус вдруг замер и, повернув голову вбок, точно воззрился на меня.
Телепортация! Через мгновение он уже стоял рядом со мной. Недвусмысленно раззявив пасть с острейшими коричневыми клыками, Галатус рванул меня к себе. Понятно, что он давно не ел и, учуяв «свежатину», решил, что отныне всем диетам конец! Ощутив у шеи смрадное дыхание, я закричал! Но укусить он меня не успел. Так как Малыш Брюм, гипнотически связанный со мной, определил в себе Галатуса, как врага. Молниеносный рефлекс! Удар его гигантского кулака пришелся по затылку тысячелетнего вампира. Сбросив с моей шеи когтистые лапы, Галатус упал на землю, как подкошенный. Я выжил только благодаря тому, что брат Вальгарда Флейта последние века мало занимался физкультурой, и э–э–э, несколько утратил свою прежнюю физическую форму. Первый раунд не за «ним», но ничего! Теперь он все наверстает! Пройдет совсем немного времени, и у него точно получится меня сожрать! Однако я все же надеюсь, что найдётся кто–то повкуснее меня! Я худой и совсем не сочный!
– Да я тебе башку откручу за старшего вороньего брата! – снимая с плеча Колотушку, заорал Малыш Брюм.
Аврора Вайнхебер присела на колено и, вскинув Звездопад, приготовилась стрелять – один выстрел и Галатуса уже ничего не спасет. Вместе с этим Фридлейф Аторэ, уже с Филиринилем и кинжалом наизготовку, прыгнув вперед, закрыла меня собой. Друзья не дадут меня в обиду! Фу! Ну, я и испугался, конечно! Аж поджилки затряслись!
Это все произошло за какую–то секунду–две. Но дальше всего этого дело не пошло. Амалия Рихтер, как и Галатус совершила акт мгновенной телепортации. Она присела возле вампира и, выставив правую руку перед собой, давая нам знак прекратить свою атаку (Брюм остановился), левой приложила Гротвург к сердцу Галатуса. Нажатие и его стук умолкнет навсегда.
– Умей контролировать себя. Этот человек пришел сюда со мной ради тебя, и ты не знаешь, что он для меня значит.
– Ты–ы все–гда–а была–а не–е равно–о–душна–а к–к лю–дя–ям, – членораздельно рассмеялся Галатус. – Хо–о–ро–шо–о.
– Да, именно, что «хорошо», что мы, как и раньше понимаем друг друга. Ведь, я не Вальгард. За «своё» щадить тебя не стану, – сухо отозвалась Амалия Рихтер, убирая Гротвург с груди Галатуса. – Не беспокойся, твой голод скоро уйдет.
– Спасибо, миледи, – выдохнул я.
– По коням! – скомандовала Амалия Рихтер, даже не посмотрев на меня. – Лейбниц, ты берешь с собой Галатуса.
Нельзя сказать, что вампир был в восторге от приказа экзарха ночи (я думаю, что никому бы не хотелось делить одно седло с такой психически неуравновешенной мумией), однако он поклонился и сказал:
– Слушаюсь, госпожа.
Галатус поднялся с земли и враскорячку поковылял к Лейбницу.
– Ку–да–а мы–ы еде–ем?
– В Тотенхофер, – ответила Амалия Рихтер.
– К Бен–е–еди–кту, – утвердил Галатус, кое–как усаживаясь на лошади.
– Нет больше Бенедикта, – промолвила Аврора Вайнхебер, седлая своего коня.
– А–а–а, ты–ы его–о д–о до–чка–а. Про–с–с–ну–ла–ась, ма–алы–шка–а, – оглядев Аврору, догадался Галатус. – Но–о–вы–ый экза–арх–х.
– Малышкой я была две эры назад.
– Ка–ак же–е–е бы–ыс–тро–о ра–асту–ут де–ети–и, – прокаркал Галатус и заулыбался (если так можно назвать демонстрацию всех гнилых зубов).
– Это когда ты их редко навещаешь.
– Бе–е–нед–икт не–е ча–ас–то зва–ал ме–ня–я в го–ости–и в по–осле–едн–е–е вре–емя–я. Ха–ха–аха–а–а!
– Понимаю.
– Ну! Пошли! – крикнула Амалия Рихтер.
И мы тронулись в обратный путь.
Галатус, Амалия Рихтер и Аврора Вайнхебер скакали рядом. До меня доносились обрывки их фраз, но целиком диалог я не слышал, так как трясся на лошади где–то в середине отряда.
– Мы выпустили из могилы могущественное зло. Этот лич коснел во мраке почти с самой зари нашего мира. Он отличается от других вампиров. Я чувствую это. Его иную природу. Даже эта Амалия была вынуждена, прямо как в стае животных, сразу показать ему, кто кого сильнее. Чтобы укротить его, чтобы он знал на кого лаять будет себе дороже, – в полголоса сказала мне Фридлейф Аторэ, сжимая пятками бока своей «гнедой». – Я предвижу, что Великому Лесу Галатус принесет много бед.
– Для нас пока главное, чтобы он помог нам освободить Фабиана.
– Это так, – промолвила Фридлейф. – Но я люблю думать наперед.
– В данный момент – это непозволительная роскошь, – улыбнулся я.
– Люди все такие. Живут одним днем, – покачала головой воительница луны. – А что будет завтра им невдомек. Да, Фиалковый рыцарь?
– Почти так, – пробормотал я, вспомнив о том, как мало у меня осталось Бодроса.
Украдкой сделав глоток из бутылочки, а после, поболтав ее, я понял, что настойка из Бодростевельника еще не закончилась. Ху–ху! Каждый раз я весь сжимаюсь от мысли того, что не успею забрать у Сал–Вазара новую тару с живительным экстрактом.
Выдержав на себе пристальный взгляд Фридлейф Аторэ, я, освеженный и даже радостный, принялся разглядывать поднимающийся из–за гряды Лившихтмах. Чем ближе мы к нему подъезжали, тем больше летучих мышей увязывалось за нашей кавалькадой.
– Будь готов. И ты эльфийка тоже. Скоро будет засада. Держитесь поближе ко мне, и останетесь живы, – отделяясь от Амалии Рихтер и Галатуса, тихо сказала нам Аврора Вайнхебер. Она придержала коня, чтобы передать эту весть остальным спутникам.
– Ну, куда же без этого, – драматично хмыкнула Фридлейф Аторэ.
– Ты же сама хотела сократить поголовье вампиров. И судьба дает тебе такой шанс. Пользуйся им! – нервно пошутил я.
– Мне лестно.
Я оглянулся. Малыш Брюм, взбудораженный возникшей во мне тревогой, вооружился Колотушкой. В сверкающих доспехах рыцарей–плютеранцев, он, гигант и неустрашимый берсеркер, несясь на монструозной лошади Тьмы, уж точно всегда был готов крушить всю нечисть Назбраэля. Как хорошо, что я доверился Салидасу Аторэ и вопреки своему нежеланию взял Брюма с собой в путешествие! Генерал Аска, тебя я тоже вспоминаю добрым словом! Твой сын – твоя гордость и мой друг! Клянусь тебе – я храню его, как зеницу ока, и он отвечает мне тем же!
По жесту Авроры Вайнхебер, знавшей эти места лучше всех, мы свернули (как понимаю специально) в неудобную для галопа лощину. Почти сросшиеся макушки деревьев в этом участке Великого Леса заставили преследующих нас по пятам летучих мышей изрядно снизить высоту своего полета. Когда они непроизвольно сбились в одну кучу, почти все венценосные нашей кавалькады моментально достали арбалеты и выстрелили. Аврора Вайнхебер так успела аж трижды нажать на курок своего удивительного Звездопада. Бум, бум, бум – серые трупики попадали в охапки пожелтевший листвы. Еще серия выстрелов и еще мертвые тушки. Ой, сколько яростного писка я слышу!...
Близко подлетевшую ко мне летучую мышь я пришиб Альдбригом…
С нами была Амалия Рихтер и Галатус – воины из эпических мифологем, но вместе с этим, мы все равно стремились уйти от боя по чужим правилам. Почему? Ответ прост. Нас было всего семнадцать, а тех, кто гнался за нами – видимо–невидимо.  Блюдер Рови, несомненно, тайно следивший за всеми дорогами Лившихтмаха и Арт Паури, не стал гнушаться удачно выпавшей ему картой – прибить сразу всех своих врагов, что может быть лучше?
Вампиры Рубиновой Тьмы хотели подстроить нам засаду у руин стародавнего замка, свалив деревья на тропу, ведущую сквозь арку его ворот. Однако, по наитию Авроры Вайнхебер, мы объехали замок по бурьяну, и через пролом в стене ворвались во двор крепости, по всей видимости, некогда, охранявшей несколько главных путей Вестмарки. Одни ворота, ожидавшие нас с вампирами на башнях, да, были завалены буреломом (их явно повалили магией), но двое других – нет. У нас был выбор – бежать дальше и надеяться на то, что мы сможем оторваться от погони или, воспользовавшись эффектом неожиданности, ударить противника со спины. Так как нами руководила Амалия Рихтер, она рассудила, что второй вариант развития событий в данный момент будет предпочтительнее первого.
Вскинув левую руку вверх, Амалия Рихтер послала из нее пламенный шар в одну башню (мамочки мои, никогда не думал, что глобула «Огня» бывает таких размеров!), а Галатус, неподалеку от неё раскачивающийся в седле Лейбница, словно маятник, запустил в другую башню что–то не менее зловредно–колдовское. Бабах–баааах! Два взрыва разбили ветхую кладку замка в пух и прах. Все вампиры Рубиновой Тьмы, попавшие под сокрушительные заклинания, были тотчас погребены под неподъемной грудой камней.
Обрушив башни, Галатус и Амалия Рихтер разобрались с большинством поджидающих нас арбалетчиков и магов, поэтому теперь часть нашей «проблемы» была снята. А между тем, летучие мыши, перелетев через стены, приземлялись на заросший бурьяном плац и тут же меняли свой облик. Десять, двадцать, тридцать, сорок или пятьдесят… столько вампиров уже толпится возле других замковых ворот! Без боя к Лившихтмаху уже никак не проедешь!... Нас окружили! Но это бы точно произошло рано или поздно…
Лейбниц, Сильвана, Анна, Клейд, Хеймель, Утиний, граф Брендон, четверо венценосных Чистой Крови и, конечно, Аврора выстрелили из своих арбалетов. И ровно, сколько было выпущено болтов, столько прихвостней Рубиновой Тьмы и слегло мордой в грязь. Еще две цели поразил лук из Тумиль’Инламэ. Браво, моя дорогая и сварливая Фридлейф!
Я попытался сосредоточиться, чтобы подсобить товарищам магией, но из–за стресса у меня это никак не получалось. Поэтому выхватив Альдбриг из ножен, я сверху вниз, полоснул им по уху приблизившегося ко мне кровососа. Заливая копыта моей лошади кровью, он отправился на заслуженный покой – прямо в Бездну! Биться «верхом», когда вокруг находится много пеших воинов, способных стянуть тебя на землю, неудобно и опасно. Поэтому мы быстро спешились и, оставив лошадей позади себя, встретили сталью первую волну добежавших до нас вампиров.
То, что произошло дальше, отпечаталось во мне серией отдельных эскизов, из которых состояла общая картина битвы.
– Прочувствуйте весь ужас нашей встречи! – крикнула Амалия Рихтер, ринувшись в бой.
В плавном движении Гротвург снёс челюсть одному вампиру, следом неуловимым вывертом перерубил горло другому вампиру и третьему воткнулся промеж ребер. Закрывшись щитом, взятым из Тотенхофера, Амалия Рихтер тут же выдернула меч из горячих внутренностей, присела и, так избежав подлого укола кинжалом, провела свою атаку. Вжух! Гротвург, подобно косе, срубил ступни у завизжавшего вампира. Впрочем, кричал он совсем не долго – щит Амалии Рихтер, в развороте, снес ему пол глупой башки (это так эффектно экзарх ночи выпрямилась обратно в полный рост)… Новый удар Гротвурга разрубил жреца Рубиновой Тьмы почти напополам. Амалия Рихтер подпрыгнула, и вот она тут, и вот она уже там – на лестнице! Закинув щит за плечо, экзарх ночи послала вниз новый шар «Огня» – десяток венценосных, пробегающих в этот момент по плацу, воспламенились, как свечки…
– Все предрешено! – с ухмылкой утвердила Амалия Рихтер, поднимая Гротвург на уровень пояса. По лестнице к ней уже поднималась целая группа вампиров… И никто из них не выжил…
Галатус. Тот самый Галатус – брат Вальгарда Флейта короля всей Вестмарки, хоть и просидел в заточении уйму лет, но как я и подозревал, умений своих не растерял (а вот разум?). Перво–наперво Галатус проделал с ближайшим вампиром то, что изначально хотел сделать со мной. Как зверь, прыгнув на противника, и развернув его к себе спиной, он вонзил чумазые зубы ему в шею. Три жадных, иссушающих глотка…
– В–а–а–а–а–а! – отбрасывая от себя обмякшее тело, в экстазе заорал Галатус. – Я сегодня буду ненасытен! Ненасыте–е–е–ен! – уже вполне внятно, без всяких препинаний, добавил он, с упоением перегрызая артерию у другого врага. С притоком крови в его усохший организм, к нему возвращалась его прежняя сверхъестественная сила…
Галатус не имел оружия, но оно ему было и не нужно… во всяком случае пока. Он был магом из тех архаичных и почти сказочных дней, когда сырое волшебство еще не закончило творить суть Бытия. Когда оно, как податливая глина, по желанию чародея могло являться на свет, как великими чудесами, так и катастрофами, такого масштаба, что нам нынче и не снились. Ровесник Амалии Рихтер, он, вышедший из Великого Людского Окна Перехода благословленного Урахом, ведал секреты и тайны иного, ирреального Мироздания, и знал, как заставить энергию Вселенной служить своей воле.
Опустив страхолюдные лапы вниз, Галатус всплеснул ими, рождая так из земли фонтаны жуткого черного огня. Те, кому не посчастливилось оказаться под струей пламени (а таких было не мало) – сразу же опали кучей праха…
– Смерть – это лишь сон! Забвение – вот что поистине страшно! – поведал Галатус, формируя вокруг себя какую–то магическую вуаль. Опасливо застопорившись подле мерцающей поволоки, антропоманты Рубиновой Тьмы допустили непозволительную ошибку. С безумным смехом Галатус вскинул лапы и накрыл вуалью промешкавшихся врагов. Вот они стояли, а вот просто исчезли… Куда?
Два вампира из Рубиновой Тьмы разрубили на куски отчаянно защищающегося Клейда… Анна, в ярости, прикончила их обоих ударами своего меча…
Я заблокировал рапиру Ликом Эбенового Ужаса (швурх – случайный арбалетный болт выбил напирающему на меня проходимцу мозги – тем лучше, тем легче!) Дальше я перехватил Альдбригом (бзы–ы–нь) очень гадкого вида клинок и, пнув вампира в живот коленом, вогнал лезвие ему в красный глаз. Этого в «жмуры» отправил я, но следующий вампир может вполне это проделать со мной! Лик Эбенового Ужаса соприкоснулся с лысой кочерыжкой. Бабах! Раскалённый турмалин, выпустив из себя разряд багряной молнии, разметал черепную коробку моего врага по всем углам и закоулочкам!... Ай! Вражеский клинок прорезал мне бок! Как больно–то! Держи, рожа неумытая, за это от меня подарок! В миг, напитавшись моим страданием, Лик Эбенового Ужаса, как–то связанный с Миром Тьмы (я подозреваю это), выдул из себя волну тлетворного ихора. Пши–ш–ш! Вампир, подпавший под мое порошкообразное волшебство, с диким криком заметался по округе. С него ручьем текла съеденная кислотой кожа…
Тум–тум–тум… и багровые следы, следы, следы – это голова венценосного из ковена Чистой Крови покатилась следом за еще тремя отсеченными головами его приятелей…
Титанический удар молота разломил вампира, как табуретку. Мерзкий треск ломающегося позвоночника почти сразу подменился не менее противным звуком отделяющихся от тела рёбер. Малыш Брюм, находящийся под властью гипноза, не мог самостоятельно руководить своим рассудком, и поэтому сейчас он лишь делал то, что умел лучше всего – убивал. Без выбора, а поочередно – его Колотушка сминала ряды Рубиновой Тьмы подобно тарану.
– Урах! – без всяких эмоций выкрикнул Малыш Брюм, нокаутируя молотом очередного вампира. Когти оцарапали лицо рыцаря–плютеранца, но он даже не сморщился.
– Всеотец!
Брамс – труп!
– Урах!
Еще один труп!
– Да сгинет Тьма! – вновь гаркнул рыцарь–плютеранец, отправляя вампира Колотушкой в лужу собственной крови.
Хеймель, Утиний и Лейбниц держали оборону на левом фланге… Когда висок Хеймеля пробил арбалетный болт, Лейбниц, потеряв друга неистово закричал. Позабыв о всякой безопасности, он ринулся вперед, намереваясь мстить Рубиновой Тьме, как только сможет, но спустя пару секунд выронил из рук меч, а затем и сам упал истыканный десятом стрел… Утиний, оценив ситуацию, прыгнул на стену, подтянулся и вместе с подоспевшей Анной стал чекрыжить клинком группу притаившихся арбалетчиков…
Если есть красота, то она – всегда очевидна, но иной раз под ее внешним благообразием прячется то, что не вяжется с первым, более чем обманчивым впечатлением. Аврора Вайнхебер, красавица коих мало где сыщешь, была непревзойденным мастером оружия и военной выучки. Тысячелетиями оттачивая навыки ведения боя, она с легкостью и даже некой непринуждённостью демонстрировала сейчас то, на что мало кто способен. Пшить! Пшить! Пшить! Звездопад выстрелил три раза, и все три раза собрал урожай смерти. Аврора Вайнхебер сделала ногой подсечку (вампир упал плашмя) и не глядя вниз опять нажала на спусковой крючок – болт пробил раззявленный в страхе рот. Подав корпус вправо, и уйдя так от атаки, Аврора вонзила Кровопускатель в шею вампира, потом отклонилась, завела руку с арбалетом назад и «щелк–щёлк» – пригвоздила вампира к стене, но не убила его. Уронив, экстравагантный посох (как пить дать хотел прожечь Аврору магией), он застонал…
– Наш будущий разговор – это то, для чего ты родился, и то, от чего ты умрешь, – промурлыкала Аврора Вайнхебер, кинув мимолетный взгляд на пробитые ладони вампира, безуспешно пытающегося вырвать их из каменной кладки.
Кровопускатель, описав в кулаке восьмерку, ударился в грудь вампира. Его натужный хрип сопровождался брызгами горячей крови, щедро оросившей латы с эмблемой шипастой розы, повитой гадюкой…Четверо или пятеро антропомантов Блюдера Рови взяли Аврору Вайнхебер в кольцо…
– Гиены, ваш путь лежит прямо в могилу!
Крутанувшись на одном месте, Аврора Вайнхебер ураганом взметнула плащ (края одеяния ударили по красным глазам), присела, пырнула Кровопускателем «раз», потом и «два», при этом затвор ее арбалета, вытянутого в руке, не забывал подавать новые снаряды. Затем Аврора выпрямилась и ударом локтя в ухо оглушила вампира, немало удивленного всем происходящим. Звездопад молниеносно ушел к бедру (бжик – закрепился). Освободившейся рукой Аврора схватила вампира за патлатую голову, а затем сказала:
– Вот и всё!
Кровопускатель махом пробил лезвием подбородок и вышел острием через череп…
Впрочем, вампиров плюющихся и проклинающих Аврору Вайнхебер на разные лады было еще хоть отбавляй…
Сильвана и граф Брендон предпочли сражаться спина к спине. Граф, довольно ловко орудуя двуручным мечом, отрезая у вампиров Рубиновой Тьмы носы, уши и запястья, держал их от себя на почтительном расстоянии. Иногда он резко отводил гигантский меч за голову и со всего размаха опускал его на какого–нибудь гада. У Сильваны дела шли не менее успешно – её парные кинжалы, словно змеи, кусали наседающих на неё вампиров в самые болезненные места. Однако фортуна всегда переменчива – граф Брендон упал сраженный пикой в бедро. Тыл Сильваны стал открыт, и вампиры Рубиновой Тьмы не стали играть в поддавки, напав на неё всем скопом… Сможет ли она отбиться?...
Фридлейф Аторэ сошлась в поединке с прихвостнями Рубиновой Тьмы у нагромождения вспученных и обветшалых бочек. Вспорхнув, словно птичка, на верхушку одной из бочки, она, доставая стрелу за стрелой, с безошибочной меткостью стреляла из лука Тумиль’Инламэ. Его тетива буквально пела, насылая на врагов убийственные снаряды. Вжух! Скопление летучих мышей, по явному сговору, ударилось в бочку Фридлейф Аторэ, и так выбило ее из–под ног воительницы луны. Фридлейф перекувыркнулась и, в воздухе доставая Филириниль и кинжал, приземлилась в боевую стойку – меч вытянут перед грудью, кинжал согнут в локте и направлен острием вперёд.
– В Лусфире я дала клятву противостоять злу! – сказав это, воительница луны тут же направила кинжал назад и в развороте проткнула им сердце вампира, напавшего сзади. – И ныне я не отступлю от неё! – убив еще одного кровососа, закончила фразу Фридлейф. 
Филириниль, приняв на себя череду атак и так и не дав дотянуться до его обладательницы, в умопомрачительном комбо отрубил три головы. Вся залитая чужой кровью, Фридлейф Аторэ, сложила руки вместе и, резко обернувшись, двумя лезвиями отпустила все грехи (нет, Назбраэль так не считает!) могучему антропоманту в сверкающей рясе. Задергавшись в предсмертных судорогах, он уже не увидел, как два его компаньона, повстречавшись с Филиринилем, так же умолкли с ним навсегда.
– Сирвилла! Мать матерей наших! Я не убоюсь и выстою! – уверенно выкрикнула Фридлейф Аторэ, скрещивая Филириниль и кинжал.
Вампиры Рубиновой Тьмы прижали воительницу луны спиной к стене… Их было много, и она понимала это…
Жрецов Аспида–Хаттона, между тем, взял на себя Галатус. Загребая воздух мучнистого цвета лапой, он на расстоянии, с помощью неизвестного мне волшебства с примесью телекинеза, разрывал у вампиров глотки и выдирал у них глаза, так, как будто бы они находились подле него. Вопли жрецов, в агонии отбрасывающих от себя уродливые жезлы, были настолько лютые, что мне захотелось оглохнуть, только бы не слышать их. Идя по стене и круша неприятеля Гротвургом, Амалия Рихтер спешила прийти на помощь к Утинию и Анне – их бедственное положение было «на лицо» – еще немного и арбалетчики (кстати, побросавшие свои арбалеты кто куда) задавят их числом. Шварх! Шварх! Шварх! Это Колотушка вмяла в плечи красные капюшоны – Фридлейф была спасена! Воительница луны сделала сальто вперёд, и, перепрыгнув Брюма, двумя короткими ударами убила вампира, отплатив рыцарю–плютеранцу той же монетой! Жизнь за жизнь! Перехватив Ликом Эбенового Ужаса секиру, я, мучаясь от пореза в боку, все же умудрился как–то сразить теснящего меня вампира. Бзац–ц–ц! Альдбриг, выбитый у меня из руки булавой, полетел в кусты. Сзади мне сделали подсечку, и я упал… Торжествующий оскал и замах булавы!...
– Эй, болваны! Я тут! – спрыгивая со стены, закричала Анна.
Вампир обернулся на голос, а потом пронзенный мечом, завалился на меня сверху. Следом на нас упал другой, довольно–таки упитанный кровосос – это он сделал мне подсечку, и это его за это наказал клинок Анны. Под тяжестью свалившегося на меня груза я закряхтел.
– Спасибо… помоги мне вылезти…
– Подожди, я сей… – договорить Анна не успела – арбалетный болт прошил ее грудь насквозь. Заливаясь кровью, она в недоумении потрогала торчащее из неё остриё пальцем, моргнула, а затем упала рядом со мной. Я повернул голову – остекленевший взгляд Анны, сжавшей в кулак фибулу Рифф, сказал мне все за неё…
– Теперь она твоя на веки, – прошептал я.
Аврора Вайнхебер, увлекая за собой Фридлейф Аторэ и Малыша Брюма, смерчем накинулась на вампиров, жаждущих погубить Сильвану и графа Брендона. Два выстрела в затылки из Звездопада и четыре мимолетных взмаха Кровопускателем перетянули весы положения в нашу сторону.
А вампиры Рубиновой Тьмы все прибывали и прибывали… и не было им конца и края!
Продефилировав по кривой дуге, в Галатуса врезалась глобула негативной энергии. Жрец, пустивший ее из жезла, довольно загоготал, но потом насупился – Галатус не получил никаких повреждений! Хлопнув в ладоши, древний вампир телепортировался у носа жреца.
– Когда букашка играет с магией…, – произнес Галатус, двумя когтями подтягивая к себе жреца за ноздри, – …букашка должна знать, что магия может поиграть с ней.

Закончив свою фразу, Галатус колдовским импульсом взорвал череп вампира.
Если честно, то я не верил в то, что мы сможем победить сегодня, а когда в развалины замка ворвалась боевая конница – то я подумал – ну всё! Приехали! Это конец! Однако всё вышло совсем наоборот! Нам невероятно повезло, а Рубиновой Тьме – нет!
Рыцари Ночного Дозора под водительством Лавиля, насадив на пики уж не знаю, сколько антропомантов, обратили Рубиновую Тьму в бегство! Тех, кто, улепетывая, становился летучими мышами – арбалеты Ночного Дозора умерщвляли прямо в воздухе, а иных, бегущих без всякой оглядки, гвардия Арт Паури восседая на здоровенных скакунах Тьмы погнала в кущи Великого Леса.
– Ты почти опоздал, – с явным упрёком сказала Амалия Рихтер, вытирая кровь с Гротвурга о жилетку погибшего вампира. – Разве ты не получил моё сообщение еще утром?
– Меня задержали, госпожа, – отозвался Лавиль, вылезая из седла. – Рубиновая Тьма атаковала Арт Паури, и мне пришлось защищать ваш ковен.
– Разве силы Рубиновой Тьмы были большими?
– Нет, госпожа…
– Это был отвлекающий маневр, глупец! Кая в Мендергольфе справилась бы сама! – холодно отчеканила Амалия Рихтер, хмуря брови. – Если бы ты умел хорошо выполнять мои приказы, то все они (экзарх ночи обвела рукой вокруг себя) были бы живы!
– Я…
– Этого уже не исправить, – вздохнула Амалия Рихтер, пробегаясь взглядом по лицу Анны. – Сейчас я не наказываю тебя, мой верный слуга, но надеюсь, что это последняя твоя промашка.
– Конечно, госпожа! – согнувшись в поклоне, с жаром заверил Лавиль.
– Славно, и лучше тебе не знать, что с тобой будет, если ты вновь подведешь меня.
– Жрецы Аспида–Хаттона, – задумчиво произнёс Галатус, глядя на разорванные красные балахоны.
– Как я и сказала тебе по пути – это они захватили Зинат Альфадах. И именно они, по большому счёту, виновны в гибели твоего брата, – кивнула Амалия Рихтер.
– Блюдер Рови, – мрачно процедил Галатус.
– Он должен умереть.
Галатус вынул из воздуха ирреальную косу всю покрытую рунами. Ее черное выгнутое лезвие мерцало песчинками звезд и испускало из себя светящийся дым.
– Поверь мне, Амалия, его уже ничто не спасет.

Глава 19. Сумеречный зверь Бенедикта Вайнхебера

– А–а–а–а–а–а! – это не своим голосом закричал вампир Рубиновой Тьмы, прибитый арбалетными болтами к стене – с ним начала «беседу» Аврора Вайнхебер. Там же стояли Галатус и Амалия Рихтер.
– Как ты? – спросила меня Фридлейф, поправив колчан за спиной.
– Готов танцевать до упада, – пошутил я, сидя на корточках подле графа Брендона.
Сейчас его голова лежала на коленях у Сильваны. Она гладила его волосы пальцами и смотрела на меня.
– Я бы составила тебе компанию, – вымолвила Сильвана, а затем грустно добавила: – Но мне этого не позволят… 
Благодаря мне граф Брендон остался жив. После того, как я излечил его бедро Запретным Ремеслом, он тут же потерял сознание. Самого меня тоже тошнило и мутило разом. И то сказывалось, как перенапряжение в работе с негативной энергией, так и то, что сам я получил удар вражеского клинка.
– Ты все про свои танцы, – улыбнулась воительница луны, проигнорировав высказывание Сильваны.  – Что в Империи Хло танцевать желал, что тут.
– Но только с красивыми девушками!
– Ух, какая разборчивая «фиалка» попалась! Опять красивых ему подавай!
– А–то!
– Девушки – это слабые люди! Сколько вам повторять, братья! Они ходят все в юбках и платках! – отрешенно сказал Малыш Брюм, ковыряясь пальцем в зубах.
– Какая осведомленность! Девушки не все слабые! – оспорила Сильвана.
– Все!
– Всё так, все и не все, всё по–разному, – устало сказал я.
– Пересядь на эту бочку. Мне нужно убедиться, что ты не загнешься под тем кустом, – вежливо попросила Фридлейф.
– Кто я такой, чтобы спорить с владычицей Зеленого Королевства? – промолвил я, кое–как меняя свое местоположение.
– Бодрос отдай тогда!
– Нет!
– Глупого ответ!
При беглом осмотре моей раны, Фридлейф вынесла вердикт, что она хоть и не смертельна, но без должного ухода может доставить мне немало хлопот. Наклеив на мой бок несколько обеззараживающих пластырей (вот же чудесная штука!), она перевязала их эластичной лентой, вынутой из сумки.
– Спасибо тебе огромное!
– Тебе нужен покой, тогда все заживёт, – сказала Фридлейф, затягивая тугой узел на ленте.
– Сейчас это будет трудно реализовать.
– Если ты будешь бегать–прыгать, то пластыри съедут со своего места, рана вскроется и загноится. Тебе даже на лошади ехать сейчас нельзя, а можно только лежать. По–хорошему твою рану нужно вообще зашить.
– А–и–а–а–а–а!
– Вот кому уже не помочь, а я поправлюсь, – искоса поглядев на истерзанного кровососа, ответил я.
– Калеб, иди сюда, – позвала Амалия Рихтер.
– Брюм, помоги мне, пожалуйста, подняться, – проворчал я (ну не доставляет мне никакого удовольствия присутствовать при истязании живого существа, пусть оно и злое по своей сути, но все же)
Рыцарь–плютеранец молча подхватил меня под коленки и, как пушинку, взял на руки.
– Поставь меня на землю.
Брюм повиновался, и я, опираясь на его латную рукавицу, вместе с Фридлейф поковылял к месту экзекуции. По дороге меня вырвало…
– Изначально план, который я придумала, подразумевал то, что Галатус сможет открыть «окошки» в Зинат Альфадах с любой точки Великого Леса. Мы собрали бы армию и вошли бы прямо на улицы города и в залы Флёрштайна, минуя все укрепления, защищенные Кровавыми Чарами Флейта. Такая внезапность купила бы нам легкую победу. Однако вот «он» (Амалия Рихтер показала пальцем на часто дышащего вампира Рубиновой Тьмы) сообщил нам интересный нюанс. Его зовут Бодуен, а фамилия его Петрик.
– Гиена, повтори ему то, что только что ты рассказал нам, – приказала Аврора Вайнхебер, подводя Кровопускатель к шее вампира (на ней уже были три кровоточащие полоски).
– Я.. я.. да, миледи! – затараторил Бодуен Петрик, поворачивая ко мне свою длинноволосую голову. – Я… Госпожа, э–э–э, экзарх ночи… Она спросила меня…кто я и откуда, чем занимался, и кто это все устроил и зачем… Я старший антропомант Рубиновой Тьмы! Один из приближенных Блюдера Рови!...
– К сути, – поторопила Аврора Вайнхебер, делая кинжалом глубокий надрез на бедре вампира.
Фридлейф Аторэ вся съежилась, но промолчала.
– А–а–аа–а–а! – не своим голосом завопил Петрик, выпучивая глаза на бегущую струю крови в свой башмак. – Сейчас… Сейчас!…Моя задача в последние месяцы сводилась к тому… к тому, чтобы накладывать «непроницаемые» заклинания на город! Я делал это вместе с нашим магистром! С Блюдер Рови! Он все предусмотрел! (Бодуен Петрик мотнул подбородком на Амалию Рихтер) Что… что госпожа может как–то вылезти из… гроба! И тогда… Он знал, что госпожа умеет перемещаться почти куда захочет!…
– Я не настолько глупа, чтобы одной телепортироваться в Зинат Альфадах! – рассмеялась Амалия Рихтер. – Блюдер панически меня боится. И на этот раз его страх принес ему свои плоды.
– Ты очень медленный, – обронила Аврора Вайнхебер, разрезая Кровопускателем крупную вену на локте Петрика.
– И–я–а–а–а–а! Хватит! Пожалуйста! Ну, хватит! Я больше так не могу! – взмолился Бодуен, дрожа всем телом.
– Убивать наших слуг значит, ты мог?! – гневно воскликнула Аврора Вайнхебер, хватая Петрика за вихор. (Она повернула его голову так, чтобы он посмотрел на изрезанного Лейбница) – А терпеть за это боль значит, ты не можешь! Ничего, я отыщу в тебе храбрость, и ты удивишься, какой ты стойкий, а главное живучий!
Аврора вонзила пальцы в рану Петрика. Истошный вопль едва не разорвал мои уши…
– Это только самое начало, гиена! Только самый краешек «того», что подарит тебе наше знакомство!
– Нет! Нет! Умоляю! Нет! А–а–а–а–а–!...
– Вся в Бенедикта! Ни капли жалости к врагам! – похвалил Галатус.
– Прошу вас всеми богами! Мы можем «этого» не делать?! – почти крикнул я, непреднамеренно сжимая локоть Фридлейф.
Амалия Рихтер, Галатус, Аврора Вайнхебер, Лавиль и Утиний (последние двое стояли неподалеку от своего экзарха) воззрились на меня, как на умалишённого.   
– Не заостряйте на этом своё внимание, господа и дамы. У него поразительно доброе сердце и впечатлительная душа, – улыбнулась Амалия Рихтер.
– Что есть добро и что есть зло, Амалия? И то, и то лишь крайности, мешающие личности выбирать свою собственную дорогу. Истина всего одна – либо ты, либо тебя и гуманизм тут так же уместен, как нам третья нога, – промолвил Галатус. – Я вижу, что твой любимчик – маг, но при этом он еще и инфантильный глупец. Такие как он долго не живут.
– Он еще удивит тебя.
– Я дам ему такой шанс.
Аврора покачала головой так, как будто бы сама себе шла на огромную уступку, а затем, медленно выдохнув, спокойно сказала:
– Гиена, тебе не уйти отсюда живым. И ты это прекрасно понимаешь. Но если ты продолжишь говорить то, что я хочу услышать, и мне не придется тебя «уговаривать» это делать, то я буду милосердной. И тогда ты отправишься в Бездну без всяких мук.
– Уже! – заверил Бодуен Петрик, потом он неожиданно улыбнулся мне. – Спасибо! Я запомню это!
– Эм…Пожалуйста…
– Это превращается в фарс, и тратит наше драгоценное время, – заметил Галатус, отклоняя от себя жуткую косу в сторону (так он стал выглядеть, как натуральная Смерть – высоченный, в маске, истыканной гвоздями, с клыками, со светящимися глазами, весь оборванный и при страшнючем оружии – б–р–р–р!)
– Как только стало известно, что король Вальгард Флейт пал… Магистр содеял сложный обряд. Мы… я… нас было много с ним. Мы помогали ему пропитывать воздух особой магической взвесью, – сразу продолжил говорить Бодуен. – Если вкратце, то любое воплощение самого себя в Зинат Альфадахе приведет к моментальному энергетическому коллапсу. Если госпожа Амалия Рихтер совершит акт телепортации, то сразу же сгорит, как только материализуется возле Флёрштайна.
– Почему?
– Почему «что», господин? – пугливо икнул Бодуен Петрик, кинув взор на Кровопускатель.
– Я не понимаю, как воздух можно чем–то пропитать. Ведь, он движется. Из–за этого ваше заклинание не сработает.
– Простите меня, пожалуйста, я не так выразился! Чары легли не на сам воздух, а на квадратную площадь города, – пустился в спешные пояснения Петрик. – Невидимые песчинки пронизывают пространство над Зинат Альфадахом и в нём самом. Они ждут, когда кто–то… кто–то зайдет в город из другой плоскости…тогда песчинки… вы же маг, как я услышал, верно?... Тогда энергетические флюиды получат приказ–действие и притянутся к «объекту воплощения». Потом произойдет моментальный нагрев и локальный взрыв.   
– Теперь мне ясно.
– Разумеется, что кабалистику Блюдера Рови можно было бы перехитрить или дестабилизировать, а то и вовсе развеять. Однако для этого нам нужно было бы находиться в самом Зинат Альфадахе. Издалека снимать «капюшон» у такого волшебства – это неоправданный риск. Поэтому «окошки» в городе открыть будет нельзя, – кладя руку на эфес Гротвурга, сказала Амалия Рихтер. – Удачно, что ты нам подвернулся, Бодуен Петрик, без твоей информации нам бы всем пришел конец.
– Я заслужил вашу милость?! – с надеждой в голосе проскулил Бодуен.
– Мою – да, – благосклонно улыбнулась Амалия Рихтер. – Но две милости тебе погоды не сделают. У тебя уже есть «одна» от Авроры Вайнхебер.
Смиряясь со своей судьбой, Петрик поник.
– А он не врет? – усомнилась Фридлейф Аторэ.
– Нет, я вижу его мысли «насквозь», – ответила Аврора Вайнхебер. Подходя ко мне, она сказала:
– Тебе досталось, а ты за него «просишь», что с тобой не так?
– Я такой, Аврора. Я не… Я всегда против таких методов.
– Глупый мой, иначе порой нельзя…
– Старший вороний брат и худой щуплый брат – мои братья! Не твои! – запротестовал Малыш Брюм, снимая шлем (кривая татуировка Ураха у него на лбу заставила Лавиля поежиться). – Если хочешь стать нам братом тебе надо попросить об этом моего отца Аску! Езжай в храм Всеотца! Упади на колени и молись! Молись! Молись! Молись!
– Он не соображает, что он говорит, – поведала мне Аврора Вайнхебер, осторожно дотрагиваясь до моей перевязки. – Уже через секунду всё забывает. И вместе с тем – это забавно.
– И в чем же тут смех? – влезла Фридлейф, обхватывая мои плечи рукой.
– В том, как ты дуешь свои губки.
– Он не глупый! Вороны все умные! Старший вороний брат тут самый умный из вас всех! – защитил меня Брюм.
– Что думаешь, Галатус? – спросила Амалия Рихтер у, казалось бы, оцепеневшего вампира.
– Дай мне пару минут, – откликнулся Галатус, пододвигаясь к Петрику.
– Не питай ложных надежд! Как бы ты не старалась показать, какая ты!… Он все равно уйдет, и ты его уже никогда не найдёшь! – продолжила Фридлейф Аторэ, делая шаг к Авроре Вайнхебер (теперь они стояли почти нос к носу).
– Ответь мне, жрец, при построении магической структуры, твой хозяин наложил проклятье только на один вид телепортации или на два? – спросил Галатус, опуская свою кошмарную маску к лицу Петрика.
– Если мне будет нужно, я достану его даже из–под земли и мне никто, вообще никто не сможет помешать. Перейти мне путь – значит умереть, – птичкой пропела Аврора, смотря прямо в глаза Фридлейф. – Надеюсь, что я ясно выразилась.
– О чем это вы? – насупился я, переводя взгляд с Фридлейф на Аврору.
– Я не… м–м–м, разве существует два вида телепортации, господин? – икнул Бодуен.
 Брат Вальгарда Флейта по росту примерно такой же, как Малыш Брюм, возвышался над ним, как гора.
– Они обсуждают предмет весьма странный, – неопределенно ответила мне Амалия Рихтер, а потом рассмеялась. – Только момент для этого спора выбран не совсем удачно.
– Предмет?
– Да, два, жрец, – подтвердил Галатус, приподнимая пальцами медальон на груди Петрика (летучая мышь, несущая в лапах капельку крови).  – Один – самостоятельный, второй – через портал. Один основан на принципе расщепления и построения самого себя в пространстве–времени, а второй на использовании конструкта, берущего на себя роль энергетической стабилизации.
– Предмет в данном случае – это скорее абстрактное понятие, – изрекла Амалия Рихтер, скидывая с волос опавший листочек. – Каждая из них считает, что этот предмет должен… Как бы мне так сказать, чтобы это не было слишком очевидным? (Амалия Рихтер весело подмигнула насупившейся Авроре) Ладно, не буду, а то меня потом не пригласят на пир в Лившихтмахе! А у меня есть очень красивое платье к этому поводу, так что я обязательно хочу прийти на него!
– Портал? – захлопал глазами Бодуен Петрик. – Но это же почти за гранью фантастики! Только король Вальгард Флейт мог творить порталы! И то только при помощи Короны Света! Я сам видел, как он открыл Волшебные Врата под стенами Зинат Альфадаха! Они вели прямо в Лес Скорби!...
Галатус молча ударил Петрика кулаком по лицу…
– Простите, меня, господин! Спешу ответить на ваш вопрос по существу! – пролопотал Бодуен, шмыгая разбитым носом.
– Мне кажется, что у нас уже были подобные загадки, миледи, – откликнулся я, украдкой прижимая ладонь к боку. Рана саднила, и вероятно, что у меня поднялась температура. Сейчас мне было не до «отвлечённых тем».
– Не томи меня, – сказал Галатус, угощая Бодуена новым ударом.
– Аргх…В нашем ритуале…кх… не была заложена возможность хоть как–то помешать воссозданию порталов на территории города. Об этом никто даже не думал!… Магические флюиды Зинат Альфадаха не смогут разрушить их, так как…Чтобы это осуществить, чтобы заложить во флюиды такую функцию, выявляющую внезапно выдвигающиеся из иной реальности «двери», нам надо было бы знать, из чего они состоят, а это не представляется возможным, так как порталы, как я полагаю, могут воссоздаваться буквально из энергии, суть которой непостижима!
– И ты их так и не разгадал, – мягко отметила мне Амалия Рихтер, поворачиваясь к Галатусу и Бодуену спиной. 
– Ему это не нужно. Вся мозаика уже сложена мной, – ответила за меня Аврора Вайнхебер.
– Потому что ты сама так решила! – высказала Фридлейф Аторэ. – И никакого пира не будет!
– Пир горой! Всю Тьму долой! Ураху песню благую, добрый рыцарь, пой! – гаркнул Брюм.
Ухватившись за рифму, он стал пританцовывать.
– Мы рыцари–плютеранцы! Рыцари! Наш знак – орел на крепости! (Малыш Брюм потряс щит с геральдикой своего Ордена) Рыцари Света! Рыцари Ураха! Рыцари Отца Неба и Земли!
– Фридлейф, Аврора, поясните мне, пожалуйста, а то у меня голова сейчас плохо соображает, о чем речь? Почему вы ссоритесь? Я так понял, что это как–то может, связано с нашей будущей победой над Рубиновой Тьмой? Ага? Фридлейф, если не захочешь – на пир не останемся!
– Хорошо. Я надеюсь на это. Что не придется.
– Мы ее не позовем, – дотрагиваясь до моего носа мизинчиком, прощебетала Аврора Вайнхебер. – И тогда ей никуда не придется идти.
– Вот так вот не поступают,… – я хотел заступиться за Фридлейф, потому что друзья должны поровну делить и беды, и радости, и вообще держаться всегда вместе, однако меня перебил Галатус:
– Амалия, ты права, что «окошки» в Зинат Альфадах не откроешь. Я мастерю их из собственной энергии и любой венценосный, (Галатус хмыкнул) эльф или человек, прошедший через моё «окошко» в Зинат Альфадахе обратиться в пепел. (Галатус развел лапы в стороны) А может, это не так, однако пробовать не стоит.
– Но ты же не это хотел сказать, – сощурилась Амалия Рихтер.
– Любая преграда – для меня это вызов! Любимый брат не хотел марать рук и кинул меня в погреб, в надежде, что я сам сдохну! Но я не сдох!  – хохотнул Галатус.
Положив свою лапу на голову Петрика, он обратился к Авроре Вайнхебер:
– Жасмин твоего отца еще стоит на Аллее Назбраэля?
– Да, – отворачиваясь от меня, ответила Аврора.
– А другие зеркала?
– Они тоже. Все целы.
– Мы можем использовать их, чтобы попасть в Зинат Альфадах, – поведал Галатус. – Если, конечно, ты, Аврора, дозволишь мне взять над ними контроль… Хе–хе…
– Да, но только временно…
– Хорошо, – сразу согласился Галатус. – Тогда хорошо.
– Продолжай, – попросила Амалия Рихтер.
– Смотровые площадки, так вроде бы их называют в ковене Чистой Крови – это зеркала, наполненные древней Сумеречной магией, – стал рассказывать Галатус, медленно сдирая с Бодуена скальп своими жуткими когтями (вампир кричал). – Переплетенные между собой линиями волшебства, они все связаны с Жасмином – артефактом удивительных свойств и назначений. Являть будущее, показывать прошлое или иные миры и планы – ему по силам это. Однако, помимо этого, Жасмин, а вместе с ним и все его зеркала–спутники, могут стать настоящими порталами…
– А–а–а–а–а–а–а! – орал Бодуен Петрик (кровь заливала ему лицо ручьем).
– Как? – спросила Аврора Вайнхебер, вонзая в Петрика свой кинжал и так заканчивая его муки.
– Это сложно, но возможно, – отрешенно отозвался Галатус (Оторвав Петрика от стены, он скинул его лицом в грязь). – Нужно войти в Жасмин и настроить его на себя.
– Ты сможешь сделать это? – осведомилась Амалия Рихтер.
Галатус пожал плечами.
– Теоретически – да. А практически – это может убить меня.
– И ты все рано попробуешь? – сощурилась Амалия Рихтер.
– Да.
– С чего бы тебе вдруг не бояться смерти! – недоверчиво воскликнула Фридлейф Аторэ.
– Потому что мне интересно! – отозвался Галатус и страшно расхохотался.
– Тогда едем в Лившихтмах, и пробуем, – заключила Амалия Рихтер.
– Спасибо, что не дала Галатусу пытать Петрика, – шепнул я Авроре Вайнхебер, ковыляя к своему коню.
– Я обещала тебе, – так же тихо ответила Аврора. – Свои обещания я всегда выполняю.
– Что же будет дальше, – вздохнул я, кое–как залезая в седло.
– Что бы ни было – я тебя не брошу, – сказала Аврора Вайнхебер, седлая свою лошадь.
– Я очень благодарен тебе за это! Я тоже всегда прикрою твою спину!
– У нас с тобой впереди вся жизнь, так что ты еще успеешь это сделать и ни раз, и ни два, – улыбнулась Аврора. – На то мы с тобой и друзья!
Сказав это, Аврора Вайнхебер дернула поводья.
– Она тебе не «другом» хочет быть, – сумрачно обронила Фридлейф Аторэ, трогаясь вперед.
– А кем?
– А сам–то как думаешь?
– Не знаю, Фридлейф. Я понимаю, что ты ей не доверяешь, потому что она вампир, но согласись, без Авроры мы вряд ли бы смогли спасти Фабиана. (Я поднял палец вверх) Это если проанализировать всю имеющуюся у нас информацию – втроем у нас бы просто ничего не вышло.
– Фабиан будет мне новым отцом! Урах, Аска, Фабиан! – провозгласил Малыш Брюм.
– У нас «еще» ничего не вышло, Фиалковый рыцарь. Так что говорить, что–то в таком ключе пока рано.
– Я стараюсь быть оптимистом, – проворчал я, ощущая как под повязкой ширится мокрое пятно. Фридлейф права – трястись на коне мне сейчас противопоказано, но выбора нет – надо ехать.
Сильвана помахала мне рукой. Она и еще пару венценосных Ночного Дозора остались в развалинах крепости охранять сон ослабевшего графа Брендона. Когда граф проснется – они потихоньку двинутся вслед за нами.
– Псам Рубиновой Тьмы тут не сыскать покоя! За ними скоро придут! – поведал Утиний, нагоняя моего коня.
– Ты имеешь в виду всех этих антропомантов? Тех, что мы сейчас пришибли? – спросил я.
– Ну, конечно! – подтвердил Утиний. – Тут лежит сотня тел. Венценосные Чистой Крови перетащат их на Свалку Гиен. Им пора восполнять «запасы» разоренные Вальгардом Флейтом. Уверен, что так будет. Но, по правде говоря, они все должны принадлежать Ночному Дозору, потому как это наши ребята их угомонили. (Утиний похлопал по своему клинку в ножнах). Госпожа Амалия Рихтер всегда чует опасность наперед. Без подстраховки в омут не ныряет.
– А как же я? Я тоже старался! Мне тоже причитается доля с этой битвы!
– Ты часом не сдурел?
– Да я же шучу, Фридлейф! Черный юмор – он такой!
– Это глупый юмор, а не черный, – фыркнула воительница луны.
– Шутки шутками, а делиться Чистая Кровь этим мясом не станет, – пробурчал Утиний. – Все оно стухнет и забелеет костями. А скелеты всегда нужны.
Меня вдруг посетил научный интерес
– А почему из них не сделать зомби? Они же не живорезы, то есть не буревестники, если повозиться с выучкой и соответствующими заклинаниями, то на выходе можно получить из них отличных воинов!
– Я знаю, что живорезы и буревестники – это одно и тоже, – сказал Утиний. – Как бы тебе объяснить… (вампир подергал заостренными ушами) Без крайней необходимости мы не гальванизируем своих собратьев.
– Кто бы это услышал, что у отпрысков Тьмы есть какие–то моральные табу, – скривилась Фридлейф.
– Где Тьма?! Я хочу ее мять своей Колотушкой! Вот этой самой Колотушкой! Плющить и давить! Во славу Ураха Отца Небесного!
– Мораль тут не причем! У нас ее нет, и никогда не было! – рассмеялся Утиний. – Зомби–вампиры очень сильны. Они не чувствуют боли и ими сложно управлять – так, по крайней мере, уверяют эти чванливые некроманты. Лорды и леди не держат их в своей свите из–за боязни. Они могут выйти из–под контроля и растерзать своих хозяев. Такие случаи уже бывали и даже не раз и не два. (Утиний понизил свой голос до полушепота) Хотя поговаривают, что на северных, почти непроходимых рубежах Вестмарки живет одна старая свихнувшаяся ведьма по имени Джозелин, и вот вся ее свита состоит из зомби–вампиров. Вроде как она держит их в цепях, словно дворняг и морит голодом, а потом… потом спускает их охотиться в кущи Великого Леса. Венценосный ты или буревестник – это не важно. Попадись им на пути – и ты не выживешь.
– Ух ты! Такие истории я люблю! – одобрил я.
– Да нет тут никаких историй, – ответил Утиний, срывая с ветки каштан. – Она где–то там – в чаще. Вестмарка не то чтобы уж сильно большая, но в ней много всяких потаенных мест. Они окутаны туманом, чарами и лабиринтами ложных дорог, которые ведут только к гибели. (Утиний улыбнулся всеми острыми зубами) Наслаждайтесь Вестмаркой, пока ее повелители вам это позволяют. Такое бывает нечасто…
Сказав это, Утиний пришпорил коня.
Спустя некоторое время, мы въехали в Лившихтмах и сразу направились на Аллею Назбраэля. Остановившись у Жасмина, Галатус стал всматриваться в его лавандовую гладь, а Аврора Вайнхебер поскакала в Тотенхофер отдавать распоряжения и собирать войска.
– Передохните пока, – сказала мне Амалия Рихтер, усаживаясь на лавочку. Утиний, между тем, поднес экзарху чашу крови.
Предложение, высказанное Амалией Рихтер, было дельным. Мои друзья тоже давно не ели, и я поспешил раскрыть для них скатерть «На любой вкус». Сам я довольствовался Бодросом, который хоть частично и снял мою боль в боку, но, увы и ах, наконец, закончился.
Я сердито откинул от себя пустой флакон и с тоской подумал о том, что это должно было бы когда–то случится.
– Мне все понятно, Амалия, – примерно через час заключил Галатус, подходя к нам.
– Замечательно. Я жду подробностей.
– Для начала мне нужно снять защиту с Жасмина, иначе он уничтожит меня, – произнес Галатус, двумя лапами опираясь на свою мрачную косу. – Бенедикт Вайнхебер был мастером Сумеречного волшебства, и он отлично знал, что нельзя помещать все охранные заклинания Жасмина только у Жасмина. Проще говоря – только здесь, в нашей реальности. (Галатус облизал синюшные губы не менее синюшным языком) Я обнаружил, что в утробе этого зеркала таится могучий страж – Сумеречный зверь. Он верен Бенедикту, и порвёт глотку за него.
– Су–у–у–умеречный зверь, – с восхищением протянула Амалия Рихтер. – Поистине, что у Жасмина страж, что надо.
– Кто такой этот Сумеречный зверь?
– Редкая квинтэссенция сознания и формы из старого, еще диковинного времени, когда Свет и Тьма были едины, как муж и жена. Это отпрыск Тьмы и Света, Калеб. Химера, балансирующая между сном и явью, действительностью и потусторонней жизнью. В Бело–Черной Крипте, там (Амалия Рихтер обвела рукой ночное небо), за всеми этими звездами, Сумеречные звери хранили знания о Сумеречной магии до тех пор, пока Бенедикт не забрал все их тайны себе.
– Их было по пальцам пересчитать, – заметил Галатус.
– Я думала, что все они погибли под мечом Вайнхебера.
– Вероятно, что это последняя особь.
– Которую он поймал и приручил.
– Не приручил, а поработил с помощью украденных познаний. Это разные вещи. Я чувствую, как в Жасмине пылает ярость Сумеречного зверя. (Галатус поглядел вдаль) Хе–хе, как же это обыденно, да, Амалия? Удавка, надетая на шею, кого угодно сделает послушным.
– И все же он до сих пор служит Бенедикту – и только это важно.
– Да. Сумеречному зверю уже никогда не сбежать из Жасмина. По воле Бенедикта зеркало стало для него тюрьмой, что нельзя разрушить, что нельзя разбить. Но оно не только гнетет Сумеречного зверя, но и накачивает его безумной силой. Жасмин черпает эту силу, как в самом себе, так и за своими пределами. Пока так происходит – Сумеречный Зверь неистребим.
– Жасмин – это святыня Бенедикта. Можно даже сказать, что это сердце всего ковена Чистой Крови. Жасмин стоит тут, прямо у всех на виду уже тысячи лет, подходи–смотри, и я не удивлена тому, что Бенедикт не боялся, что кто–то сможет использовать его драгоценное зеркало против него. Сумеречный Зверь… Как же ты засунул его туда, а, Бенедикт?… Сюрприз. Роза с шипами в саду полном прекрасных анемонов.
– Сумеречная магия сложна и запутана, – промолвил Галатус. – Впрочем, у каждого клубка есть, как начало, так и конец – найди одну нить – и развяжешь его весь. Бенедикт был не только великолепным полководцем, но и хитрым, осторожным чародеем, хорошо умеющим прятать свои тайны и секреты, и все же… все же… (Галатус заулыбался) Мне удалось определить то место, откуда его Сумеречный зверь черпает силу вне рамок Жасмина. Я отправляюсь туда вместе с твоим магом.
– Для чего тебе Калеб? – выгнула бровь Амалия Рихтер. – Телепортируйся туда, куда тебе нужно, реши этот вопрос и возвращайся обратно. Так быстрее. 
– Без меня он никуда не пойдет! – тут же вставила Фридлейф Аторэ.
Красные глаза Галатуса, курящиеся через прорези маски неземным свечением, поглядели вначале на Амалию Рихтер, потом на Фридлейф, а затем на меня, и вновь на Амалию Рихтер.
– Когда я разобью источник мощи за пределами Лившихтмаха и лишу Сумеречного зверя его бесконечной силы, то мы вернемся сюда и войдем в Жасмин вместе. Я прозреваю, Амалия, что в нём меня будет ждать не только Сумеречный зверь, но и нечто иное. Твой маг будет мне помогать. Поэтому «ему» (коготь Галатуса кольнул мне лоб) необходимо приобщиться к чарам Бенедикта, чтобы его, как и меня, Сумеречный зверь обошел стороной. (Галатус покрутил косу в лапах) Находясь в утробе Жасмина, я подготовлю его к тому, чтобы он, под моим руководством, мог воздействовать на Смотровые площадки так, чтобы они стали порталами.
Брат и моя Колотушка! Чтобы давить и плющить! – почувствовав моё «огромное» желание гулять вдвоем с Галатусом по Великому Лесу, гаркнул Малыш Брюм.
– И все же почему он, а не я?
– Доверься мне, Амалия, так надо!
– Я никому не доверяю.
– Не переживай, я отдам его тебе в целости и сохранности! – рассмеялся Галатус. – Обещаю!
– Целым–то он, может быть! Но главное, чтобы он был живым! Сумеречный зверь – это тебе не шутка! – хмыкнула Амалия Рихтер.
– Прошу простить меня, я упустил этот важный момент, – шутливо поклонился Галатус. – Да, целым, сохранным и, разумеется, живым.
– Ладно, будь, по–твоему, – кивнула Амалия Рихтер.
– В путь, – коротко сказал мне Галатус, направляясь к скакуну Тьмы.
Мое мнение особо никто не спрашивал, но я тут тусуюсь (это словечко Бертрана) не для собственного удовольствия! Поэтому эх, эх… 
– Мы тоже едем с Калебом! – уперлась Фридлейф, широко расставляя ноги и берясь за Филириниль.
– Нет! Ты останешься тут, эльф! И твой друг–тугодум тоже! – обернув шлем–маску к нам, рыкнул Галатус. – Мне нет никакой нужды волочить всех вас вместе со мной и печься о том, чтобы вы не погибли по неосторожности, дотронувшись до порчи Вайнхебера!
– Фридлейф, успокойся, – попросил я. – Со мной все будет в порядке. Он дал слово Амалии Рихтер.
Воительница луны нахмурилась.
– Мы тут с тобой ради Фабиана, и нужно делать то, что от нас требуется. Если Галатус говорит, что я понадоблюсь ему в Жасмине, то нам лучше согласиться с ним. Вестмарка хочет поставить крест на Рубиновой Тьме, а мы спасти принца Соединенного Королевства. И одно связано с другим – и это огромное счастье! Герои Тьмы и герои Света нечасто действуют вместе, но сейчас это необходимо. (Я обнял Фридлейф за плечи) Присмотри, пожалуйста, за Малышом, хорошо?
– Да, – ответила эльфийка, недоверчиво глядя на садящегося в седло Галатуса. – Надеюсь, что всё обойдется.
– Только так! – ответил я, тоже усаживаясь на коня.
Амалия Рихтер встала с лавочки и подошла ко мне.
– Калеб.
– Да, миледи?
– Не бойся.
– Даже и не думал! – отозвался я, хлестнув поводья.
Выехав из Лившихтмаха, я и Галатус помчались по уже знакомым мне местам.
– Куда мы едем? – спросил я.
– К болоту.
– Опять?
– Да.
Когда мы отъехали от города достаточно далеко, Галатус вдруг натянул поводья. А до болота еще было скакать и скакать…
– Остановись.
Сглотнув противный комок в горле, я молча затормозил.
– Слезай, – повелел Галатус.
Он спешился и теперь ждал того же от меня. Когда я это сделал, он приблизился ко мне почти вплотную.
– Снимай мантию.
– Зачем?
– Я чую твою кровь, смертный. Она сочиться из твоей раны и ослабляет тебя. Если ты так встретишь Сумеречного зверя или войдешь в Жасмин – это может погубить нас. Мне надо тебя вылечить.
– Как?
– Мантия еще на тебе.
Когда из одежды на мне остались только штаны и сапоги, Галатус грубо сорвал когтями повязку Фридлейф Аторэ. Приложив свою длинную лапу к моему окровавленному боку, он расплавил мою кожу (это было очень больно), а потом перемешал ее, словно бы ложкой манную кашу, и приморозил. Там, где раньше у меня была татуировка (морда скалящегося тигра, а под ней два топора), теперь жила клякса спекшихся чернил.
– Вот так, – заключил Галатус, закончив меня врачевать.
– Спасибо! – сказал я, чувствую себя значительно лучше. – Как тебе это удалось? Я думал, что только высшие жрецы Света умеют исцелять раны.
– Свет и Тьма – суть одно – это энергия Вселенной. Как Тьма может губить, так и Свет – огонь есть у обоих. Как Свет может лечить, так и Тьма, потому как всё в Мироздании состоит из одного субстрата, и нет никакой разницы, каким способом латать его дыры. Ограничений никаких нет – все они только в твоей голове, маг.
– Оу…
– Если ты проживешь достаточно долго, то еще многому сможешь научиться, – сказал Галатус, возвращаясь в седло. – Едем.
Больше древний вампир ко мне не обращался, и я, следуя за ним по извилистым, едва различимым тропам, откинул от себя все посторонние мысли и просто смотрел по сторонам. Мрак, как тягучая река, стелился тут промеж допотопных деревьев и заливался в ложбины, делая их непроглядными и наверняка опасными. На пути нам иной раз попадались одинокие жаровни, измаранные сажей или изрисованные страшными рунами, прославляющими Назбраэля, королеву Тьмы Альстад и их сына Аспида–Хаттона. Алтари тоже встречались. Все в красных подтеках и выщербинах, полученных от ударов церемониального оружия, они некогда служили (а может еще, и служат) центрами изуверских ритуалов и жертвоприношений.
Где–то вдалеке хрипло затянули песню полную злобы и подобострастия…
– Наз’Бра–А–Эль Ур–Фарах! Наз’Бра–А–Эль Ур–Фарах! Наз’Бра–А–Эль Ур–Фарах! – кричал безумный голос.
Пронзительный вскрик!... И тишина…
В железной клетке, подвешенной цепями к громадному суку, свесив ноги через ржавые прутья, раскачивался полусгнивший труп. Когда я проезжал мимо него, он вдруг повернул ко мне свою облезлую, проеденную плесенью голову и жутко расхохотался… Он раскачивал свою клетку взад–вперед пока мы не скрылись из вида…Кабалистика… Она тут повсюду… Порой мой взор ловил движения каких–то теней или отсверк магических кристаллов, вмурованных в тумбы или червленые крипты. Могильные плиты без всяких надписей, целые, но чаще расколотые, всеми позабытые и оставленные, немо напоминали мне о скоротечности жизни и тленности всего Бытия…
То тут, то там под безнадежно отсыревшими корягами стали появляться руки покойников, сжимающие неугасимые свечи. Длинные язычки разноцветного пламени трепыхались под дуновением ветра, но никогда не гасли. Вокруг рук сновали многоножки и ползали гигантские тараканы – волшебный свет притягивал их к себе. Длинные белесые черви тоже были здесь. Целыми клубками они ворошились в листве, поджидая удобного случая, чтобы накинуться на какую–нибудь мокрицу, жука, а то и мышь. Ожесточенное сопротивление, бессилие, конец… Время от времени отсеченная рука резко била кулаком вниз и так давила какого–нибудь осклизлого гада…
Когда под копытами наших лошадей земля стала вязкой и приобрела зеленоватый оттенок, Галатус промолвил:
– Приехали.
– Видения Жасмина вели тебя сюда?
– Да.
Из–за перекатанных бугров, поросших колючим дерном и крючковатыми деревьями, виднелись скорбные ряды разрытых могил – Свалка Гиен была совсем рядом. Галатус оставил своего коня и, подойдя к краю пенящегося и дурно пахнущего болота, поманил меня к себе.
– В недрах этих застоялых вод есть то, что Вайнхебер хотел ото всех спрятать.
– Что это?
– Скоро узнаем, – ответил Галатус, отводя лапу с косой вправо, а другую лапу влево. Потом он сказал:
– Яви мне свою тайну!
Болото забурлило и заколыхалось, а свечи в руках покойников вспыхнули ярче яркого. Волшебный воск, опадающий с фитилей, прожигал отрубленные запястья до кости – от этого их белые пальцы с черными ногтями, словно живые существа, крутились и извивались, но свечей не бросали.
С противным чавкающим звуком разделяясь на две водные стены, и так создавая внутри своей волглой толщи подобие прохода, болото вышвырнуло на берег целые охапки прилипших друг к другу кувшинок и рыхлых, громко квакающих жаб с бельмами на глазах. От рождения слепые, эти уродливые жабы, тем не менее, не голодали – множество раздутых покойников, нашедших своё последнее пристанище в смолянистых заторах – были их законной поживой.
На дне озера, состоящего из перегноя водорослей и разлагающихся тварей всех мастей, почти по центру раскинулась шестиконечная каменная звезда. Опутанная толстым слоем нечистот, эта звезда хранила в своей сердцевине зеркальную крышку, через которую сейчас ничего не было видно.
– Как интересно! – воскликнул я, любопытно опуская свой нос к мутному стеклу, почти полностью покрытому тиной. – Наверняка там что–то есть!
Я, разумеется, не собирался трогать зеркальную крышку (нельзя щупать преграды, не убедившись в том, что они безвредны), но Галатус решил иначе и грубо пихнул меня лапой в грязь.
– Неумёныш! Не лезь туда, где тебя ждет смерть! – прожигая меня взглядом фантастических очей, прорычал Галатус.
– Да я и не хотел! – слегка обиженно откликнулся я, вставая на ноги.
– Как же!
Как хорошо, что Рифф не видела (или видела?) того, как сейчас ее архонта швырнули лицом в болотную хлябь! Я бы, конечно, мог поцапаться с Галатусом из–за этого, но душа у меня к этому почему–то не лежала…
Галатус обошел шестиконечную звезду вокруг, а затем, растопырив свои острые когти, медленно произнес:
– Я – Галатус чародей
Повелитель всех дверей
Нет заслонов предо мной
Крышку мне свою открой
Зеркальная заслонка хрустнула и, осыпавшись мелкой крошкой, явила под собой огромный скелет какого–то чудовища. Клыки больше ладони, три пустые глазницы, выпуклый лоб со светящимся иероглифом и рога, как у демона – так выглядел череп этого монстра, который как на подушке, возлежал на обухах двух острейших топоров.
Галатус показал когтем вниз.
– Видишь на его темени эту печатку, смертный?
– Да.
– Она знакома тебе?
– Нет.
– Это вензель Сумеречной магии. Именно он нам и нужен.
– До сегодняшнего дня мне никогда не доводилось слышать о такой Школе волшебства.
– Это не Школа волшебства. Это особая инерция флюидов, сотканная из двух вечно противоборствующих величин. Сумеречная магия – это редчайший изумруд среди россыпи пресловутого кварца, – обронил Галатус, задумчиво рассматривая монструозный череп. – Того мира, где Бенедикт Вайнхебер обучился ей, уже давным–давно нет.
– Чего нам ждать от неё?
Оценивающе посмотрев на меня, Галатус ответил:
– Сражение.
– Как я могу помочь?
– Поможешь (Галатус мотнул головой) тем, что станешь вон там. Стой, смотри и жди. Ты хорошо меня понял?!
– Чего тут не понять.
Я пожал плечами и стал, где меня просили – хочет – пусть сам разбирается, с чем хочет. Мне же проще. Хоть здесь мне не надо быть «капитаном команды».
Все же я вытащил из ножен Альдбриг и наложил на Лик Эбенового Ужаса заряд «Молнии» – нет ну, а вдруг придется защищаться!
Галатус между тем произнёс:
– Сумеречный зверь – пробудись
И за оружие своё берись
Я здесь, чтобы забрать твой секрет
Попробуй же сказать мне – «нет»
Скелет задрожал, а затем поднялся в воздух и, отлетев от Галатуса на несколько футов, стал наращивать на кости мышцы, а на них кожу…
Выставив вперед себя жуткую косу, Галатус замер.
И вот перед ним уже стояло чудище, облекшееся в плоть. Где же я его уже видел?... Голое, не считая набедренной повязки, оно – наполовину белое–наполовину черное и невероятно мускулистое, имело мохнатые ноги, руки с топорами и трехглазую рожу летучей мыши с ушами–кисточками и толстыми рогами. Иероглиф на челе твари блестел то серебром, то мрачным ониксом. Меня осенило – постамент, установленный над Жасмином, и есть Сумеречный зверь!
Галатус такой же ростом, как и Брюм, был почти наголову ниже этой химеры, которая, кстати, на выдохе извергала из себя горячий двухцветный дым.
Пожалуй, что древний вампир прав – нечего мне вмешиваться во всю эту назревающую суету! Постою–ка я, и правда, здесь!…
– Ох, как же хорошо вновь обрести свободу! – сладким, почти утробным голосом, никак не вязавшимся с грозной внешностью, промурлыкал Сумеречный зверь, потягиваясь всем телом, словно кошка.
– Это не более чем грёзы. Ты вечный раб Бенедикта.
– Галатус! Вот и ты! Я благодарен тебе за то, что ты вытащил меня за рамки опостылевшего мне зеркала! Я думал, что это никогда не произойдет, но все же это случилось! Хоть на чуть–чуть, хоть совсем ненадолго – это такое счастье вновь поглядеть на индиговое небо! – отвлекаясь от созерцания луны, воскликнул Сумеречный зверь. – О, да! Я знаю кто ты! Пока ты беспечно изучал Жасмин – я изучал тебя! Родной брат Вальгарда Флейта, друга ненавистного мне Бенедикта Вайнхебера! Еще недавно ты был таким же узником, как и я!
– Разве это так важно? – спросил Галатус.
– Конечно! Ты только что вырвался из королевской тюрьмы и вот уже умрешь! – отозвалось чудище, замахиваясь топорами.
– Зато у меня есть выбор, а у тебя его нет! – уклоняясь от атаки, отозвался Галатус.
– Я должен убить тебя! Ты прав! Будь проклят Бенедикт! Я не могу изменить этого!
Выпады топоров были такими быстрыми, что у меня зарябило в глазах. Вжух! Мимо! Вжух! Мимо! Вжух! Бзц! Коса, приняв своим основанием два лезвия, крутанулась и едва не вспорола черно–белое брюхо. Чудовище оскалило внушительные клыки и вновь набросилось на Галатуса. Со скоростью не доступной для человеческого тела, Сумеречный зверь ударил одним топором сверху вниз, а другим сразу снизу вверх, намереваясь, как ножницами, разрезать своего противника на лоскуты и тряпочки. Однако древний вампир предвосхитил это. Вот он был (телепортация!), а вот он уже за спиной Сумеречного зверя! Коса свистнула, намереваясь лишить чудовище головы, но цапнула лишь воздух. Сумеречный зверь успел нагнуться и так избежал верной гибели. Впрочем… В присядке чудовище развернулось и, получив в морду шар магической дезинтеграции, исчезло…
Я хотел похвалить Галатуса за его скорую победу над громадным монстром и даже сделал шаг по направлению к нему…
– Стой там, где ты стоишь, смертный! – рявкнул древний вампир, пристально оглядывая болотистый грунт вокруг себя.
Вдруг появившись из ниоткуда, Сумеречный зверь ударил Галатуса ногой в живот. Древний вампир отлетел и, копчиком приземлившись на каменную звезду, разломил часть ее фундамента.
– Галату–у–у–ус! – пропел Сумеречный зверь, прыгая вперед.
Чудовище приземлилось, воткнув топоры в землю, а не в Галатуса, которому удалось перекатиться вправо.
– Галату–у–у–ус! – вновь позвал Сумеречный зверь, настигая древнего вампира. – Прошу, не сопротивляйся! Я не стану тебя мучить! Ведь, я не такой, как ты!
Галатус телепортировался, оставив Сумеречного зверя опять ни с чем! Возникнув наверху каменной звезды, древний вампир простер длань вниз. И тут же из дна болота вырвались костяные колья, заключившие чудовище в клетку.
– Вар–а–а–рхг! – взревел Сумеречный зверь, ударом топоров разламывая преграду. – Я ненавижу–у–у–у все узилища! Все и каждое!
– В этом мы с тобой похожи! – согласился Галатус, поочередно парируя косой боевые комбинации Сумеречного зверя.
Чудовище прогнулось, низринуло один топор из–за уха, метя в шею древнего вампира (едва, но нет!), а вторым, успешно заблокировав лезвие косы, рубануло наотмашь. Колдовской щит из черных и алых роз, вставший перед Сумеречным зверем не дал его топору разрубить ребра Галатуса. Щит вздрогнул и пропал, когда чудовище дыхнуло на него дымом изо рта. Древний вампир, совершив акт мгновенного перемещения, показался сбоку от чудовища… Ирреальная коса, исписанная могильными рунами Назбраэля, вскрыла вену на подмышке Сумеречного зверя. В гневе, чудовище выбило топором у Галатуса его косу и, сделав подножку, уложило его на лапотки, а затем прыгнуло и сразу взвыло – древний вампир вновь телепортировался! Однако на этот раз Сумеречный зверь просчитал ситуацию наперед. Как–то почуяв, где окажется Галатус, чудище опять прыгнуло и настигло древнего вампира именно в тот миг, когда он шагнул из кармана–времени. Не отпуская топоров, Сумеречный зверь вдел свои ловкие пальцы в дыры на запястьях Галатуса (подарки от кольев Вальгарда Флейта) и рванул врага на себя. Галатус впервые закричал и упал на колени… Боднув своей рогатой головой в грудь древнего вампира, Сумеречный зверь нанес ему рану, если не смертельную, то, как минимум, серьезнее некуда…
Отшвырнув от себя обмякшего Галатуса, чудовище переливчато, словно ручеек, засмеялось. Слышать это было ужасно…
– Вур–мур–вур–мур–вур!– возликовал Сумеречный зверь, перекрестием топоров отбивая залп посланного в него волшебства (древний вампир еще сопротивлялся…).
Мощным ударом кулака по шлем–маске, чудовище дезориентировало Галатуса и насело на него сверху.
– Мне тебя жаль! Это все Бенедикт и оковы его Жасмина! Лучше бы я сожрал его, а не тебя! Ведь, ты мне ничего плохого не делал! – извинился Сумеречный зверь, явно собираясь ломать Галатусу шею. – Ну, всё!...
Пальцы стиснули подбородок…
Хрзц–ц–ц–ц–ц! – это моя молния, сорвавшаяся с Лика Эбенового Ужаса, врезалась в черепушку Сумеречного зверя.
Развернув опаленную морду ко мне, чудовище поочередно (и весьма недоуменно) моргнуло всеми тремя гетерохромными глазами, а затем… Вот оно сидело на Галатусе, а вот оно, как смерч уже налетело на меня. Выбив из моих рук Альдбриг и Лик Эбенового Ужаса, страшилище раззявило пасть. Я даже опомниться не успел, как все это произошло!
– Кто ты, мой милый друг? – проворковал Сумеречный зверь, хватая меня за шкибот и приподнимая до уровня своих лупоглазых очей.
…Я попытался вырваться из тисков чудовища – и ничего не получилось – Сумеречный зверь обладал невероятной силой!
– Раньше мне не нужно было убивать, мой милый, пришедший с Галатусом друг. Я жил в Бело–Черной Крипте, и дни напролет чертил облачные карты. Вечерами я любил забираться высоко на деревья и глядеть на закатное солнце, тонущее в просторах бескрайнего Серого моря …
…Не опуская на землю, Сумеречный зверь стал меня душить… Иероглиф на его лбу сиял уже, как пожар…
– Мне нравилось заворачиваться в накидки из листочков н’ьхо и танцевать в них до самого рассвета! О, ты бы знал, мой милый друг, как чудесно пахли н’ьхо! Чем–то амбровым! Чем–то прелестным!…
…Я кряхтел и болтал в воздухе ногами, пытаясь разжать хватку чудовища – бесполезно!...
– А потом из–за гор Рассвета явился Бенедикт Вайнхебер! Мой народ был наивен! Мы приняли его в наш Дом, дав ему кров и тепло кровати...
…От недостатка воздуха, я стал терять сознания. Горло жгло обручем рук…
– Бенедикт рассказывал нам о Свете и Тьме, о предназначении всех живых существ, и о богах, о которых мы никогда не слышали. А мы внимали и внимали ему, заворожённо сидя у его колен. Мешая в одной чаше мудрость и хитрость, он не был откровенен с нами. Его план не имел ничего общего с дружбой. Он пришел к нам намеренно и с определенной целью. Дождавшись удобного часа, Бенедикт, как ядовитая змея, укусил нас! И мы не были к этому готовы! Сумеречные звери не ждали подлости от него, потому что не ведали, что это такое, мой милый друг…
… Позади Сумеречного зверя, там, среди миазмов болотного дна, вспыхнули две красные точки…
– Мы не умели драться – мы никогда не делали этого раньше. Бенедикт достал свой меч – Люминглюм – да будет проклят он до конца мира и не пощадил никого кроме меня, – все тем же елейным, но полным боли голосом, поведало мне чудовище. – Но лучше бы он убил меня! Ах, лучше бы так, мой милый друг! Сняв с себя все лживые маски добра, Бенедикт Вайнхебер поволок меня в Апсиду Черно–Белых Тайн. Там, став напротив нашего кристалла Светотени, он достал из кармана малюсенькое зеркальце, а меня швырнул на пол. Это зеркальце – тот самый Жасмин – моя клетка. Жасмин увеличился в размерах и вобрал в себя Суть нашего божественного кристалла, а затем, выпустил ее в Бенедикта! Так вампир похитил всю мощь Сумеречной магии!…
… Меня трясло в конвульсиях, а, между тем, красные точки стремительно приближались…
– Овладев энигмами Дня и Ночи, Бенедикт поставил мне на лоб это тавро (Сумеречный зверь указал на свое чело), и этим безвозвратно разрушил мою волю. Разделив меня на две части, он заповедовал мне стеречь его гнусное зеркало! Одну – мою душу, Бенедикт закинул в Жасмин, а другую – мое тело уволок в Вестмарку (из всех глаз чудовища текли слезы) и спрятал в этом болоте! Он содеял мерзкий ритуал, лишив меня самого себя!...
– Не–е до–о кон–ца…, – прохрипел я из последних сил.
Череп Сумеречного зверя пробила коса. Его руки обмякли, и я мешком упал на землю.
– Я не ошибся, взяв с собой именно тебя, – похвалил меня Галатус, переворачивая чудовище на спину (на древнем вампире не было ни одной царапины). – Сумеречного зверя нельзя было убивать сразу. Надо было дождаться, пока печать Вайнхебера на его лбу напитается Сумеречной силой звезд. Это случилось, и теперь мы пометим себя ей – так Сумеречный зверь не сможет нас уже тронуть.
– Поч…му? – кое–как выдавил из себя я, держась за горло.
– Его разум порабощен чарами Бенедикта, и он делит всех на «свой» и чужой». Имея при себе Сумеречный иероглиф, в Жасмине мы станем для него «своими». (Древний вампир присел на корточки и потянул чудовище за рога) Амалия бы тут все испортила.
– Почему? – как попугай вновь повторил я.
Галатус содрал руну со лба Сумеречного зверя, а потом рассмеялся:
– Потому что она любит убивать сразу!

Глава 20. Черно–Белая Крипта

Вначале Галатус приложил дымящийся иероглиф к себе на ссохшуюся грудь, а затем, закатав рукав моей мантии, ко мне. Сумеречная руна, словно тавро, прижгла мою кожу. Я вскрикнул и вырвал руку из лап древнего вампира.
– На тебе тоже много знаков, – отметил Галатус, глядя на то, как я дую на ожог. – Разных, красивых, странных, корявых.
– Это татуировки.
– Не все из них просто чернильные рисунки, верно? – хмыкнул древний вампир. – На тебе наколоты имена душ, навечно принадлежащих тебе. Короткая жизнь с темным прошлым.
– Да. Так и есть.
– Но сейчас ты и сам почти раб.
– О чем это ты говоришь? – опуская рукав мантии, сказал я в спину Галатуса (он уже шел по направлению к нашим коням, нетерпеливо топчущимся у кромки осушенного болота).
– Твое зелье закончилось, и ты дрожишь, – не оборачиваясь, ответил древний вампир.
– Ты ничего об этом не знаешь!
– Так ли это?
– Так!
– Не глупи, смертный маг. То, что я просидел в темнице уйму лет, никак не повлияло на мою способность чувствовать «течение жизни». Ты отравлен. По твоим венам струится яд. И тебе нужен «напиток».
– Ты это ощутил, когда залечивал мне рану? – нехотя спросил я.
Мы дошли до начала озера и Галатус взмахнул лапами – две стены мутной воды с шумом упали вниз, вновь сокрыв под своей толщей гробницу Сумеречного зверя. Вернув болоту прежнюю форму, древний вампир промолвил:
– Вопрос не в том – «когда?», смертный маг, вопрос в ином – «есть ли выход?».
– Безвыходных положений не бывает, – ответил я, собираясь седлать коня. Однако когти, впившиеся мне в плечо, не позволили мне этого сделать. Я повернул голову – глаза Галатуса, навсегда скрытые под прорезями потускневшей шлем–маски, блестели, как две красные звезды.
– Ты думаешь о «напитке» почти ежеминутно. Мысли о нём – в ударах твоего пульса.
– Что с того? Это только моя забота.
– Призови «его» из Бездны.
– Зачем?
– Я не хочу быть тебе должным, смертный маг.
– Ты у меня ничего не занимал.
– Ты задействовал цепочку событий, которая привела к моему освобождению.
– Стечение обстоятельств и только.
– Если бы ты не повстречал дочку Бенедикта, то Амалия не стала бы лезть в Лившихтмах. Битва между ней и Блюдером непременно бы состоялась, но при иных условиях и на другом поле. Ты же… (Галатус подтянул меня когтями к себе)… натолкнул Амалию на мысль о том, что у Вестмарки есть шанс сохранить своё единство. Сделав Аврору экзархом ночи, Амалия неожиданно вспомнила обо мне – о предателе всех венценосных, чье имя было проклято во веки веков.
– Все так. Амалия Рихтер рассказала, что ты общался с Богами–Идолами. Однако при этом, ты хотел Их обмануть и уничтожить Червонное Капище. Что тебе не нужен был трон Вальгарда Флейта. Что ты вёл свою тонкую игру…
Галатус отпустил моё плечо и оперся на косу.
– Риск во всем этом был, но и возможность раздавить всех буревестников тоже. Мне предстояло совершить тяжелый обряд. Фатальный. Роковой. Катастрофический. Спустившись в глубины замка, я занялся приготовлениями. Желание обдурить Богов–Идолов переполняло меня и я, позабыв обо всем, смешивал магию Тьмы с магией Хаоса. (Галатус провел лапой по древку косы) Измена – слово черное, как сажа. Мой ученик не был глупым, он понимал, что я скорее умру, чем буду вредить Вестмарке. Но он так же понимал, что он сможет получить, если сдаст меня королю. Жадность – слово красное, как кровь. Я был застигнут с поличным – прямо в тот момент, когда чертил символику Хрипохора. Первой через дверь влетела отрубленная голова моего ученика, а следом за ней в комнату ворвался мой взбешенный брат. Вальгард не стал меня слушать, а Бенедикт и Амалия, топтавшиеся позади него, промолчали потому, как зачем вступаться за того, кто тебе «никто». (Галатус расправил плечи) Однако положение вещей поменялось – я стал нужен – и это благодаря тебе. Я тут, и я отберу у Блюдера ковен Порхающей Ночи. После этого Вестмарка воспарит во всем своем могуществе. (Галатус осклабился) Чего бы тебе ни наобещала там Амалия – Флёрштайн будет мой, а значит и принц твоего королевства, сидящий в застенках Порхающей Ночи, тоже мой. (Галатус ткнул в меня пальцем) Но я отдам тебе его, потому что, как я и сказал, я тебе должен.
– План, что надо. Договорились.
– За свою свободу я заплачу тебе не только принцем, но и тем, что тебе сейчас так необходимо. Напитком.
– Ты достанешь его мне?
– Нет, но я дам тебе время «сделать это самому», – сказал Галатус, прислоняясь плечом к валуну. – Ты в самом центре Вестмарки, смертный маг. Посреди жестокой войны и подлых ударов. Здесь всё и вся желает тебе смерти, и каждая минута может стать для тебя последней. Чтобы не упасть в могилу, ты вынужден жаться к подолу Амалии Рихтер и Авроры Вайнхебер. Ты всегда находишься в их обществе – куда они – туда и ты. Это логично, будь я теплокровным, я бы и сам так поступал. (Галатус поймал лапой мотылька) И всё–таки экзархам ночи нет дела до твоих личных нужд. Вестмарка – это все, что их волнует.
– Не только.
– Думаешь, Амалия не знает о твоем пристрастии? Знает и ей смешно. Она гонит тебя от сражения к сражению. Почти без сна и без всякой еды. Ты наивный неоперёныш тешащий ее самолюбие подобострастными вздохами и ахами. Ее забавляют твои ужимки и твои страдания, ну а больше всего то, что тебе никак не удается вызвать демона из Бездны.
– Зачем ты так говоришь?
– Чтобы ты перестал дурить и слепо всему верить, – ответил Галатус, выпуская мотылька.
– Тогда зачем мне верить тебе?
– Хватит пустых вопросов, смертный маг. Приступай к ритуалу. Я пригляжу, чтобы тебе никто не помешал.
Сказав это, древний вампир и отступил в темноту и так скрылся из вида.
Грубоватый тон Галатуса меня не смутил – за ним, быть может, он замаскировал свое желание мне помочь, как советом, так и делом. Поэтому я поджал губы и молча кивнул. Пригласить Сал–Вазара на «посиделки» мне хотелось уже не первый день, и потому предложение древнего вампира пришлось как нельзя кстати. Не то чтобы я был шибко рад тому, что Галатус станет закулисным свидетелем моего диалога с Сал–Вазаром, однако, пока я нахожусь в Вестмарке, лучшего момента для встречи с нечестивым может и не предвидеться.
Расчерчивая Круг Призыва, я старался откинуть от себя все посторонние мысли. Это сделать было нелегко, но необходимо. Раз, два, три… Есть только ты, Калеб, и ритуал, ты и ритуал… Сосредоточенно обводя линии камушком, я накладывал на Круг Призыва «Защиту от Зла» – думы о Урахе, Царстве Небесном и всепобеждающей силе Света. Прежде, чем Сал–Вазар сможет выйти из Круга Призыва и сразиться со мной (надеюсь, что этого не произойдет), ему придется представить себе то, как Бездна превращается в цветущий сад, а самого себя вообразить жрецом Света, который служит молельню во славу всего самого доброго, одухотворённого и прекрасного. Он, конечно, в состоянии это сделать, но подобные миражи доставят ему вполне реальную муку. И чем больше я напитаю «Защиту от Зла» элегиями Света, тем тяжелее для нечестивого будет их перебороть в самом себе.
А я все водил и водил камушком по сыроватой почве. Концентрация – основа основ любого магического церемониала. И сейчас, погружаясь в ее течение, я будто бы впал в транс…. Есть только ты, Калеб, и ритуал, ты и ритуал… Все плыло перед глазами… Зажатые в руках мертвецов свечи плодили колдовские тени. Луна серебрила истрескавшиеся стволы скрюченных деревьев. Скорбно кричала, где–то вдали сойка. Волшебные очи древнего вампира то появлялись, то исчезали во тьме – они следили за мной. Ветер трепал листву, принося со Свалки Гиен песчинки костяной муки. Квакали слепые жабы, а белесые черви молча душили своих жертв…
У каждого края Круга Призыва я стал чертить «Слово–Боль» – иероглиф Тьмы, несущий в себе только одну цель – влить кувшин агонии в того, кто станет ему врагом. Длинная дуга и обмотка, а над ней еще обмотка и завиток – «Аль–Ро» – удушение. Овал с колючими завитушками и выпуклой звездой – «Хар–Нгха» – язва мозга. Три прямые линии, три косые и три перпендикулярные, а в их центре изгиб – «Нэ–Рэх» – истощение. Клетка из девяти квадратов и елочка огня в ней – «Навех–Золь» – чистая боль. Вогнутые линии, соприкасающиеся сторонами, и молния по окантовке – «Афа–Нэд» – разрывание внутренностей. Перекрестие в центре трех перекрестий, а под ними прямоугольник – «Мцэ–Хе» – иссечение.  Шесть магических «Слов» Назбраэля улеглись на каждый угол моего пентакля. Если Сал–Вазару взбредет в голову безобразничать и пытаться чинить мне вред, то ручаюсь – каждое из шести «Слов» он запомнит на о–о–о–очень долго.
Вроде бы все подготовил…
Я осмотрелся. Светало. Над болотом поплыло легкое покрывало тумана. Лучики солнца, кое–как пробившись через смолянистые ветки деревьев и их жухлую листву, запрыгали по земле, пугая многоножек и тараканов. Скрываясь от ненавистного дневного света, насекомые зарывались в суглинок или прятались за каменные тесы.
Одним солнце дарит – страх, а другим – надежду. Я же где–то между ними.
Я сотворил заклинание «Молнии» и перенес его на Лик Эбенового Ужаса. По злодейскому черепу поползли электрические паутинки – посох был готов выстрелить. Хорошо, не будем томить судьбу ожиданием. Я простер руку вперед и мрачно проговорил:
– Средь черной ночи и огня
Ты–ы–ы, Сал–Ваза–а–ар, услышь меня–я–я 
Из Бездны вихрем поднимись
Предстань пред мною и склонись!
Внутри Круга Призыва заплясали янтарные искорки. Их становилось все больше и больше и спустя несколько секунд они стали пламенем, которое поглотило всё чрево лиходейского пентакля. И в этом огне, ярком и очень интенсивном, сама по себе возникла высокая фигура…
Я был готов к тому, что Сал–Вазар сразу проверит мой Круг Призыва на прочность. И так и случилось. Две горящие ладони уперлись в «Защиту от Зла» и, будто бы вцепившись в ее наволочку ногтями, сорвали вниз! Такого поворота событий я не ожидал! Как нечестивому удалось одним махом лишить мой Круг Призыва его главной эгиды?!...
«Аль–Ро», а за ним еще пять «Слов» вспыхнули неземным светом. Раздался короткий вскрик и огонь, словно бы преобразившись в жидкую магму, залил стенки Круга Призыва мутным потоком. Я выпустил заклинание «Молнии» и оно, неожиданно отпружинив от невидимой преграды, едва не угодило в меня!
Вдруг пламя потухло, и я увидел Сал–Вазара одетого в изумительную мантию, расшитую золотым жемчугом. На его ухоженных пальцах застряли крупные перстни с драгоценными камнями и печатками. А на поясе, под вереницей разноцветных пузырьков, втиснутых в специальные углубления, у Сал–Вазара висел ятаган, засунутый в бархатистые черные ножны.
«Защита от Зла», которую я наложил на Круг Призыва, никуда не исчезла. Она целая и невредимая (без всяких обрывов энергетических линий) единым щитом окутывала пентакль своей силой. Неужели мне показалось то, что Сал–Вазар смог стянуть ее с моей волшбы? Нет, точно нет! Ведь я видел, каждое «Слово–Боль» в действии! А как тогда получилось так, что «Защита от Зла» вновь воспарила над Кругом Призыва?...
– С каждой новой встречей твой вид становится все более и более жалким, Калеб Шаттибраль, – усмехнулся Сал–Вазар, отбрасывая длинные желто–красные волосы за плечи. Каким–то образом его молодое лицо, обращенное ко мне, выражало сразу две черты – крайнее отвращение и некий интерес. – Скоро собираешься умирать?
– Я – как получится, а ты…
– Прикуси–ка свой язык, червяк! – возвысил голос нечестивый.  – Ты – ничто! И не тебе «тыкать» на великого Сал–Вазара! Управителя всех алхимиков Гавани Кровавых Звезд!
– … а ты, если еще хоть раз посмеешь перебить меня, будешь лишен такого удовольствия, как смерть, – пообещал я, опять заряжая посох «Молнией». 
– Жизнь смертных – это мгновение, – поведал Сал–Вазар, вплотную приближаясь к «Защите от Зла». – Ты знаешь, куда ты попадешь, когда истечет твой земной срок?
– Это никому не ведомо.
– В Мир Тьмы.
– Быть может. И что с того?
–  А думаешь, там тебе кто–нибудь подарит такое «удовольствие, как смерть»? Нет. Тебя будут пытать, снова и снова. А ты будешь все жить и жить, и молить всех богов, чтобы они дали тебе умереть. Но этого не произойдет. Безумие – станет вожделением, но и оно не посетит тебя.
– Всегда мечтал сохранить ясность сознания.
– Зато к тебе приду я, – утвердил Сал–Вазар, хищно скалясь. – И тогда все твои самые ужасные кошмары станут реальностью!
Белесые пальцы тронули оболочку «Защиты от Зла». И!… Поворот магии на сто восемьдесят градусов – моя оборона Света, воздвигнутая от Сал–Вазара, обернулась Тьмой и ополчилась на меня! В моем сознании заплясали жуткие сцены насилия и жестокости! Я окаменел…
Вжух!
Перед моим взором предстал фрагмент того, как в погреб капает кровь. Только что убили моих родителей и я – маленький мальчик прячусь, плачу и боюсь… Половицы сверху скрипят… Убьют ли меня тоже?...
Вжух!
Лайли Серебряная Часовщица срывается с горы и падает в стылые воды Ледяных Топей. Она кричит, кричит, кричит и эхо ее голоса, отражающееся от скал, рвет мою душу на тысячи лоскутов…
Вжух!
Таурус Красный Палач накладывает на Эмилию «Проклятие Старости». Ее глаза полны отчаяния и ночью она попробует совершить самоубийство…
Вжух!
Энигма – башня моего приемного отца Квиля Лофирндваля растворяется в воздухе… Как теперь быть? Куда мне дальше идти? Я не знаю этой жизни. Кто позаботится теперь обо мне? Мне же так мало лет...
Нет! Это моя «Защита от Зла», а не Сал–Вазара! Ему не победить меня моим же оружием!
Я стиснул зубы и волей, словно кулаком, выдавил из разума последнюю картину несчастья. Сразу за этим я представил себе то, как в Бездну сходит Урах…Нечестивый вздрогнул, но на попятную не пошел. Я же не стал медлить и пошел в атаку вновь. В моих мыслях Даратанаэль метнул Копье Света в Назбраэля и сокрушил Его…
Нечестивый зарычал…
Я силился перебороть Сал–Вазара, а тот пытался это сделать со мной. Его пальцы неустанно мяли мою «Защиту от Зла». Он как–то настроился на нее и теперь видоизменял структуру ее колдовства.
А если Сал–Вазар одержит надо мной верх? Спасут ли меня «Слова» Назбраэля, лежащие на концах пентакля? Удержат ли они его?...
Вжух!
Видение Гамбуса. В моих руках Путаница и из нее выходит дым. Сизый и едкий – он становится Укулукулуном. Король всех пауков всех Вселенных пришел, чтобы вонзить в меня свой изуверский меч Губитель Живых и Мертвых…
– Я знаю, зачем ты меня позвал, Калеб Шаттибраль! – брезгливо произнес Сал–Вазар.
Он все больше окутывал меня паралитическим страхом, корень которого тянулся из моих воспоминаний об Укулукулуне.
– Бодрос! О, этот Бодрос! Не можешь уже без него, а? Так и тянешься к нему!
– Я.. я…
– Ползай и умоляй!
– Не…т.
Вжух!
Меня захлестнуло новой волной отчаяния. Сомнамбулические грезы наяву… Испытание. Укулукулун стоял напротив меня. Нам был уготован Экдизис Войны. Мне точно конец…
– Еще чуть–чуть и я сдеру с тебя кожу! – пообещал Сал–Вазар, делая дыру в «Защите от Зла».
Внезапно среди густых зарослей блеснули два красных глаза. И сразу я почувствовал то, как до меня доходят эманации странного заклинания. Чик, чик, чик – маленькие невидимые ножницы начали резать довлеющие надо мной лицедейства Сал–Вазара. Я будто бы проснулся ото сна!
– Сними пробу со своих мечтаний! – крикнул я, раскрепощая потенциал «Хар–Нгха».
«Слово–Боль» моментально вцепилось в Сал–Вазара. Он схватился за рогатую голову и дико заорал – язва мозга, прободающая череп быстрорастущими опухолями, штука немилосердная. Потом он упал на колени и случайно коснулся «Защиты от Зла», которую я уже полностью вернул под свой контроль. Резко, словно бы обжёгшись, отдернув бледную ладонь от Круга Призыва, нечестивый продолжил вопить.
– Еще или пока достаточно? – осведомился я, угасив сияющее «Слово–Боль».
Сал–Вазар поднялся с колен и, достав с пояса пузырек, скинул с него пробку.
– Теперь твоя очередь, ничтожный смертный! – процедил нечестивый, начиная выливать жидкость на землю. – Я буду лить Бодрос, пока ты не повторишь сейчас то, что проделал со мной!
Глядя на то, как бесценный напиток впитывается в болотную глину, я похолодел.
– Стой!
– Что такое? Тебе страшно? – расхохотался Сал–Вазар, не прекращая опустошать свой пузырек. – Ты решил, что умнее меня?! Да?! А может у тебя появилась сила воли?! А? Тогда докажи мне это! Позволь Бодросу уйти в землю до последней капли! А затем, животное … (нечестивый вытащил ятаган)… сразись со мной лицом к лицу!
– Погоди!
– Трусишь бороться с великим Сал–Вазаром? Козявка! Никто другого от тебя и не ждал! Тогда причини себе боль сам, и будем в расчете!
Шантаж Сал–Вазара заставил меня врасплох. Мои мысли метались между тем, чтобы дать нечестивому то, что он от меня хочет… и тем, чтобы усилить ему те ощущения, что он только что перенес.
Нет! Нельзя показывать Сал–Вазару то, что он нащупал нерв, которым можно мной управлять! Если пойду на унижение хотя бы раз, то все последующие призывы хозяином положения будет уже нечестивый!
– Я желаю слышать твои крики! Ну же! Где они? – продолжал издеваться Сал–Вазар, переворачивая пузырек вверх дном, так, чтобы Бодрос лился вниз самой большой струей.
– Болтай да не забалтывайся, – проговорил я, ткнув посохом на «Аль–Ро».
Обронив пузырек, нечестивый схватился за горло.
– Куда же делся твой голос? Погоди. Мне кажется, что ты проглотил свой язык. Это так?
«Слово–Боль», проснувшись ото сна, стало душить Сал–Вазара словно удавкой. Он хрипел и корчился, а я все ждал и ждал, пока он почти не обмяк. Тогда я унял пытку и «Аль–Ро», раскрасневшееся от терзаний своей жертвы, стало сразу блекнуть.
– Ты прав, что Бодрос мне нужен. Но тебе лучше бы не злить меня, потому что ничего хорошего из этого не выйдет.
Сал–Вазар медленно встал и смерил меня взглядом огненных глаз.
– Твой Бодрос вытек. Мне не о чем больше говорить с тобой, примитивное создание.
– У тебя есть с собой еще!
– Нет, – безучастно отозвался Сал–Вазар, отворачиваясь от меня. – И я больше его не принесу.
– Врешь!
– Могу врать, а могу и не врать, – проговорил нечестивый, отрешенно рассматривая руки покойников со свечами.
Переведя глаза обратно на меня, нечестивый подцепил пальцами пузырек, валяющийся у его ног. Потом он закрутил его крышкой и потряс.
– Внутри него еще что–то есть, – уведомил меня Сал–Вазар и гадко заулыбался. – На что ты готов пойти, чтобы получить остатки Бодроса?
– Ты даже себе не представляешь! – змеей прошипел я, недвусмысленно накаляя Лик Эбенового Ужаса.
– Я могу терпеть боль и не умру от нее тут, – не переставая улыбаться, проговорил нечестивый. – Попробуй попросить меня иначе, неразумная ты тварь, или сегодня ты точно останешься без Бодроса.
– Куда ты клонишь? – делая вид, что мне все равно, осведомился я.
– Заключим новую сделку.
– Что ты хочешь на этот раз?
– За парочку капелек Бодроса, я с тебя много не возьму, – туманно отозвался Сал–Вазар, внимательно обегая меня взором. – Как на счет твоей души?
– Нет.
– Конечно же нет, как ты можешь отдать то, что и так тебе не принадлежит, – хохотнул нечестивый, заправляя большие пальцы за пояс. – Тогда давай снова три вещи. За каждую каплю по одной.
– Не шибко ли ты много просишь за три капельки?! – рассердился я.
Сал–Вазар вновь откупорил крышку мензурки и, глядя прямо на меня, вытряхнул ее содержимое себе на ладонь.
– Научись ценить то, что ты можешь потерять…, – отчеканил нечестивый, медленно растирая Бодрос между пальцев.
– Ах ты гад! – взбеленился я, намереваясь при помощи «Слов» зажарить Сал–Вазара, как речного окуня.
– …иначе, в один момент, ты потеряешь себя, – закончил нечестивый, сбросив в глину новый пузырек.
– Бодрос! – не сдержавшись, крикнул я.
– У меня было два сосуда для тебя. Теперь один. И в этом, Калеб Шаттибраль, виноват только ты сам.
Сал–Вазар наступил пяткой на пузырек, вдавив его так в рыхлую почву.
– Три вещи, и он твой.
– Какие?!
Нечестивый кивнул на мою сумку.
– Я вижу, что у тебя есть книги. Покажи мне их.
Не отрывая глаз от Сал–Вазара, я расстегнул на сумке застежку и вытащил из нее Пророчество Полного Круга – тот самый фолиант, что Грешем подобрал в спальне Вильгельма Темного. Я положил его на пенек, а сверху умастил дневник Гугодуна, который мне подарил Догораг, за избавление клана Караз от мятежника с прозвищем Кувалда. И грустно, и занятно тут то, что Кувалда приходился Догорагу внебрачным сыном. Сразу после рождения младенца глава клана Караз решил избавиться от него и выкинул в снег у рубежей Железных Гор. Но Кувалда выжил и только благодаря мне и моим друзьям не взыскал с отца кровавый долг.
– У тебя есть еще одна книга, – сказал Сал–Вазар, заметив, что я прикрыл сумку ладонью.
– Она тебе не достанется.
– Зачем тебе хранить то, что не может восполнить твои силы?
– Это не твоего ума дело.
– Жизнь тебя ничему не учит? – хохотнул Сал–Вазар, проворачивая пятку по пузырьку. – Если ты будешь и дальше упрямиться, то я раздавлю бутылку. Тогда, чтобы насытиться, тебе придется упасть на корячки и высасывать свой вожделенный Бодрос прямо из земли. Хочешь так? Лично меня это позабавит.
– Смотри, как бы со смеху не лопнул, – проворчал я, вновь залезая в сумку рукой.
На дневник Гугодуна легли Первоначала – таинственный и невероятно интересный метафизический труд, посвященный строению Вселенной и Вседержителям. Первоначала написал некто по имени Индиговый Духовидец, а нашел я их в Гамбусе, в опочивальне Нолда Темного почти сразу после того, как Таурус Красный Палач был уничтожен аватаром Ураха. Отдавать Первоначала я очень–очень не хотел.
– Подходит, – сказал Сал–Вазар, оглядев неказистую обложку Первоначал. – Меняю три твои книги на Бодрос.
– Куда же ты их потом денешь?
– Опусы из других Миров и Планов всегда найдут своих ценителей в Бездне, – пожал плечами нечестивый. – Их можно продать или обменять, или дать как взятку. Вариаций много. Пусть твой мышиный разум это не беспокоит.
– Мышь – тут ты, и будем считать, что… мы договорились, – буркнул я.
– Принимается, – усмехнулся Сал–Вазар. – Как и прежде, по правилам «Призыва» установленным всемогущим Богом Тьмы, я не смею тебя обманывать. В перепачканном пузырьке под моей пяткой – точно Бодрос. (Нечестивый плюнул себе под ноги) Но тебе, ведь, все равно насколько он грязный, верно? Будь он сокрыт в горе нечистот, ты бы его и оттуда достал!
– Заткнись!
–  Ха–ха! Что? Правда глаза режет? Ты – бесхребетный раб! Такой же жалкий и никчёмный, как и весь твой человеческий род! – рассмеялся Сал–Вазар, отирая подошву о пробку пузырька. – Давай сюда книги и можешь начинать слизывать с горлышка пепел от моих сапог!
– Я тебе этого не забуду! – пообещал я, левитацией перенося книги за сферу «Защиты от Зла».
Сал–Вазар подхватил книги подмышку и потряс перед собой ятаганом.
– Так чего же ты медлишь, опарыш? Припоминай сейчас!
– Сам напросился! – злобно ответил я, а затем скороговоркой произнес:
– Падай в Бездну, провались
В пути по камням прокатись
Сломай все ребра и рога
Не уцелеет пусть нога
 (Отвешивая мне самые жуткие проклятья, Сал–Вазар стал обесцвечиваться и таять)
Как повелю – так и случится
И боль к тебе уже стучится
Побитый, немощный, дурной
Вернись таким к себе домой!
Весь скособоченный от ярости, Сал–Вазар исчез из Круга Призыва. Я же медленно вдохнул и выдохнул, а потом утер пот с висков. Могло быть все и хуже…
– Этот демон из Бездны не так прост, как кажется, – сказал Галатус, выходя из тени.
– Ты помог мне перебороть его …Я… Я почувствовал это. Спасибо, – промолвил я, подбирая мензурку с Бодросом.
– Ты пользуешься одними и теми же приемами, как я понимаю, – обронил Галатус, склоняясь над моим пентаклем.
– Они эффективны.
Лапа древнего вампира тронула «Нэ–Рэх» и перешла к «Хар–Нгха» и дальше к «Навех–Золь».
– Я следил за ним. За его реакцией и колебанием энергии. Твои руны и «Щит Света» ему не преграда. Ко всему этому он уже подобрал ключ. Раньше. Встречу назад. Или две встречи назад. Демон мог выйти сразу, но не сделал этого.
– Почему ты так думаешь? – удивился я.
Галатус выпрямился в полный рост и, глядя на меня сверху вниз, проговорил:
– Ты нужен ему так же, как и он тебе.
– Я не понимаю.
– Не жди от меня пояснений, смертный маг. Я лишь сказал то, что увидел.
– Хорошо, – отозвался я, протирая мензурку полой мантии. – Я приму это к сведению.
– Поехали. Нас ждет Жасмин.
Галатус взобрался на коня и я, сделав большой глоток Бодроса (какое наслаждение!), последовал его примеру.
При солнечном свете обратная дорога показалась мне короткой и даже не зловещей. Заунывные песнопения, ранее доносящиеся откуда–то из чащи, смолкли, а истертые надгробия и окровавленные алтари, виднеющиеся за сплетением веток, как и приколоченные к деревьям мертвецы, понуро глядящие нам вслед, не вызывали у меня учащенного сердцебиения. И дело тут было не только в том, что солнце снизошло поглядеть на кущи Вестмарки – Бодрос – он, живительный и рьяный, тек по моим венам ручьями оптимизма и экзальтации! Радость переполняла меня! Я чувствовал себя молодцевато и свежо! О–о–о Бодро–о–о–с! Божественная амброзия! Услада для моего тела и духа!
Я пришпорил коня. Быстрее! Быстрее! Вперед! Вперед! Вон уже и бастионы Лившихтмаха!
Пронесшись через арку ворот и миновав клубок мощеных улиц, я и Галатус выехали на Аллею Назбраэля. Чудесный, старый парк, наполненный чародейскими зеркалами, втравленными в остовы гигантских деревьев, был битком забит вампирами. Венценосные Чистой Крови, облаченные в броню с клеймом шипастой розы и гадюки, ждали указаний своего экзарха.
В центре парка возвышалась статуя Сумеречного зверя (ранее принятого мною за Назбраэля), а в его каменном чреве блестел Жасмин. Амалия Рихтер с гвардейцами Ночного Дозора и Аврора Вайнхебер стояли возле него и о чем–то говорили. Неподалеку от них с хмурым видом застыла Фридлейф Аторэ, а подле нее отрешенно топтался Малыш Брюм. Галатус взмахнул лапой и наши кони, еще скакавшие по направлению к Жасмину, засеребрились и…телепортировались. Я словно бы распался на части и моментально собрался вновь.
Нечто подобное я испытал, летя на Фарганорфе в Гамбус. Тогда древний дракон, открыв червоточину в иной мир, буквально превратил меня в поток энергии. Приятного в этом было мало. Кстати, дриада Нифиль попросившая вернуть ей Красный Камень, проигранный в карты огру Брубору, расплатилась со мной и моими друзьями чем–то тоже очень похожим на телепортацию. Ее Лучезарные Скорлупки, нырнувшие в горячий источник, всего за секунду переправили меня, Серэнити, Эмилию, Грешема, Снурфа и Мурчика в провинцию Хильд. Прекрасная Нифиль назвала меня «красивоносым магом»! Я помню это!
Как бы там ни было, сейчас мой конь выпрыгнул из пустоты, едва не задев копытами Амалию Рихтер.
– Тпру! – крикнул я, натягивая поводья.
– Надеюсь, что столь эффектное появление означает то, что вы привезли с собой «успех», – фыркнула Амалия Рихтер, отступая от моего разгоряченного коня.
– Простите меня, миледи!
– Калеб! – воскликнула Фридлейф Аторэ.
– Старший вороний брат!
– Вот и ты! – обегая меня сиреневыми глазами, выдохнула Аврора Вайнхебер.
– Я!
– Все так, Амалия! – спрыгивая вниз, подтвердил Галатус. – Очень скоро Блюдер Рови отдаст мне ковен Порхающей Ночи! Аврора сможет отомстить, а ты унять свою вечную жажду интриг!
– Мы все ему припомним, – качнула головой Амалия Рихтер. – Но сперва вам нужен отдых.
– У меня было время отдохнуть в темнице брата! – рассмеялся древний вампир. – А твоему магу сон и еда еще долго не понадобятся!
– Ты, что? Раздобыл еще Бодроса? – напустилась на меня Фридлейф Аторэ, сразу разгадав, о чем говорит Галатус.
– Подвернулся случай.
– Да когда хоть ты успел!
– Между делом.
– Отойдем, – сказала Аврора Вайнхебер. Взяв мой локоть, она потянула меня в сторону.
– Позже будете разговаривать! – рыкнул Галатус. – Жасмин!...
– Обождет несколько минут! – оборвала его Аврора, недвусмысленно показав острые зубы.
– Чего вы разорались?! – гаркнул Малыш Брюм, широко расставляя ноги.
– Оскал точь–в–точь такой же, как у папочки! – хохотнул Галатус, салютуя свой жуткой косой. – Как скажешь, чистокровная!
– Именно так, – отозвалась Аврора Вайнхебер, уводя меня к одинокой лавочке.
– Погодите, пожалуйста, – донеслась до меня просьба Амалии Рихтер, обращенная к Фридлейф и Брюму. – Она его не съест.
Махнув воительнице луны перчаткой, мол, все в порядке, я спросил:
– О чем ты хотела поговорить со мной, Аврора?
– О тебе.
– Обо мне?
– Да, о тебе, – тихо повторила Аврора Вайнхебер, кладя руку на мое плечо. – Ты мне доверяешь?
– Да, конечно, – кивнул я. – Твой Звездопад уже сто раз спасал мою жизнь.
– Я рада, что ты это осознаешь.
Аврора Вайнхебер склонила головку набок и серьезно сказала:
– Я беспокоюсь за тебя.
– Ты про Жасмин? У меня и Галатуса есть защита от Сумер…
– Нет, не Жасмин. Бодрос, – перебила меня Аврора Вайнхебер. – Последний раз мы не договорили с тобой о нем.
– Я слушаю, – с напряжением в голосе, отозвался я.
– Он убивает тебя. Медленно, но верно. Он яд, а не панацея.
– Я понимаю его опасность. Но пока отказаться от него не могу.
– Ты сам себе это внушил.
– Быть может.
– Я не хочу потерять тебя мой… дорогой друг, – проговорила Аврора, сжимая мое плечо пальцами. – Не заставляй меня идти на крайние меры.
– Спасибо, но я сам разберусь со своей проблемой.
– Ошибаешься. Если бы ты мог, то ты бы уже разобрался.
– Аврора, мы можем оставить эту тему?
– Нет.
Я вздохнул:
– Я понимаю, что ты, как и все остальные, желаешь мне добра. Правда, понимаю. Но давай хотя бы перенесем этот разговор на потом? Нам надо проучить Блюдера и освободить принца Фабиана. Ну не до Бодроса мне сейчас.
Аврора Вайнхебер взяла мою ладонь в свою.
– Пообещай мне, что ты откажешься от него, как только Блюдер Рови перестанет дышать.
– Чего бы мне того не стоило! – прикладывая руку к сердцу, облегченно выдохнул я.
Фух! А то мне стало уже казаться, что вампир собирается силой отобрать у меня мой Бодрос! Да не за какие коврижки я с ним не расстанусь! Ни завтра! Ни послезавтра! Ну э–э–э? Пока все не уладится!
Аврора Вайнхебер щелкнула затвором Звездопада, после чего, как–то по–особому смотря на меня из–под пышных ресниц, мягко проговорила:
– Я чувствую, что ты мне врешь. Не делай так больше, потому что я всегда узнаю об этом.
– Не совсем то, чтобы я…
– Я же тебе сейчас не солгу. Если ты не порвешь с Бодросом, то я, ради твоего же блага, посажу тебя на цепь, и не отпущу с нее, пока ты вновь не станешь тем, кем ты был.
– А ты знаешь, кем я был?
Аврора улыбнулась кончиками губ.
– Мы вместе узнаем это. Ты – заново. А я – впервые.
– Договор, – скрепил я. Чуть помедлив, я добавил: – Мне кажется, что ты…
– Что я? – спросила Аврора, когда я замолчал. Подавшись вперед, она с нажимом сказала: – Продолжай!
– Что ты и я…
– Что мы?!
– Уже стали…
– Кем?!
– Что мы с тобой стали отличными друзьями! Ты заботишься обо мне так же, как Эмилия! Я очень ценю это! Спасибо тебе большое!
– Эми–и–и–или–и–я, – как–то странно протянула Аврора Вайнхебер, откидываясь спиной на лавочку. – Ну, конечно, Эмилия. Ростом с меня. С большими зелеными глазами похожими на изумруды и длинными каштановыми волосами. Она всегда привлекает к себе внимание мужчин. Такая–то эта Эмилия просто загляденье.
– Как удивительно точно ты запомнила то, как я тебе ее описал!
– Она тебе нравится. Вот и запомнила. И Бертрану твоему она тоже нравится. Но только он ее любит, а ты нет.
– Это ты так думаешь.
– Потому что ты не можешь разобраться в своих чувствах. А Бертран давно уже все для себя решил.
– Он – да. Но я не говорил, что не люблю ее.
– Как подругу – любишь, а как девушку – нет. Это страсть и она, как нахлынула, так и отойдет.
– Почему ты так уверена в этом?
– Любовь – это не про эмоции, Калеб. Любовь – это про действия. Если бы ты действительно любил Эмилию, то ты, наплевав на все сейчас, был бы рядом с ней. Искал бы для нее лекарство от безобразной проказы. (Аврора пододвинулась ко мне поближе) Но ты тут. И я тоже тут. Мы вместе спасаем мир. Ты – свой, а я – свой. И мы сближаемся в этом. (Аврора показала рукой вдаль) А Эмилия, где–то там. У нее своя дорога, которую, возможно, она не первый месяц уже делит с Бертраном.
– Если честно, то я не знаю, что тебе на это сказать.
– Говорить ничего не надо. Надо чувствовать. Твоя Вселенная, наконец, дала тебе шанс… да и не только тебе, и Эмилии тоже, осознать кто вы друг для друга. Вселенная позволила вам выбирать. И вы оба сделали свой выбор.
– Меня ведет долг перед королевством.
– Что такое долг, когда твой любимый человек попал в беду? Пустое слово. Ты же грезишь лишь о Бодросе.
Я, было, открыл рот, чтобы резко ответить Авроре, но осекся. В чем–то она была права…
– Мне нужно время, чтобы переварить в себе это.
– Как и всегда, – улыбнулась Аврора Вайнхебер. Смотря на то, как Галатус читает какие–то заклинания у Жасмина, вампир сменила тему: – Когда ты войдешь в него – будь осторожен. Помимо Сумеречного зверя отец мог припасти в нем и другие сюрпризы.
– Есть предположения, какие?
– Нет. Я и о Сумеречном звере то не знала, – с некой обидой в голосе, отозвалась Аврора Вайнхебер. – Но теперь я экзарх ночи и постепенно все тайны отца станут мне открыты.
– Аврора.
– Да?
Я тепло поглядел на вампира.
– Ты особенная. И я ручаюсь, у тебя все получится.
Аврора придвинулась еще ближе и обняла меня, а затем сказала мне в самое ухо:
– И у тебя.
Отстранившись от меня, Аврора встала и потянула меня за руку.
– Пойдем. Время пришло.
Когда мы приблизились к Жасмину, Галатус сказал:
– Ты готов, смертный маг?
– Да.
– Калеб!
– Что, Фридлейф?
Воительница луны покосилось на гигантское зеркало. Его лавандовое стекло, бугристое и пузырчатое, будто бы всасывало в себя солнечный свет. По всему полотну зеркала, то там, то тут, пробегали цветные всполохи. Синий, розовый, сизый, коричневый, голубой, золотистый, красный, фиолетовый – калейдоскоп красок никогда не повторялся. И только рама зеркала – переплетенье грызущихся обсидиановых змей – была черной, как смоль.
– Возвращайся.
– Если что, оставь себе все мое!
– Тоже мне шутник нашелся! – закатывая глаза, воскликнула Фридлейф Аторэ. – У тебя же ничего нет!
– Эй! – рассмеялся я. – Шутка на шутку! И моя шутка бита твоей!
– У тебя научилась! – подмигнула Фридлейф. – А если без каламбуров, то давай, не заставляй меня нервничать!
– Нервы не купишь! – провозгласил Малыш Брюм, вздымая Колотушку над головой. – Так говорит мой отец Аска, братья!
– Твой отец – мудрый человек, – улыбнулась Амалия Рихтер.
– Мудрость в простоте! А простота в мудрости!
– Это тоже твой отец сказал?
Загипнотизированный Малыш Брюм, закачал лысой головой. Потом он ударил кулаком по щиту и гаркнул:
– Да сгинет Тьма и да воцариться Свет!
От такого жуткого клича все находящиеся рядом вампиры злобно зашипели.
– Такой сильный и такой преданный, – прокомментировала Амалия Рихтер, разглядывая Малыша Брюма. – Уже не первый раз ловлю себя на мысли, что я бы не прочь иметь себе такого воина, как он.
– Ты погляди на него, Амалия! Подари ты ему поцелуй вечности, так он все равно так и будет славить Ураха! Таких ничего не исправит! – фыркнул Галатус. Повернувшись ко мне, он сказал: – Пора начинать, смертный маг, иди и стань сюда. Как только велю – шагай вслед за мной. Ты все понял?
– Да.
Я встал рядом с Галатусом прямо напротив Жасмина. Древний вампир простер свою лапу и сразу же все зеркало будто бы вскипело. Его ранее твердая вертикаль заколыхалась волнами света. Галатус вытянулся в полный рост и монотонно заговорил:
– Свет. Сумерки. Ночь. Тьма.
Алмаз. Топаз. Агат. Сурьма.
Жизнь. Здоровье. Болезнь. Смерть.
Начало. Дорога. Конец. Круговерть.
Знание в силе и сила внутри
Дверь мне свою ты, Жасмин, отвори
Лавандовый цвет Жасмина стал полностью черным. А Галатус все продолжал:
– Тьма. Ночь. Сумерки. Свет.
Тюльпан. Шалфей. Пион. Огнецвет.
Закат. Сонливость. Бодрость. Рассвет.
Забвение. Скука. Поиск. Ответ.
. Сила – снаружи, познанье – внутри
Засов мне свой, Жасмин, отопри!
Вся чернота на Жасмине вдруг подменилась чистым белым цветом.
Радость. Грусть. Веселье. Горе.
Песок. Вода. Пустыня. Море.
Охота. Прятки. Слежка. Тени.
Глаза. Суставы. Мозг. Колени.
То Хаос, то Порядок правит
Кулак мой зеркало продавит!
Белый цвет Жасмина разбавился хаотичными цветными пятнами, и тогда Галатус торжественно воспел:
Жасми–и–и–ин!  Жасми–и–и–ин!
Ты обхитрить меня пытался
Но я сквозь лживости промчался
Все ширмы сорваны теперь
И побежден был мною Зверь
По праву силы – я взыщу
И долг себе я возмещу!
(Галатус экзальтированно затряс косой)
Врата велю тебе раскрыть
Нутро свое тебе не скрыть!
Жасмин засеребрился, а потом полностью обесцветился. Его поверхность стала похожа на прозрачную колодезную воду – по ту сторону зеркала проглядывался Иной мир…
– Пошли, – обронил, Галатус, первым заходя Жасмин.
Кивнув притихшим друзьям и вампирам, я последовал за опальным братом Вальгарда Флейта. Когда я проходил через зеркальную поволоку, то ощутил, как вскипает моя кожа! Ее будто бы облили ушатом кипятка! Я вскрикнул…  Но никаких ожогов мне не досталось.
Мы стояли на высоком холме среди чудесно пахнущих деревьев. Позади нас был Жасмин, а впереди, под сенью гор, возвышался странный черно–белый замок. В самом низу его кладку облизывало пенящееся море.
– Вот, оно, как – промолвил Галатус, всматриваясь в стройные ряды башен. – Бело–Черная Крипта с неистребимым Сумеречным зверем.
Древний вампир подцепил когтем рукав моей мантии – руна, содранная на болоте с монстра, ярко горела на моей руке.
– Все так же сияет.
– Буду надеется, что она меня защитит.
– Надейся.
Галатус потопал по направлению к замку, и мне пришлось идти за ним.
– Что впереди? С чем нам придется иметь дело?
– Ты тут впервые? – спросил Галатус, повернув ко мне свою гротескную шлем–маску.
– Очевидно же, что да.
– Я тоже! Поэтому не лопочи глупых вопросов!
– Глупых вопросов не бывает! Бывают сварливые вампиры! – огрызнулся я.
– Еще и не таким сварливым станешь, когда просидишь на железном стуле несколько тысяч лет!
– Ты не ответил!
– Откуда мне знать, смертный маг, что там в этой Бело–Черной Крипте!
– Ты же предполагаешь, что–то?
– Кое–что, – уклончиво проворчал Галатус, при каждом шаге опираясь на косу, как на трость.
– Кое, что «что»? – прицепился я.
– Будь ты моим учеником, я бы может и не попал бы в сети своего брата. И все буревестники уже были бы истреблены.
– Почему?
– Потому что прибил бы тебя раньше, чем ты бы меня сдал! Ты очень настырный!
– Тогда зачем тебе я, если я так тебя раздражаю?
– Понадобишься.
– Для чего?
– Если я буду прав, то ты поможешь мне в одном деле.
Мы дошли до ворот Черно–Белой Крипты. Покрытые мистическими барельефами и разнообразными мигающими рунами, они бесшумно раскрылись перед нами. Из–за колонны выглянула морда Сумеречного зверя. Чудовище захлопало тремя глазами и, уличив на нас отметины Бенедикта, вновь скрылось за выщербленный камень.
– Работает, – довольно отметил Галатус, направляясь к проходу в замок. – Зверь не считает нас врагами.
– А могло быть иначе?
– Разумеется, что да! В мире, в котором ты живешь, вообще все возможно!
Галатуса обладал классическим характером мастистого волшебника – он был высокомерным, колючим и замкнутым. И надо думать, что заточение в подземной темнице (тут я с ним соглашусь) только усилило эти черты. Короче, черствый пряничек – как говорит Эмилия.
– Философия ничем не хуже прочих.
– Философия! – фыркнул Галатус. – Это слово придумали глупцы для того, чтобы объяснять им всё и сразу! Выкинь его из своей головы! Слышишь? Оно паразит всего целенаправленного и четкого. Запомни! Путь мага – это строгий логический расчет, где каждый новый уровень мощи увязан на знаниях и практике! Те маги, что витают в облаках и пользуются абстрактными понятиями, развить свой талант никогда не смогут и дальше функций подмастерья – принеси да подай – никогда не уйдут!
– Если откинуть тут дебаты по философии, то я и сам часто говорю своему ученику, что только труд сделает из него настоящего волшебника.
Галатус остановился и посмотрел на меня. Лица я его, конечно же, не видел, но ручаюсь, что сейчас он был шокирован.
– У тебя есть ученик?!
– Есть. И даже два, кстати. Один уже кое–что умеет – он вампир, а второй еще даже не садился за парту – то мальчишка.
– Вампир? И чему ты его учишь?
– Левитации. Метать огни и молнии. Дышать под водой. Призывать «Шарики Света». Всему понемногу.
Галатус ткнул в меня когтем.
– Почему же ты здесь, а он нет?
– Иногда обстоятельства разделяют людей. Так бывает, что не все зависит только от нас.
– Это точно, – заходя в Черно–Белую Крипту, согласился Галатус.
Внутри стародавний замок был окутан волшебством и тайной. По истрескавшемуся потолку и вдоль каменных стен кружи эфемерные светлячки. Их магическое сияние рождало причудливые тени – большие и маленькие, вытянутые и косые – они струились по полу, залазили за отвороты тяжелых штор и заливались в темные углы. Кое–где горели неугасимые факелы, вставленные в стенные скобы. Вокруг каждого из них роилось очень много светлячков – пламя притягивало их. Выглядело это фантастически, как будто живой шар света колыхался под дуновением невидимого ветра. Идя чуть позади Галатуса, я провел руку сквозь рой светлячков. На моей ладони остались малюсенькие искорки, которые вскоре потухли…
Истлевшие ковры вели нас все дальше и дальше, вглубь Черно–Белой Крипты. Пройдя вереницу залов, уставленных громоздкой мебелью занятного толка, мы стали подниматься по лестнице вверх. Много–много веков никто не тревожил тут спокойствие пыли…И все же… Я чувствовал, что мы здесь не одни. Что за нами кто–то крадется и не оставляет следов…
– Сумеречный зверь …
– Да, – оборвал Галатус, повернув ко мне шлем–маску. – Он рядом, и он наблюдает. Это его владения.
Заметив, как я собираюсь сотворить заклинание, древний вампир назидательно добавил:
– Ты меня плохо слушал? В Черно–Белой Крипте Сумеречный зверь неуязвим. По крайней мере, для твоих жалких чар. Убери их. Они могут лишь спровоцировать его напасть на нас.
– Ладно, – скептически буркнул я, гася Лик Эбенового Ужаса.
Мы взошли на этаж и отправились по коридору вперед. На пути нам попадались комнаты. Некоторые из них были закрыты, а другие открыты. Галатус на них внимания не обращал, а я куда получалось – туда заглядывал. В одной комнате стояло множество тонконогих сосудов. Они были высокие и широкие в середине, а держали их специальные подставки из поблекшего металла. Что же в них содержится? Масло? Фимиамы? Смола? Белила? Что? В другой комнате вокруг пьедестала с единственным ключом возлежали сундуки, обитые пластинами серебра и хрома. Нет сомнений, если вставишь ключ не в тот сундук – жди беды. В третьей комнате я увидел разнообразные алхимические приборы, склянки с порошками и растворами – все они были черного и белого цвета. Зола? Мел? Костяная мука? Сера? Соль? Ртуть? Вот бы понять, что они такое! В седьмой комнате находились шкафы, уставленные сотнями, а то и тысячами книг в обложках из вулканического стекла и белой глины (для сохранности, надо думать). Только невероятным усилием воли я заставил себя пройти мимо этого сокровища мистерий и всеми забытых знаний! Ух, как бы я хотел полистать эти книжульки! Хотя бы пару часиков! Какая печаль, что у меня нет на это времени!
– Догово–о–о–ор! Догово–о–о–ор! Догово–о–о–ор! – раздался ирреальный голос. Он прокатился по всему замку и смолк.
– Что это?!
– Может отголосок какой–то давней магии, – прокряхтел Галатус, убирая со шлем–маски прилипшую паутинку.
– Догово–о–о–ор! Догово–о–о–ор! Догово–о–о–ор! – вновь послышался все тот же голос.
– Не нравится мне это, – проворчал я.
– Ты тут не для того, чтобы тебе тут что–то нравилось, смертный маг!
– Правда? А то я думал иначе.
– Пф–ф! Как смешно!
Когда мы преодолели еще одну лестницу, то оказались перед входом своеобразного лабиринта со стрелочками на полу. Стрелочки пульсировали сероватым светом и предлагали избрать дорогу – налево, прямо или направо. В стесанных проемах, уводящих в сердцевину Черно–Белой Крипты, росли минеральные друзы.
– Догово–о–о–ор! Догово–о–о–ор! Догово–о–о–ор! На–а–а–ш–ш–ш–ш с то–о–об–ой!
Галатус поводил головой туда–сюда и махнул лапой направо. А почему не налево? Хотя выбор не хуже прочих. Осторожно ступая за древним вампиром, я глядел то на стрелочки (чтобы не дай Вселенная на них не встать, а то мало ли!), то на стены, обметанные минеральными отложениями. Сейчас меня беспокоило сразу несколько вещей; Кто периодически кричит «Договор» и какой, этот «кто», вкладывает в него смысл? Что затевает Сумеречный зверь, явно преследующий нас? И что не договаривает Галатус? Он точно что–то знает о Черно–Белой Крипте и не хочет мне об этом рассказать! Для чего я ему тут?...
Видимо Галатус избрал верное направление, потому что лабиринт вдруг расширился, и подменился большой овальной залой. Что мне сразу бросилось в глаза? Да много что! Посредине залы было нечто наподобие обелиска, из навершия которого торчал здоровенный кристалл, одновременно источающий из себя хмарь ночи и свет дня. Флюиды его разнотипной магии перемешивались и волнами нисходили к полу, где оседали блестящей крошкой. Дальше – интереснее! Обелиск с кристаллом располагался в импровизированном кругу невысоких постаментов (их было штук двенадцать), на которых возлежали кости и черепа Сумеречных зверей (я сразу догадался, что это они!). И только один постамент был пустой.
Когда Галатус сделал шаг вперед, то постаменты вспыхнули бело–черным пламенем, а потом резко потухли. Теперь в буферах света над своими костями парили призраки Сумеречных зверей.
– Договор! – потребовал самый большой Сумеречный зверь, глядя точно на Галатуса.
– Как я и обещал, – произнёс древний вампир, взмахивая длинной лапой.
И вот я стоял рядом с Галатусом, и вот я телепортировался на незанятый постамент! Я попытался спрыгнуть с него, но тут же ударился носом о световой буфер!
– Что происходит! – в бешенстве заорал я, пытаясь сотворить хоть какое–нибудь заклинание. – Выпусти меня отсюда!
– Некогда в Апсиде Черно–Белых Тайн Бенедикт Вайнхебер сотворил страшный обряд, – печально поведал мне полупрозрачный Сумеречный зверь. – Он убил нас и заставил наши души вечно служить ему. Отдавать ему свою энергию, перетекающую в нас из Светотени – великой святыни Черно–Белого народа. Но сейчас нашему заточению настанет конец. Твоя смерть, человек, замкнет цепочку душ и у нас хватит сил вырваться из западни Бенедикта.
– Я категорически против этого! – крикнул я, ударяя посохом по буферу света (заслон был непробиваем!).
– Сумеречные звери и я решили помочь друг другу, – подходя ко мне, промолвил Галатус. – Я привожу им сущность и освобождаю их из рабства Вайнхебера, а они за это своей Светотенью преобразуют Жасмин и другие зеркала в порталы. И дают мне ими управлять. (Галатус хмыкнул) Я обещал тебе, что принц твоего королевства будет спасен. Обещание я сдержу. Когда голова Блюдера будет насажена на пику – принц отправиться к себе домой. Ты же… вынужденно расстаешься с жизнью. Но воспринимай это, как свой долг перед… самим собой, если угодно.
– Мне не угодно!
Сумеречные звери затянули монотонную песню. И под ее аккомпанемент из Светотени к их душам потянулись щупальца магических нитей… Ко мне такая нить тоже направилась…
– Поздно, смертный маг! Смирись! Звери уже запустили необратимый процесс энергетического обмена! Жасмин вот–вот отойдет под мой контроль! – экзальтированно вскидывая свою косу вверх, воскликнул древний вампир.
– Да плевать мне на твой Жасмин!
– Тебе будет не больно!
И тут произошло следующее!...
В проеме показался тот самый Сумеречный зверь, с которым Галатус и я (чуть–чуть) сражались на болоте. Он был очень высоким, мускулистым и страшным. С его клыков капала слюна, а когти жутко загибались серпом. Галатус, хоть и был повернут к входу спиной, однако как–то сразу почувствовал присутствие чудища. Древний вампир приложил свою лапу к руне на груди (к той самой что обожгла и меня после победы над Сумеречным зверем) и что–то быстро произнёс. И прежде, чем меня коснулась вплотную подобравшаяся нить Светотени, я телепортировался на место Сумеречного зверя, а он в свою очередь воплотился там, где только что был я – на постаменте! Его тотчас обхватила щупальца Светотени, и он окаменел, лишившись дара речи и способности двигаться.
– Я знал, что этот дурень явится сюда, посмотреть, что же тут происходит!
– Ты не ведаешь, что творишь! – испуганно взвыл призрак Сумеречного зверя.
– Ба! А ты ждал того, что я умерщвлю своего помощника в угоду вашей затеи? Он мне еще пригодится, а вот вы – нет!
– Если цепочка душ замкнется на нашем собрате, черпающем силу из Жасмина, то Светотень не выдержит напора энергии! Она треснет, и ее красота навечно покинет сей мир!
– Что с того? Вы же станете свободными! – хохотнул Галатус, предусмотрительно отпихнув меня лапой в сторону (я хотел его проткнуть Альдбригом!).
– Но не так!
– И совсем мертвыми! Хе– хе!
– Ты обманул нас!
– Как же так? Вначале доверились одному вампиру, а потом другому и оба оказались лжецы! Жизнь ничему вас не научила!
– Нельзя допустить того, чтобы погибла наша святыня! Прекрати ритуал! – взмолился Сумеречный зверь. – Есть другой способ, которым можно превратить Жасмин в портал!
Я кое–как поднялся на ноги. Первое, что мне пришло на ум – это попытаться вновь цапнуть Галатуса мечом. Я был взбешен тем, что он воспользовался мной, как приманкой! Почему нельзя было предупредить меня о таком маневре заранее! Почему мы не обговорили все детали до того, как всё так закрутилось! Впрочем, бешенство сошло с меня так же скоро, как и нахлынуло. Я осознавал то, что я не за что бы ни доверился Галатусу и не полез бы на постамент по своей воле! Поэтому… Я опустил Альдбриг вниз. Видимо иначе было нельзя. Но все равно это подло!
– Мне чхать на вашу Светотень, потому что подчинить ее в обход чар Бенедикта уже невозможно! – оповестил Галатус, наблюдая за тем как души Сумеречных зверей стали вливаться в обелиск.
– Ты изверг! Я проклинаю тебя! – в отчаянии крикнул призрак Сумеречного зверя, почти полностью поглощенный Светотенью.
– Да сколько угодно раз! Главное, что ты и твои глупые собратья исполнили свою часть сделки!
Все Сумеречные звери, включая и душу того, что подменил меня на постаменте, растворились в Светотени. Обелиск нестерпимо засветился, а затем… бубух!... взорвался тысячами осколков! Нет сомнений, что они прошили бы меня насквозь, если бы в последний миг Галатус не украл бы нас обоих каким–то магическим щитом. Гигантский фонтан черно–белой энергии вырвался из остова разбитого кристалла. Древний вампир гулко расхохотался и колдовскими пасами сформировал из его потока мерцающую глобулу, которую потом поманил к себе. Фонтан почти сразу иссяк, а его бушующая энергия будто бы отвердела и превратилась в нечто напоминающее слюду. Однако глобула, которую Галатус выцепил из фонтана, своей формы не утеряла. Она долетела до древнего вампира и по мановению его лапы полностью вошла в косу. Страшное оружие озарил внеземной свет, и я отчетливо увидел, как на его лезвии проступили два слова – «Поэзия Вечности». Так статься называется эта коса.
– Знаешь, почему я не забрал всю мощь этого места? – спросил меня Галатус, поковыляв к выходу.
– Тот, кто не умеет себя ограничивать, все равно в чем, неизменно погибает.
– Точно. Если бы я попробовал присвоить себе весь потенциал Светотени, то я бы, просто разорвался бы на куски. Никогда нельзя позволять жадности затмевать разум. (Древний вампир покарябал когтем в клыках) Идем, закончим то, что начали.
– Сумеречный зверь мог не прийти в Апсиду Черно–Белых Тайн. И тогда ты бы не остановился. Верно? Ты дал бы Светотени сглодать меня.
Мне показалось, что Галатуса позабавило то, с какой интонацией я это сказал. Он развернул ко мне шлем–маску, а потом произнёс:
– Когда соберешь выставлять мне счет за свои эмоциональные травмы, не забудь поблагодарить меня за хороший урок, который ты сейчас получил. Я снова повторю тебе – никому не верь в этом мире. Иначе когда–нибудь Костлявая тебя поймает.
– Как понимаю, история взята из жизни? Доверчивость учителя обошлась ему слишком дорого. Король схватил его за измену и кинул в темницу. А всему виной – ученик. Такие–то мудрые уроки ты ему подавал тоже?
– Моим учеником был мой сын. С тех пор я уже никому не верю.
Сказав это, Галатус пошел вперед и больше на меня не оглядывался.

Глава 21. Битва с Рубиновой Тьмой

Выйдя из Черно–Белой Крипты, мы направились к Жасмину. Кода мы приблизились к нему, Галатус легонько коснулся косой его змеиной рамы. И тут же из Поэзии Вечности, хранившей в себе мощь Светотени, на зеркало перебралась глобула света. Она быстро поползла по раме, а потом жирной кляксой перетекла на бугристую поверхность Жасмина, закрутилась и растворилась внутри него. Древний вампир стал внимательно всматриваться в непроглядную ширь зеркала и что– то сосредоточено твердить на непонятном мне языке. По Жасмину пробежали волны энергии, после чего, почти сразу, успокоились. Тогда Галатус задумчиво пробормотал, как бы сам себе:
– Оно признает меня своим хозяином, да, но не до конца… Я чувствую в нем что– то еще…
– Что?
Древний вампир оторвался от своих размышлений и вперил в меня взгляд светящихся глазниц.
– Сейчас мне стало понятно, что Жасмин это куда большее, чем я предполагал изначально. Это зеркало – дверь, ведущая в бесконечное количество миров. Плотно закрытая, но прозрачная дверь. Вайнхебер очень долго владел Жасмином. Вначале он научился манипулировать его миражами, а потом нашел вход в Черно– Белую Крипту. Разделавшись с Сумеречными зверями и забрав себе энергию их душ, Бенедикт остановился. (Галатус перевел взор на горы) И правильно сделал. Благоразумие – венец мудрости.
– К чему ты клонишь?
Древний вампир махнул лапой, словно бы отгонял муху, а затем промолвил:
– Ты всё равно никогда не сможешь воспользоваться Жасмином, поэтому ради разнообразия отвечу тебе так. Я всегда догадывался о том, что зеркало, как– то может взаимодействовать с другими реальностями, то есть не только показывать их картины, но и создавать мост туда– обратно. Поэтому, после того как я, наконец, выбрался из заточения, меня и посетила идея преобразить его в портал. Для нашей нужды. (Галатус поводил шлем– маской из стороны в сторону) Происхождение Жасмина туманно и как зеркало попало в руки Бенедикта никому досконально не известно. Однако то, что он был крайне осторожен в обращении с ним, много, о чем говорит.
– Мост туда– обратно, – протянул я, почесав нос. – Туда, например, не только в Черно–Белую Крипту, но и в Бездну?
– Заслон Ураха не позволит Жасмину открыть прямые врата в страну Мертвых. А вот, куда– то близко с этим местом – вполне возможно.
– Получается, что Бенедикт, найдя путь сюда, по сути, в иной Мир, знал об этой особенности Жасмина.
– Он был куда умнее тебя. Так что да, знал, – отозвался Галатус, опираясь на Поэзию Вечности. – То, что я сейчас собираюсь устроить – переход из Лившихтмаха в Зинат Альфадах, как мне теперь ясно видно – для Жасмина не составило бы и так никакого труда. Черно–Белая Крипта – оказалась лишь единственной точкой из мириад точек, углубленных в Жасмине. Она совсем не одна… совсем. К особенной замочной скважине, нужен такой же особенный ключ…
– Так значит, что мы зря лезли в обитель Сумеречных зверей? – насупился я.
 Древний вампир презрительно скривил синюшные губы.
–  Нет, конечно, смертный маг. Чары Вайнхебера, исходящие из Светотени, не позволили бы нам перепрыгнуть в Зинат Альфадах! Светотень надо было как– то обязательно дестабилизировать!
– Не надо так кричать! Я тебя хорошо слышу!
– А что ты задаешь вопросы с очевидными ответами?
– Из тебя льется столько желчи, что я все больше и больше убеждаюсь в том, что мы зря тебя откапали!
– Как будто бы ты там в этом что– то решал, – усмехнулся Галатус. – Все! Хватит пустой болтовни!
Древний вампир вытянул лапы в плечах. Из его ладоней заструился свет, который окутал Жасмин. Когда световая поволока унялась, зеркало уже стало прозрачным и в его глади стали видны расплывчатые силуэты вампиров. Галатус шагнул вперед, и я поспешил последовать его примеру. А то вдруг тут еще останусь! И снова при перемещении из одного мира в другой меня будто бы обдало кипятком, и я даже почти вскрикнул, но все же сдержался.
Вроде, когда мы с Галатусом покидали Лившихтмах, стоял день, а сейчас… ночь.
– Как успехи? – пробежав по нам взглядом, сразу же спросила Амалия Рихтер. Она явно нервничала, что было ей не свойственно.
– Зинат Альфадах скоро встретит своего нового правителя! – со смехом отозвался Галатус. – Дайте мне час, а потом можете двигать ковены через мои порталы!
– Разве нас не было так долго, что солнце уже успело сесть? – озадаченно спросил я.
– Нет, темнота пришла из–за холма. Из Зинат Альфадаха. Это козни Блюдера Рови, – проговорила Фридлейф Аторэ, обворачивая себя плащом.
– Это плохой знак, – как бы нехотя подчеркнула Амалия Рихтер. – Как бы мы не опоздали…Если кровь Фабиана смешается с кровью Магнуса, то его стазис лопнет. И последствия будут ужасающими.
– Блюдер очень удивиться, испуская свой дух от моего кинжала! Его чары нам не помеха, а туман внезапности! – воинственно провозгласила Аврора Вайнхебер. – Уже совсем скоро я отомщу за своего отца!
– Стазис Магнуса и его запредельная сила. Да–а–а–а, это нечто невероятное, – протянул Галатус, словно бы смакуя каждое слово. Он сказал это тихо, так чтобы не слышали воины ковенов, топтавшиеся позади своих экзархов. – Секрет для троих. А сейчас тайна открылась и мне, и смертным, и Авроре… Как все изменчиво. Жалеешь, Амалия, что пришлось сознаваться в своем позоре? Аспид–Хаттон…ты, Вальгард, Бенедикт…Магнус. Только по вашей вине принц Тьмы может нас погубить. Только ваша жадность до божественного могущества поставила весь наш вид под угрозу.
– Я уже давно ни о чем не жалею. И если ты продолжишь и дальше развивать эту тему, то на стул Вальгарда ты сядешь уже не целым, а по частям, – рыкнула Амалия Рихтер, кладя руку на Гротвург. – Я тебя вытащила не для того, чтобы ты мне тут читал нотации.
Древний вампир деланно приложил лапу к своей груди.
– Я сделаю все от меня зависящее.
– Где отворятся твои порталы?
– Точные локации мы сможем выбрать вместе, когда я свяжу Смотровые площадки с Жасмином и собой.
– Хорошо, – немного поостыв, согласилась Амалия Рихтер.
Она кивнула мне и занялась последним обходом своих немногочисленных войск. Аврора Вайнхебер, Фридлейф Аторэ и Малыш Брюм приблизились ко мне.
– Ты цел? – спросила меня Аврора Вайнхебер.
Вампир стала крутить меня вокруг себя, чтобы удостовериться в том, что я не получил никакой травмы.
– Да, со мной все в порядке!
– Что было внутри? – осведомилась Фридлейф Аторэ.
– Если вкратце то – море, горы, удивительный двухцветный замок, порабощённые души и несколько гадкая фортель Галатуса.
– Гадов надо давить! Я помогу тебе в этом старший вороний брат! Я могу! Колотушкой!
– Что он сделал? – нахмурилась Аврора Вайнхебер.
Искоса глядя на Галатуса, отошедшего от нас вместе с Амалией Рихтер, я сказал:
– Я не хочу ябедничать, но метод, которым Галатус вознамерился достичь цели, имел два варианта на выбор. Первый стоил бы жизни мне, а второй прибрал бы жизнь у Сумеречного зверя. Это я уже потом узнал об этом. По итогу.
– Вороний брат! – ткнул в меня пальцем Малыш Брюм.
– Все верно. Я тут. Галатус в последний момент обменял жизнь Сумеречного зверя на мощь магического кристалла. Его, а не мою.
– Как благородно, – фыркнула Фридлейф Аторэ.
– Но все могло быть иначе.
– Я уверена, что если бы было надо, то он бы тебя предал.
– Без всяких сомнений, – вздохнул я, опускаясь на лавочку. – Но давайте не будем об этом.
– Мы продолжим позже, – утвердила Аврора Вайнхебер. – Раз ты не ранен, то я пойду. Бой с Рубиновой Тьмой близко и сейчас мне надо вернуться к своему ковену.
– Да, конечно! Спасибо, что уделила мне внимание!
– Я уделила тебе его мало, мой друг. Но когда сегодняшний день завершится нашей победой, ты получишь то, что не дополучил, – проворковала Аврора Вайнхебер.
Пригладив мне воротничок мантии, вампир пошла навстречу к графу Брендону и Сильване. Воительница луны проводила ее презрительным взглядом.
– Тоже мне вертихвостка.
– Что такое вертихвостка? – отрешенно спросил Малыш Брюм.
Он умастился рядом со мной – щит с изображением крепости и орла у ноги, молот под рукой. Его глаза, заворачивающиеся спиралями гипноза, бездумно пялились на скульптуру зловещего существа. Будь он в себе, а не под чарами, то ручаюсь, что Колотушка бы уже раздробила эту фигуру Тьмы на тысячи осколков.
– Это… это образное выражение…
– Образное, – повторил Малыш Брюм, хлопнув в ладоши. – Образы в храмах. Святые, помощники. Нарисованы на стенах. Их много. Все разукрашены. Самый разукрашенный Главный Отец Урах. А отца Аски там нет. Почему?
– Твой отец Аска заслужил себе место на стенах. Да и ты тоже. Вы сражались с демонами у Тысячелетнего Грома за своего Бога. И победили, – промолвил я, наблюдая за тем, как Галатус обходит зеркала на Аллее Назбраэля (Он касался их лапой и зеркала становились матово–черными)
– За нашего Бога!
– Значит и ты должен быть на фресках храмов, а, Фиалковый рыцарь? – хмыкнула Фридлейф.
– Да, быть героем только в Тумиль’Инламэ как–то уж очень мало, – улыбнулся я. – В родном королевстве тоже нужно прославиться.
– Это не про тебя, – покачала головой воительница луны. – Меня не проведешь. Тебе почести не нужны.
– Ты успела меня узнать уже слишком хорошо, – потерев подбородок, вздохнул я. – Я бы с радостью все вернул на круги своя. Открутил бы время вспять. Понимаешь? Я сидел бы у себя в Шато. Читал бы книги, забирался бы на башню Заката. Бродил бы со Снурфом по Веселым Поганкам и собирал бы растения и грибы, а по вечерам бы ужинал в столовой с Птикалем и Катубом, а потом бы крепко спал. Но… все изменило королевское письмо.
– Если бы не королевское письмо, то ты бы не отправился в Великий Лес и мой народ и дальше был бы скован проклятием Захваша, – тихо сказала Фридлейф Аторэ. – Твоя судьба переплетена с судьбой мира. Хочешь ты того или нет.
– Слова красивые, а дорога тяжелая. Через несколько часов мы либо заберем Фабиана…
– Фабиан! – зычно крикнул Малыш Брюм. – Будет третий отец!
– … либо порастем былью.
– Отец Урах! Отец Аска! Отец Фабиан!
– Что такое память? – спросила Фридлейф, вынимая из ножен Филириниль.
– А? – не понял я.
Поднеся оливковое лезвие к глазам, эльфийка сказала:
– Быль и не быль. В конце концов, всё сливается воедино и, как кружево, образует единый узор. Легия был героем и в наших королевствах его чтят за воинские подвиги. Я же вспоминаю его просто как отца.
– Я тоже часто… думаю о своем отце.
– Вот видишь. Если у нас сегодня ничего не получится, и мы сложим тут головы – нас все равно будут помнить. Такими, какими мы были. Живыми. Со своими характерами и привычками. (Фридлейф засунула Филириниль обратно в ножны) Люгли будет скучать по мне и брат тоже. В их мыслях я всегда буду рядом с ними, в движении, в радости и в ярких красках. Если смерти суждено вынести мне приговор – я не боюсь. Вот к чему я. И ты не бойся, Фиалковый рыцарь. Те, кому ты помог от чистого сердца, навеки обессмертили тебя в своей памяти. В Тумиль’Инламэ, под сенью древа Ураха, ты будешь бродить, пока в мире не погаснет свет. Твоя Вселенная, о которой ты так часто говоришь, сама Она не даст тебе пропасть.
– Но Аспид–Хаттон может все перечеркнуть.
– Это здесь. Для всего телесного. А душа принадлежит лишь тебе, и она никогда ничего не забудет. Душа будет вечно нести в себе груз памяти о том, что было, и о том, к чему всё пришло.
– Это замечательная элегия жизни и смерти! Я восхищен!
– Сознание и мышление есть у каждого, – промолвила Фридлейф Аторэ, нежно кладя руку на шлем Малыша Брюма. – И у каждого есть своя внутренняя красота. 
– Ну, почти у всех, – усмехнулся Утиний, выходя из–за разлапистого клена. Его худощавая персона, облаченная в кожаный доспех, в темени почти сливалась с корой дерева. – У Блюдера Рови и его антропомантов нет ничего общего с какой–то там красотой и уж тем более с мышлением. Они ядовитые змеи и их надо раздавить каблуком.
– Странно, но я не хочу сейчас тебе возражать, – отозвалась Фридлейф Аторэ.
– Я рад, что госпожа ведет за собой весь ковен Ночного Дозора, чтобы стереть их с лица земли.
– Весь ковен? – удивился я. – Я вижу тут только рыцарей, что пришли к нам на помощь у развалин замка.
– Пока да. Однако как я понял, госпожа хочет забрать всех из Мендергольфа. Когда Галатус соорудит порталы весь гарнизон города вместе с леди Каей Меретил перейдет сюда. Кулак Ночного Дозора сожмется полностью. А потом нанесет свой сокрушительный удар по жрецам. (Утиний засунул прутик в зубастый рот) Их в Зинат Альфадахе, что червей под трупом. Побоище будет страшным. Многие погибнут, и наши тоже.
– А ты сам, как? Намерен выжить? – спросил я.
– Если повезет, то да, а если нет, то горевать мне уже не придётся, – хмыкнул Утиний. – Госпожа приказывает, и я повинуюсь. Другого не дано.
– Говоришь так, как будто бы ты ее личная вещь, – скривила губы Фридлейф Аторэ.
– Все мы кому–то принадлежим, эльфийка, – отозвался Утиний, насмешливо смерив Фридлейф взглядом. – Ваш здоровенный глупый друг – божеству солнечных зайчиков, ты – фруктовому дереву, растущему, где–то там, в стране единорогов, а маг – своим мечтам и страданиям.
– Ну, а ты? – улыбнулся я.
– Как сказать. Моя история чем–то банальна.
– Поведай нам ее, пока есть время.
– Это произошло в самом начале «Войны Пик». Знаешь такую?
– А как же! Хрипохор против Соединенного Королевства! Легендарная битва полная отваги, крови и ярости!
– Я был там. (Утиний будто бы ушел в себя) Шёл поливенный дождь. Стена дождя, почти ничего не видно. Именно в этот момент буревестники атаковали Клейменд. Солдаты Карака вместе с паладинами тогда первыми приняли на себя удар этих тварей…
– Ты был паладином? – изумилась Фридлейф Аторэ.
– Нет. Святоша из меня никакой. Я был обычным рубакой под началом у жирного коменданта крепости. Мы называли его Свиным Папочкой. Хотите знать почему?
– Давай пока вернемся к Войне Пик, – попросил я.
– Ладно, слушайте. Мы бились день и ночь, а потом еще день и еще ночь, и еще, и еще. Инициатива переходила из рук в руки. То мы их, то они нас… В один момент, когда мы уже почти обратили живорезов в бегство, я отвлекся и пропустил камень в шлем. Его метнула безволосая обезьяна. Я потерял сознание и свалился за стену. Наверное, я бы сломал себе шею, если бы не угодил в лапищи той твари. Меня и еще нескольких солдат, живорезы потащили в Великий Лес. (Вампир выплюнул прутик изо рта) По дороге обратно во чрево чащи, они сжирали кого–нибудь из нас, пока не остался только я. А когда дошла очередь и до меня, то вдруг послышался стук копыт. И на поляну вылетела Амалия Рихтер с рыцарями Смерти. Обезьян перебили, а меня поставили перед ней на колени. Силы уходили из меня, я умирал. Она спросила, хочу ли я жить. Я ответил, что да. Тогда она склонилась надо мной и сказала, что обращение будет трудным. Мне… я ничего не почувствовал, а вновь, как провалился во тьму. Когда я очнулся, она была рядом со мной. У кровати. Она сказала – это Арт Паури и отныне – он твой Дом.
– Значит, ты думаешь, что Амалия Рихтер тебя спасла, а не прокляла на веки вечные? – сощурилась Фридлейф Аторэ.
– Семьи у меня никогда не было. Отца с матерью прибрала лихорадка, когда я еще в ползунках ходил. И потому всем и всегда было на меня чхать с высокой колокольни. Беспризорник в юности и потерянная душа в зрелости. Я скитался по жизни и работал, кем придется; на пшеничных полях, на мельнице и в каменоломне. Был наемником знатных господ и солдатом Свиного Папочки. И нигде я не чувствовал себя, как дома. (Утиний дернул щекой) Тут я обрел то, чего у меня никогда не было – семью. Госпожа не такая, как другие правители ночи. Она сурова, да, но справедлива, и ковен Ночного Дозора предан ей.
– И ты один из ее верных дворняг.
Утиний покосился на Фридлейф Аторэ, а потом, осклабившись, сказал:
– Я могу погавкать, а могу и вцепиться в горло. Тут все зависит от ситуации.
– Изволь не делать ни того, ни другого, – быстро сказал я, глядя на то, как напряглась воительница луны.
– Калеб, Амалия Рихтер зовет тебя присоединится к Полевому совету, – оповестил подошедший Лавиль.
– Иду, спасибо.
Когда я, Фридлейф, Брюм и Лавиль приблизились к Жасмину (Утиний остановился чуть поодаль от нас) Амалия Рихтер, о чем–то говорила с Галатусом. Еще тут была Аврора Вайнхебер, Сильвана, граф Брендон, и несколько венценосных Чистой Крови. Так же сюда принесли стол, на котором лежала подробная карта Зинат Альфадаха.
Вдруг Галатус взмахнул лапой и в Жасмине проявился уже знакомый мне зал Мендергольфа (днями ранее мой путь лежал через него к гробу Амалии Рихтер). По центру зеркала стояла суровая девушка–вампир в вороненом доспехе. За ее плечами, покрытыми водопадом черных волос, стояли воины Ночного Дозора.
– Переходи, Кая, – позвала Амалия Рихтер.
Вампир сделала шаг и вуаля – встала рядом с экзархом ночи. Следом за ней последовали остальные венценосные ковена.
– Госпожа, – отчеканила Кая Меретил, глядя красными глазами на Амалию Рихтер. – Мендергольф пуст. В нем остались только «живые розы» и их стражи. Остальной ковен весь здесь.
– Я вижу это.
– Приступим, – произнесла Аврора Вайнхебер, нетерпеливо щелкая затвором Звездопада. – Тебе слово, Галатус.
– Я могу открыть восемь порталов через Смотровые площадки и один, самый большой, через Жасмин, – прошелестел древний вампир, стискивая косу лапами. – Держать их открытыми можно не долго, но вполне достаточно, чтобы через них прошли пятьсот–шестьсот венценосных.
– Ты способен открыть портал в любой точке Зинат Альфадаха? – спросила Амалия Рихтер.
– В городе – да, во Флёрштайне – нет. Над замком сейчас крутятся слишком мощные энергетические вихри. Прокладывать через них тоннель очень небезопасно.
– Неужели началось…
– А рядом с замком? – уточнила Аврора Вайнхебер, взглянув на помрачневшую Амалию Рихтер.
– Где угодно.
– Миледи, позволите? – попросил граф Брендон.
– Да, – разрешила Аврора Вайнхебер. – Говорите все, у кого есть какие–либо мысли.
– Лорд Галатус говорит, что в нашем распоряжение есть восемь порталов. Если расположить их на стенах внутри города и вот тут и тут (вампир ткнул пальцем в карту), то мы сможем быстро занять ключевые позиции. Обстреляем жрецов арбалетами и, обернувшись летучими мышами, молниеносно переберемся на центральные башни Мендергольфа. Блюдер даже опомниться не успеет, как мы возьмем его в тиски.
– На стены Зинат Альфадаха, как мы помним, наложены Кровавые Чары. Поэтому возможно ли сделать так, как предложил граф Брендон? – осведомилась Амалия Рихтер.
– На стены первого заслона – я бы не рискнул, – чуть–чуть подумав, ответил Галатус. – Потому как мало ли что может случится, когда магия Жасмина сольется с Кровавыми Чарами.
– Тогда на Внутренние стены, непосредственно у Мендергольфа, – предложила Кая Меретил. – Так мы сразу возьмем в кольцо Старую часть Зинат Альфадаха, и добраться оттуда до цитадели нам будет в два раза быстрее. 
– А если что–то пойдет не так, то мы окажемся между молотом и наковальней, – проворчал Лавиль. – Между стенами Кровавых Чар и арьергардом замка. Пару перекрестных залпов стрел и пиши, пропало.
– Ты переоцениваешь отрепье, засевшее в Зинат Альфадахе, – фыркнула Кая Меретил. – Жрецы Аспида–Хаттона не ровня Ночному Дозору.
– Как и Чистой Крови, – вставил граф Брендон.
– Недооценивать их тоже не надо. Все же под командованием у Блюдера не только антропоманты. Есть и маги, и наемники–воины, и перебежчики Порхающей Ночи. Да мало ли кто еще.   
– Старая часть города имеет много нюансов. Есть в ней хорошие укрытия. И я их неплохо знаю, – сказала Сильвана, хлопнув Лавиля по плечу. – И Кая тоже.
– Поверь, у Блюдера Рови было много времени, чтобы организовать оборону города, – отрывисто проговорил Лавиль. Или ты думаешь, что после того, как Арт Паури и Лившихтмах сбросили с себя власть Рубиновой Тьмы, он даже не почесался, чтобы выставить дополнительную стражу?
– Если всего боятся, то и овца в темноте покажется волком, – хмыкнула Кая Меретил. – Ты самый трусливый командир самого достойного ковена. Ты всегда…
– Довольно! – оборвала Амалия Рихтер.
Кая Меретил замолчала, однако презрительно выгнула губы в сторону Лавиля. Как и подобает воину, умеющему скрывать свои эмоции, он принял это «фи» лицом полного безразличия.
– А можно открыть не все порталы разом, а скажем, один припасти на сюрприз? – спросил я у Галатуса, пользуясь тем, что на Полевом совете все умолкли.
– В принципе да, но делить немногочисленную армию плохая идея.
– Отнюдь, – не согласился я, склоняясь над картой. – Как я вижу, вот эти фортификации имеют между собой перемычки. Если разместить порталы по условному кругу между ними, то всё вот это место (я положил ладонь к разлинованной площади у ворот Флёрштайна) отходит под наш полный стрелковый контроль. Посеяв хаос и на стенах, и на улицах, мы моментально захватим город. И как только это произойдет, то здесь…
– Пока мы будем возюкаться с антропомантами в переулках и закоулках, Блюдер Рови запечатает Флёрштайн на все засовы и пробраться туда уже будет очень и очень сложно, – перебила меня Сильвана.
– Бойницы замковых башен все разом не закроешь, – отметил вампир Чистой Крови (тот самый маг, что сомневался в моей компетенции, когда мы обсуждали заклинание Бесплотности в Тотенхофере).
– А летаем мы, как ветер, – подхватил рядом стоящий вампир.
– И все же время – это критический фактор, – подчеркнула Аврора Вайнхебер.
– И оно сейчас работает против нас, – добавила Амалия Рихтер.
– Впрочем, госпожи экзархи, не все венценосные преданы Блюдеру Рови и его жрецам Аспид–Хаттона. Если мы сделаем так, как говорит теплокровный маг, то уверен, в Зинат Альфадахе мы найдем себе большое число союзников. Тех, кто уважал короля Вальгарда Флейта, а не полоумную Рубиновую Тьму, – проговорил граф Брендон. – Численный перевес над противником всегда увеличивает шансы на победу.
– Тут сейчас важно только одно – попасть во Флёрштайн, – отрезала Амалия Рихтер. – Если у змеи отрубить голову, то она не сможет укусить. А Блюдер Рови свою на плечах еще носит.
– … то здесь Галатус выведет в игру самый большой портал, сам Жасмин, из которого выйдут наши самые лучшие воины. Единым потоком они вольются во Флёрштайн, сметая все на своём пути, – закончил я свою прерванную речь.
– Это будет очень неожиданно, – поддержал меня Лавиль. – К тому времени венценосные Ночного Дозора и Чистой Крови уже успеют влиться в цитадель через вот эти башни. Они пролетят в них летучими мышами. Пусть их будет мало, а антропомантов в разы больше, но цель – пробраться и отворить замковые ворота – для них вполне достижима. Да, ворота точно уже будут открыты для тех, кто пожалует из Жасмина.
– Так сражение вступит в главную фазу, а Рубиновая Тьма будет дезориентирована, так как боевые действия уже развернуться не только в городе, но и в самом оплоте зла, – тоже одобрила Фридлейф Аторэ.
– Оплот зла будет сожжен святым светом! – вставил свои пять копеек загипнотизированный Брюм. Он поднял над головой молот и грозно им потряс.
– Да, в этом что–то есть, – протянула Аврора Вайнхебер, немного отходя от разгорячившего рыцаря–плютеранца. – Внезапность такой атаки точно ошеломит гиен Блюдера.
– Мне тоже нравится то, как это звучит, – оповестила Амалия Рихтер. – Аврора, Галатус, Калеб, я предлагаю остановиться на этом варианте и распределить роли.
– Поддерживаю, – сказал я.
– Моя роль мне и так известна, – отозвался Галатус.
– Я с Чистой Кровью могу возглавить первый штурм, – промолвила Аврора Вайнхебер. – Скажем мой портал появится здесь (вампир поставила палец на карту) прямо на перекрестке трех башен. Я захвачу этот рубеж, а граф Брендон вот этот. Еще четыре портала, можно открыть там, где показал Калеб. Их так же возглавят воины Чистой Крови.
– А вот эти два, выбьют для нас нужную площадку, – проговорила Амалия Рихтер, постучав ногтем по цветным полям. – Один будет под твоим командованием, Кая, а второй под твоим, Лавиль. Ваши группы сопровождения – те, что и всегда. (оба вампира молча кивнули) Я же, Галатус и остальные рыцари Ночного Дозора идем через Жасмин. 
– Решено, – скрепила Аврора Вайнхебер. Ее хищная улыбка никак не вязалось с миловидным личиком. Она хотела битвы всем своим нутром.
– Я считаю, что мы должны идти с тобой через Жасмин! Так мы скорее доберемся до принца Фабиана! – воскликнула Фридлейф Аторэ, делая шаг вперед.
– Безусловно, – сказала Амалия Рихтер, надевая на голову шлем. – Ты и твой Фиалковый рыцарь составите компанию Ночного Дозору. Так вы первыми сможете увидеть…что будет дальше.
– Дальше будет победа! – рыкнула Аврора Вайнхебер. – И ничего более!
– Чистая Кровь получила отличного экзарха, – улыбнулся Галатус в прорезь шлем–маски. – Однако меньше слов, больше дела, а? Постройте своих воинов перед ними (древний вампир обвел лапой зеркала, расположенные неподалеку от Жасмина). И пусть будут готовы бежать со всех своих ног и лететь со всех своих крыльев!
 – Авраль, Кодёль, Блик, Лейви, каждый из вас берет по пятьдесят чистокровных и занимает свою позицию у портала начиная с того края! Граф Брендон, у тебя сотня! Твой портал вон там, рядом с моим! – сразу же отдала приказ Аврора Вайнхебер. – Половина летит сразу к башням, половина их прикрывает и сеет ужас в рядах Рубиновой Тьмы! Не щадить никого! Всем антропомантам – смерть!
Названные вампиры сразу же разошлись в разные стороны. На ходу они зычно призывали к себе капитанов Чистой Крови. И вместе с ними вся Аллея Назбраэля пришла в движение.
– Лавиль, Кая, идите, и постарайтесь не расстроить меня своей смертью, – дала напутствие Амалия Рихтер.
– Миледи!
– Госпожа!
Ко мне подошла экзарх Лившихтмаха.
– Калеб!
– Да, Аврора?
Приблизившись вплотную, вампир обняла меня и ее ухоженные волосы, пахнущие чем–то сладковатым, попали мне в ноздри, и я громко чихнул.
– Пообещай мне, что, когда все закончится ты вновь обнимешь меня.
– Крепко–крепко!
– Я никогда и ни за кого еще так не волновалась… Ты же просто–напросто смертный… а я… я… Если с тобой хоть что–нибудь случится, я клянусь, я превращу весь Зинат Альфадах в пыль!...
Вампир резко отодвинулась от меня, развернулась, и больше не говоря ни слова, пошагала к своему порталу.
– Ну что? Ты уже готов стать вампиром? Или быть может покойником? – без тени улыбки, спросила Фридлейф Аторэ.
– Пока мы в Вестмарке эти опасности всегда рядом с нами.
– Опасность только что отошла от тебя!
– У нее было много возможностей убить меня, Фридлейф. Если ты про это. И она ни одной из них не воспользовалась.
– Но только пока!
– Почему пока?
– Включи свою «фиалковую» голову! Ты же не можешь быть настолько слепым! Она же влюбилась в тебя! – гневно выдохнула воительница луны.
Я опешил.
– Я… кхм… Ты точно заблуждаешься, Фридлейф… Она явно не испытывает ко мне никаких чувств…
– Чувств, – повторил за мной Малыш Брюм, морща нос.
– Ты понимаешь, что с тобой будет, если ты ей откажешь?!
– Погоди. Что?...
– Ах, Калеб… В лучшем случае, если тебе повезет сегодня выжить и… ей тоже, то… Ты уже не покинешь Вестмарку таким, каков ты есть сейчас! Она обратит тебя в вампира!
– Но, почему ты так…
– А может быть так, что ты не покинешь Вестмарку уже совсем! Ты просто не представляешь, на что способна пойти женщина! Особенно отвергнутая! И к тому же влиятельная!…
– Как по мне, то госпожа Лившихтмаха очень даже хороша, – дал свою непредвзятую оценку Утиний. – Забот будет по минимуму, а радости по максимуму. Знай себе охоться на буревестников верхом на коне, да пей кровь из кубка. Нет, нет, от такого отказываться никак нельзя.
– Но я же не…
– Произносить этого не надо, – заверил меня Утиний, прикладывая палец к своим синюшным губам. – Чтобы ты там «не», это «не» потом нет–нет, да и станет «да». К тому же пренебрегать вниманием экзарха ночи, тут твоя остроухая подруга права, смертельно опасно.
– Не понимаю, о чем вы говорите. Аврора и я…
– Друзья? – спросила подошедшая Амалия Рихтер.
– Да.
– Все хорошее начинается именно с дружбы, – поведала мне экзарх ночи. – Идемте, Галатус уже открывает первые порталы.
В темноте, ниспосланной колдовством Блюдера Рови, объединенное войско ковенов Ночного Дозора и Чистой Крови готовилось ворваться в Зинат Альфадах, чтобы лишить безумного антропоманта его власти. Почти для всех венценосных, собравшихся на Аллее Назбраэля, эта битва была знаменем освобождения Вестмарки от деспотии стремительно возвысившегося культа. И только Аврора Вайнхебер, Галатус Флейт и Амалия Рихтер знали, что истинная причина войны с Рубиновой Тьмой лежит намного глубже того, что было видно на поверхности. Создатель всех венценосных – Аспид–Хаттон всегда ненавидел Свои творения. Принц Тьмы считал, что они вышли слабыми и то есть Его позор, который можно смыть лишь только одним – их полным уничтожением. Вместе с тем, было ясно как день, что когда Аспид–Хаттон совершит то, что запланировал, то Он на этом не остановится. Покинув пределы Бездны, принц Тьмы очень быстро превратит всю землю в подобие родного края – юдоли, где боль, страх, слезы и горе – это углы замкнутого квадрата, выхода из которого нет. Иного не будет, такова реальность, ибо Его удел состоит в том, чтобы во всем уподобляется Своему страшному отцу Назбраэлю.
Что же придумал Аспид–Хаттон?
Захватить Корону Света – величайший артефакт Ураха и сделать из нее Корону Тьмы – некий антипод всего божественно–белого и прекрасного. Если бы кто–то королевской крови надел Корону Тьмы себе на чело, то этот бы кто–то умер, и в его тело бы вселился Сам Аспид–Хаттон. Конечно, для такого воплощения должны были бы быть соблюдены некие метафизически формальности (королевская особа подходила только запятнанная каким–нибудь жутким грехом, и почить ей надлежало на Алтаре Нечестивого, наложив на себя собственные руки), но разве это было бы сложно устроить? Вовсе нет, если бы все «нужное» было бы уже под боком. А так всё «нужное» находилось в пресветлом Шальхе, в который пробраться силам Тьмы было почти нереально. Однако Аспид–Хаттон знал о том, что некогда грянет Пророчестве Полного Круга и видел в нём Свой шанс...
Спустя коловороты лет настал тот самый миг воплощения Идеи. Через придворного предателя–мага Ингри Звездного Плаща и слугу Блюдера Рови, Аспид–Хаттон картинами апокалипсиса свёл с ума Вильгельма Темного, а потом и убил его кинжалом сына. Еще чуть–чуть и все составные части для Ритуала попали бы в Зинат Альфадах, но вмешался Хрипохор, так же взбудораженный Пророчеством Полного Круга. Корона Света была разбита Дроторогором, и тогда грянула война между вампирами и живорезами. Закончилась она для Аспида–Хаттона вкось – Корона Света была вновь откована, а король Вестмарки Вальгард Флейт был развеян по ветру Величием Света…
… В просторную залу, увешанную красными флагами, влетела летучая мышь. Она спланировала на пол и стала вампиром. «Короля Вестмарки больше нет» – эту новость посланец прошептал в ухо магистру Рубиновой Тьмы… Он первым узнал ее…
Наверное, так оно было…
Блюдер Рови понимал, что как только Бенедикт Вайнхебер и Амалия Рихтер прознают жуткую весть, то их руки будут развязаны и Рубиновую Тьму, с позволения короля влезающую во все дела ковенов, никто терпеть больше не станет. В лучшем случае всех антропомантов бы ждало изгнание, в худшем – смерть. На счастье магистра Рубиновой Тьмы, госпожа Арт Паури была еще в гробу под стражей Порхающей Ночи, а повелитель Лившихтмаха был поглощен какими–то насущными вопросами. Действовать надо было стремительно, и Блюдер, надо отдать ему должное, мешкать не стал. Тайно явившись в Лившихтмах, он встретился с Вайницем – опальным командором Чистой Крови. Заручившись его поддержкой, Блюдер Рови тотчас отправился в Сальверский храм, чтобы схватить Бенедикта Вайнхебера. Эффект неожиданности дал свои плоды – экзарх ночи попался в сети и после был убит, однако его дочь – Аврора Вайнхебер сумела убежать. Сразу после этого Лившихтмах отошел под управление Вайница, сидящего на поводке у Рубиновой Тьмы. В этой авантюре для Блюдера Рови все сложилось крайне удачно. Теперь ему надо было разобраться с Амалией Рихтер. Но здесь имелись свои нюансы. Воинам Порхающей Ночи, занимающим опустевший Арт Паури, скорее всего, было велено никого туда не пускать без личного дозволения короля (причины тому могли быть самые разные). Их число и военная выучка стала препятствием для Блюдера Рови. Для того чтобы попасть в Мендергольф и навсегда оборвать дыхание Амалии Рихтер, у него попросту могло не хватать сил. К тому надо было подготовиться…
И потянулись дни…
В Зинат Альфадах стали стекаться все те, кто раньше был в нём неугоден – кровососы сомнительной репутации и прошлого. Одевая на себя жреческие одеяния Рубиновой Тьмы, они начинали чувствовать себя в своей тарелке – старое им не поминалось, а новое не сильно шло в разрез с прежним образом жизни – лиходейство, одобренное на самом верху власти, никогда себя не изживет. Ряды Рубиновой Тьмы крепли, и могущество ее росло….
С потерей Короны Света беда вроде как отодвинулась от Вестмарки и от всей земли в целом, но…Блюдер Рови, живущий лишь только затем, чтобы потакать безумному желанию своего хозяина, не оставил своего труда. Он думал, думал, думал…
Видения в кромешной ночи … Они приходили к нему ни раз и ни два… Одно из них вполне могло быть таким…
… Всюду льется свет, идёт Великая война. Чаша весов клонится то в одну сторону, то в другую. Драконы кропят небо огнем, а Старые Боги ломают твердь под ногами посланцев Неба. Сравнить это не с чем. То есть распад, метаморфоза и обновление. Звучат слова Мощи. Их энергия запредельна, и под их воздействием меняется сама концепция Вселенной – отныне мир смертных и бессмертных будет иметь непреодолимую грань. Это воля Вседержителя, по имени Урах. В эти секунды, по земле струиться Живая Тьма. Она поднимается на высокую–высокую гору, которую в будущем будут звать,  как Пик Смерти, и забирает с нее четырех спящих существ. Живая Тьма переносит их в тенистый лес. Настает миг пробуждения, и миг брезгливого отвращения. Аспид–Хаттон простирает Свою длань на погибель первых венценосных – Магнуса, Вальгарда, Амалии и Бенедикта. Магнус пугается. Каким–то чудом он выхватывает меч Аспида–Хаттона и наносит Ему удар. Принц Тьмы замирает. Он наклоняется убить Магнуса, однако Его подхватывают сова Мощи, и Он исчезает в Бездне. Магнус падает на колени – удар двухлезвенным мечом Тьмы получил и он. Его смерть близка. При виде крови своего друга, три другие вампира не могут перебороть своего инстинкта. Они склоняются и пьют, пьют, пьют… Сверхъестественная, исполненная мистерий кровь накрывает их волной откровения – если Магнус сейчас умрет, то Запрет Ураха перестанет действовать. Увечье, полученное Аспидом–Хаттоном и Магнусом через меч Тьмы, в сиянии Небесного Света поменяла формулу слов Мощи. Конец Магнуса – дверь для Аспида–Хаттона. Когда первый испустит дух, второй, если того пожелает, сможет занять его телесную форму во всем своем природном могуществе. Вальгард, Амалия и Бенедикт, опасаясь за свои жизни, принялись мастерить особый метафизический объект. В нём надлежит ютиться Магнусу до скончания всех эр. Но невыносимая тягота к божественному ихору, сгибает волю трёх вампиров. Они делают возможным то, чтобы всего одна капелька крови, всего одна… раз в долгих сто лет… могла вытечь из тюрьмы Магнуса в потир под ним… По очереди эта капля будет принадлежать каждому из них…
Видения в кромешной ночи… Они могли быть и другими, более расплывчатыми, или наоборот более яркими, но это не так важно. Ведь, когда разум ищет, он обязательно находит. Рано или поздно, рано или поздно…
Знания, полученные Блюдером Рови из Бездны о том, что над Алтарем Нечестивого есть некий стазис с заключенным внутри Магнусом, кровь которого есть кровь самого Аспида–Хаттона, капающая в чашу каждый век, натолкнули его на мысль экспериментировать с кровью Фабиана. Блюдер Рови догадался, что если смешать две их крови, то стазис лопнет, а значит Магнус, балансирующий между жизнью и смертью, непременно погибнет. И тогда ужасная цель будет достигнута, потому как душа Аспида–Хаттона моментально преодолеет заслон Ураха и вольется в почившего вампира. Блюдеру Рови нужно было всего лишь дождаться заветного часа. Вместе с тем, гипотетическая угроза, исходящая от укрытой в гробу Амалии Рихтер, подтачивала его сознание острым напильником.
Когда Рубиновая Тьма накопила достаточно сил, Блюдер Рови обрушил их на Арт Паури. Сражение я видел собственными глазами. Оно было чрезвычайно жестокое. Даже в чем–то звериное. Имея большое численное преимущество, антропоманты смогли–таки взять верх над воинами Порхающей Ночи. Усеяв весь замок трупами, как своими, так и врагов, они проникли в тюремную залу экзарха ночи. Я, Аврора Вайнхебер, Малыш Брюм и Фридлейф Аторэ вступили с ними в ожесточенный бой, не зная того, что Амалии Рихтер в гробу нет. Наше отчаянное желание защитить экзарха, в этот момент скрытно наблюдающей за ходом сечи, помогло завоевать ее доверие.
Дальше все закрутилось невероятно быстро – откровение об Аспиде–Хаттоне, молниеносный штурм Лившихтмаха, мрачная исповедь Вайница и его воспоминания в омуте Жасмина, становление Авроры Вайнхебер правительницей Лившихтмаха, освобождение Галатуса и… сейчас мы стоим у самого края судьбы.
Получится ли у нас одолеть Блюдера Рови и выдернуть из его лап принца Фабиана или он добьется своего – даст Аспиду–Хаттону разрушить наш мир? Ответ, о, ответ! Я бы щедро заплатил, чтобы знать тебя заранее!
Ныне, находясь подле Жасмина, я ощущал то, как учащается мой пульс. Волнение, куда уж без тебя… Малыш Брюм, повязанный со мной эмоционально–гипнотической связью, тоже начинал нервничать. Он морщил лоб, кривил рот и воинственно тряс Колотушкой. Фридлейф Аторэ, плотно завернувшаяся в плащ, казалась глубоко погруженной в себя. Владеть своими чувствами она научилась еще в Лусфире. В предстоящую баталию воительница луны вступит так, как подобает профессионалу ее уровня – без импульсных порывов и спонтанных действий. Холодный расчет – старый друг Фридлейф Аторэ. Амалия Рихтер, стоящая чуть правее Брюма, выглядела подчеркнуто спокойно. Одна ее рука покоилась на Гротвурге, а вторая прижимала к бедру щит, позаимствованный ею из Тотенхофера. Экзарха ночи, видевшую на своем веку тысячи битв, было уже невозможно чем–то удивить. Все предрешено – как недавно она сказала антропомантам, окружившим нас в покинутом замке. И так оно и случилось – все они погибли. Все предрешено и тут – те, кто сейчас встанет на ее пути к Блюдеру Рови, нового дня уже никогда не увидят. Я поглядел на Утиния, идущего в Зинат Альфадах в числе избранных рыцарей Амалии Рихтер. Подменив ехидный вид на серьезность, он, гордо подняв подбородок, ждал приказа экзарха ночи. Я вдруг осознал – Утиний костями ляжет, но исполнит все то, что ему велит его госпожа. Безоговорочная преданность – вот за что его так ценила Амалия Рихтер. За Утинием стояла Сильвана. Она старалась во всем походить на владычицу Арт Паури. Взгляд ее красивых глаз был ровным, а движения плавными – она подчеркнуто медленно крутила кольцо на указательном пальце. Тревога перед битвой была запечатана в ней железной волей.
Галатус – невероятно высокий, ссохшийся вампир в гротескной шлем–маске кудрявого юноши, которую ему уже никогда снять, наконец, закончил произносить колдовские наветы. Жасмин засеребрился и в нем стал виден Зинат Альфадах. Два вала неприступных стен, вмещавших в себя россыпь зданий, парков и площадей, брали свое начало из огромной скалы, на которой дыбилась монструозная крепость достойная короля всех вампиров. Небо над ее шпилями было стянутой пеленой грозовых туч. В свете мигающих молний великий Флёрштайн был подобен титану, навеки окаменевшему, проклятому и злобному.
– Вперед! – скомандовала Аврора Вайнхебер.
– Да воцариться Тьма! – ответили ей хором сотни голосов.
Жасмин – конструкт нездешнего мира, по желанию Галатуса фокусировался то на одной точке города, то на другой, давая нам возможность смотреть на него с разных ракурсов, но без всяких звуков.
Из голубых овалов, секундами ранее прорезавшихся прямо из воздуха, на парапеты и стены Зинат Альфадаха хлынули венценосные Чистой Крови и Ночного Дозора. Стремительно разя опешивших стражников, они растекались по укреплениям Зинат Альфадаха подобно тому, как холера ползет телу страдальца.
Вот Аврора Вайнхебер взмахнула Кровопускателем, и жрец Аспида–Хаттона упал замертво – на его лице навсегда застыла гримаса неподдельного удивления. Однако Аврора не обратила на это никакого внимания – убивать гиен для нее привычное дело. Она согнула руку в локте, сощурилась и плавно нажала на спусковой крючок Звездопада – раз, два, три – автоматический затвор арбалета едет в сторону, немедленно снабжая оружие новыми снарядами. Мне не было видно, достигли стрелы Звездопада цели или нет, но я точно знал, что достигли. Между тем, Аврора Вайнхебер завязала бой сразу с тремя антропомантами, один из которых был магом. Изящно заблокировав тычок меча своим кинжалом, экзарх ночи внезапно присела, выстрелила из арбалета, пробив лоб мага болтом (ох, не об этом он мечтал!), далее сделала подножку другому антропоманту и, не вставая, вогнала ему в горло лезвие. К хрипу умирающего врага присоединился еще один хрип – это арбалетный болт вылетел из груди третьего антропоманта. Неподалеку от Авроры, в голову венценосного Чистой Крови ухнулся топор. Но жрец Аспида Хаттона недолго радовался своей победе – его обволок кислотный туман, посланный жезлом колдуна из Лившихтмаха. Крича, что есть мочи, антропомант превратился в лужу расплавленной кожи и костей. Но и колдуна Лившихтмаха смерть так же прибрала к себе – его нанизали на копья подоспевшие антропоманты. Разделавшись с ними, Аврора побежала к бастионной перемычке. Там, куда ступала ее нога – неотвратимо обрывалась чья–то жизнь. Удар Кровопускателем, еще удар, и еще! Три трупа свалились куда–то вниз. Оценив сложившуюся обстановку, Аврора выкрикнула приказ. И повинуясь ему, много–много вампиров Чистой Крови, сменив вектор атаки, понеслись по направлению к башням Флёрштайна (половина из них обернулись летучими мышами). В то же время другие венценосные стали прикрывать их шквальным огнем арбалетов. Бойницы башни над Авророй Вайнхебер озарились короткими вспышками – «о нет, это заклинания!» – только и успел подумать я! Часть укреплений взорвалась, и Аврора, интуитивно нырнувшая под каменный навес, осталась цела, однако ее свита – передовой отряд – лишилась трети своих храбрецов, погребенных под завалами камня. Вся запыленная, Аврора Вайнхебер, словно взбесившаяся кошка, выпрыгнула из–под навеса и забежала в башню – сейчас Кровопускатель и Звездопад возьмут с антропомантов виру предсмертного страха.
– Неуязвимая в своей ярости! – похвалил Галатус, оскаливая зубы в азартной улыбке. – Она настоящая дочь Тьмы!
– Без всяких сомнений, – кивнула Амалия Рихтер. – Покажи мне общую панораму города.
– Гляди! – ответил Галатус, сжав раму зеркала двумя пальцами.
Жасмин забурлил и в его нутре показался храмовый комплекс. Мы, как бы парили над ним. Отсюда Зинат Альфадах был виден весь, как на ладони. За веревку гигантского колокола на противоположном здании схватился какой–то вампир. Он раскачивал её взад–вперёд, долбя язычком колокола по его стенкам. Наверное, звон там стоял невообразимый. Такой сигнал сложно пропустить. Приспешники Рубиновой Тьмы, словно крысы, повылезшие из своих нор, спешили на его зов! К оружию! К оружию! И пусть никто не ждет пощады! Красные рясы и красные доспехи заполонили улицы города! При этом жители Зинат Альфадаха, наоборот, спешно покидали открытые пространства и прятались в ближайших домах. И, тем не менее, были и те, кто ввязывался с антропомантами в бой. Не все в столице Вестмарки ползали на брюхе перед Рубиновой Тьмой! Видя шанс в нашей дерзкой атаке, выкинуть антропомантов из города, некоторые венценосные Порхающей Ночи нашли в себе смелость поднять на них свое оружие. Кое–где локальные стычки между антропомантами и иными вампирами перерастали в нешуточные побоища. Эпицентр конфронтации наметился довольно быстро. У большого здания, чем–то напоминающего трезубец, оппозиция Зинат Альфадаха, действующая под чьим–то умелым руководством, в начале обратила Рубиновую Тьму в бегство, а затем вновь поприветствовала ее окрепшую волну щитами и мечами…
– Там! Вон там! – воскликнула Фридлейф Аторэ, показывая пальцем на серую рябь в Жасмине.
– Нет–нет, тебе не показалось, моя милая. Венценосные любят убивать друг друга в небе, – хищно улыбнулась Амалия Рихтер.
Галатус нажал на жасмин когтём. Зеркало мигнуло, и так сменило свою перспективу. Незримым оком, мы поплыли над улицами Зинат Альфадаха. И это продвижение сопровождалось настоящей воздушной войной. Летучие мыши грызлись почти всюду. Впиваясь острыми зубками в шеи, лапки и тельца, они орошали кровавыми каплями брусчатку внизу. Зависший в небе противник – хорошая мишень. Часто арбалетные болты протыкали летучих мышей. Впрочем, доставалось, как антропомантам, так и рыцарям ковенов. Иногда пущенная стрела пробивала дерущуюся пару насквозь и тогда оба крылатых воина отправлялись в удушливые владения Назбраэля, чтобы не выбраться из них уже никогда…
Галатус вновь постучал когтём по Жасмину.
Яркой звездой блеснул меч Каи Меретил. Леди–вампир разрубила антропоманта напополам, резко развернулась, присела и вонзила лезвие в одутловатый живот. Выдернув его обратно, она выпрямилась струной и отрубила голову, покрытую капюшоном. Вслед за этим свободной ладонью леди–вампир перехватила вражеский клинок и воткнула его в горло подбирающего с фланга жреца. Венценосные Ночного Дозора, звенящие сталью бок о бок с Каей Меретил, так же показывали чудеса военного искусства. Под ударами их мечей, кинжалов и топоров антропоманты гибли один за другим. Почти сходу овладев нужными высотами, они захватили участок территории, вверенный им на Полевом совете. Темное небо расцвело бутонами магии – Рубиновая Тьма давала свой ответ. Дожди, пролившиеся из волшебных роз, несли в себе не воду, а огонь. Рыцари Ночного Дозора, попавшие под эти чары (как и все прочие вампиры в зоне поражения) воспламенились и разом обуглились. Их пепел подхватил налетевший ветер. Вихрем он прокатился по площади Зинат Альфадаха, накрывая бездыханных колдунов серым саваном смерти – арбалеты Ночного Дозора не позволили произнести им новых заклинаний. А на стене битва все не стихала, Кая Меретил встретила бегущих к ней антропомантов светящейся сталью. Она была опалена огнем, но я знал – леди–вампир не подведет своего экзарха ночи и удержит стену чего бы ей того это не стоило…
– Что на севере, Галатус? – нетерпеливо спросила Амалия Рихтер.
– Тут тебе уже все ясно?
– Кая справится. А вот в Лавиль иногда меня огорчает.
– Надеюсь, что «иногда» будет не в этот раз, – прохрипел Галатус, принуждая Жасмин отыскать Лавиля.
– Я тоже.
Как мне стало понятно с первого взгляда, Лавиль на противоположном конце Старой части Зинат Альфадаха имел трудностей больше прочих. Первоначальный успех его войска, занявшего стратегически важные позиции, уступил место тяжелому противостоянию за их удержания. Действуя двумя мечами одномоментно, Лавиль отсек у антропоманта ухо и запястье. Затем он опал на одно колено, и, поведя клинки в сторону, разрезал другого вампира от ребер до бедра. Сразу после этого, Лавиль калачиком перекатился в сторону (и вовремя!) – там, где он только что находился, шарахнулся шар огня! Венценосный Ночного Дозора упал замертво, а подле него еще семь его товарищей – Рубиновая Тьма возвращала себе утраченные очки обратно! Меняя четверых мертвых на одного своего, антропоманты теснили вампиров Лавиля. Резня была страшная, хаотичная и подлая. Наблюдая за тем, как кровь ручьями льется по стенам, я стал испытывать приступ тошноты. Чтобы унять его, я сделал глоток Бодроса. Пока я отпивал из фляги, Лавиль прикончил не меньше восьми антропомантов, однако и сам он имел серьезные ранения. Под его кожаным доспехом ширилось красное пятно, а левая рука, перебитая молотом, висела вдоль тела, как плеть. Спасая одного из воинов Ночного Дозора от верной гибели, Лавиль прыгнул на лестницу, ведущую к низу. Потеряв головы под ударами его меча, два антропоманта колодами покатились по ступенькам, но другие два (столько могло сражаться на порожках одновременно) набросились на Лавиля с новой силой.
– Он там умрет, – покачала головой Амалия Рихтер.
– Никто не вечен, – отозвался Галатус. – Даже мой брат отправился в Бездну.
– И это стало большим счастьем для всего мира, – сказала Фридлейф Аторэ.
– Да, он хорошо поработал для Владыки Назбраэля, – хохотнул Галатус.
– Мы можем что–нибудь сделать для Лавиля? – спросил я.
– Гипотетически – да, раскрыть Жасмин на его стене, – ответил Галатус, поворачивая ко мне свою шлем–маску – А реально – нет. Потому что не станем менять наш план.
– А ты не можешь создать еще один портал из Смотровых площадок?
– Калеб, – мягко обратилась ко мне Амалия Рихтер. – Меня трогает то, как ты переживаешь за моего слугу. Но мы не можем себе позволить спасти его. Потому что смотри (экзарх ночи показала пальцем на Жасмин) наш выход на сцену уже не за горами.
Я обратил глаза на зеркало.
Ворота замка ходили ходуном, а потом… распахнулись! Из Флёрштайна выбежали несколько воинов Чистой Крови. Двое из них сразу же упали замертво – из их спин торчали арбалетные болты. Однако другие венценосные Лившихтмаха, появившиеся в проеме, успели укрыться за щитами и сами дали арбалетный залп. Когда из ворот выскочили антропоманты, вампиры ковенов не дрогнул и принял бой!
Пора было выводить в игру наши главные силы!
– Галатус! Идем во Флёрштайн! – крикнула Амалия Рихтер, поднимая Гротвург вверх.
– Предначертанное нельзя отменить! – расхохотался древний вампир, экзальтированно стискивая раму Жасмина двумя лапами.
Зеркало будто бы обесцветилось и стало полупрозрачным. Потом оно всколыхнулось и послало свой образ внутрь себя. На площади Зинат Альфадаха возник двойник Жасмина.
– И не будет иного, кроме Тьмы на земле! – продекламировала Амалия Рихтер, первой ступая в зеркало.
Ударив посохом по земле, я поселил в его глазницах электрические дуги. Ну что же...Пора заканчивать спектакль! Я шагнул за Амалией Рихтер вторым.

Глава 22. Герои Тьмы. Герои Света

Жасмин перенес нас на площадь перед Флёрштайном. Не прямо к воротам цитадели, а чуть ближе к массивному фонтану, журчавшему тысячами водных голосов.
Звуки. Вместе с фонтанными серенадами они влились в мои уши криками боли, ужасных страданий и смертей. Венценосные Чистой Крови, рыцари Ночного Дозора и жрецы Рубиновой Тьмы бились не на жизнь, а на смерть. Кровь лилась ручьем. Сталь пронзала плоть, а сырая магия отрывала конечности и плавила камень. Сверху, в изломанном молниями небе, порхали летучие мыши. Жутко пища, они дрались между собой или пикировали на раненых, выдирая им глаза или раздирая зубами вены.
– Это произойдет сегодня! – голос Амалии Рихтер прозвучал, как удар хлыста. Она побежала к распахнутым воротам замка – Гротвург в одной руке, щит в другой. Выставив перед собой Лик Эбенового Ужаса, и прижав к бедру Альдбриг, я рванулся следом за ней. Фридлейф уже стреляла из лука, а Малыш Брюм, ощутивший через меня враждебность к антропомантам, размахнулся своим огромным молотом. Бу–бух! Колотушка размазала вампира, словно помидор.
И тут из глубины замка на нас вылилась волна Рубиновой Тьмы! Сколько их было даже не знаю!
– Огонь! – крикнула Амалия Рихтер, и сзади нас арбалеты Ночного Дозора дали залп. Десять жрецов упали, но остальные продолжали бежать.
Галатус взмахнул Поэзией Вечности. Из лезвия косы вырвался чёрно–белый луч. Он ударил в центр толпы и взорвался. Антропоманты разлетелись в стороны, словно игрушечные фигурки – большинство из них по кускам.
– Никто не сравнится со мной! – захохотал древний вампир. – Сотнями смертей, я дарую Вестмарке новую жизнь!
Разбив врагов у входа, мы ворвались в главный холл Флёрштайна. Здесь было ещё больше вампиров. Они выскакивали из каждого прохода, с каждой лестницы, из каждой двери. Рубиновая Тьма билась так отчаянно, словно, это была ее последняя битва. И так оно и было.
Сам Флёрштайн поражал своим мрачным величием. Высокие стрельчатые своды уходили вверх, теряясь в полумраке, а массивные колонны из чёрного полированного камня, покрытые барельефами с изображениями летучих мышей, черепов и шипастых роз, тянулись к потолку, словно исполинские стражи. Между колоннами висели тяжёлые штандарты алого и чёрного цвета с вышитыми гербами Рубиновой Тьмы – летучая мышь, несущая в лапах капельку крови. Стены были испещрены древними рунами, вплетёнными в камень, и эти руны тускло пульсировали алым светом, словно сам замок был живым существом, ощущающим то, что в нем происходит. Пол, выложенный мозаикой из чёрного и белого мрамора, изображал сцены древних битв – венценосные Вестмарки сражались с ордами Хрипохора, и кровь, настоящая кровь, пролитая сейчас, делала эти батальные сцены жутко реалистичными.
Запах в цитадели был невыносимым – смесь сырости, горелой магии и той особенной, приторно–сладкой вони, которую оставляют после себя массовые жертвоприношения и ритуальные убийства. Я вдруг отчетливо осознал, что этот запах – не просто результат святотатственных умерщвлений. Он – часть злой молитвы. Каждая капля крови, каждый предсмертный вздох – всё это вплеталось в тёмную симфонию, которую Рубиновая Тьма возносила своему Господину…
Краем глаза я заметил Сильвану. Она не бросилась в гущу схватки, как многие – она сделала иначе. Разбежавшись, она вспрыгнула на плечи ближайшего антропоманта, и, используя его как трамплин, взмыла в воздух. В прыжке её парные кинжалы сверкнули, и она, словно акробат, перекувырнувшись через голову, одновременно вонзила их в шеи двух жрецов, стоявших за спинами своих товарищей. Те рухнули, даже не поняв, что произошло. Приземлившись на одно колено, Сильвана тут же вскочила и, не тратя ни мгновения, метнула один из кинжалов в третьего антропоманта, целившегося в неё из арбалета. Клинок вошёл точно в глаз, и жрец упал, не успев выстрелить. Всё это заняло не больше трёх секунд. Я даже не успел удивиться – только проводил её взглядом, когда она, выхватив из груди убитого свой кинжал, уже вновь вливалась в бой.
– Потерянное дитя, – проговорила Амалия Рихтер, вонзая Гротвург в сердце антропоманта. – Твоя жизнь могла сложиться иначе.
Антропомант закряхтел и беспомощно сполз по стенке. Вынув из него меч, Амалия Рихтер быстро закрылась щитом. Бзынь! Заблокировав вражеский клинок, она с разворота разрезала Гротвургом горло жреца. Чуть поодаль от нее Малыш Брюм опустил Колотушку на голову вампира. Удар был такой силы, что череп врага вмялся ему в плечи.
– Урах! – гаркнул рыцарь–плютеранец, ударом щита отбрасывая подкравшегося врага. – Да сгинет зло! (Я думаю, что во Флёрштайне еще никогда слышали таких кощунственных воззваний!)
– Калеб, сюда! – крикнула Фридлейф Аторэ. Рассекая воздух, ее Филириниль вспыхнул оливковым светом. Эльфийка двигалась так, как будто танцевала – изящно, плавно и смертоносно. Два жреца пали перед легендарным клинком за две секунды.
Поспешив на зов подруги, я выпустил из Лика Эбенового Ужаса молнию. Она ударила в стену, отскочила от нее и как паук перебралась на антропомантов. Секундная боль и… пять вампиров опали столбиками горячего праха. Воодушевленный успехом, я накинулся на антропоманта с топором. Сц–ц! Сц–ц! Лезвие об лезвие! Оружие высекало искры! Везло то мне, то ему. Я уже успел получить пару порезов, как вдруг лоб вампира снесла коса.
– Бдительность! – рявкнул Галатус, грубо отпихивая меня в сторону.
Я упал и только благодаря этому клинки двух антропомантов, подобравшихся ко мне со спины, цапнули лишь полы моей мантии! Поэзия Вечности, описав изящную дугу, рассекла обоих жрецов в одно мгновение. Их тела рухнули по обе стороны от меня, заливая пол тёмной кровью.
– Спасибо! – выдохнул я, чувствуя, как сердце вот–вот выскочит из моей груди.
– Теряя бдительность, ты из охотника превращаешься в жертву! – отчитал меня древний вампир.
Если бы не Галатус… Я почувствовал, как холодный пот стекает по моей спине. Он был прав. В этой битве, где враги прячутся за каждым углом, где магия и сталь ежесекундно вершат чью–то судьбу, нельзя расслабляться ни на мгновение. Одна ошибка – и ты труп.
– Или ты строишь из себя непобедимого героя? – презрительно добавил Галатус, рубя косой очередного жреца. Выставив лапу вперед, он исторг из нее дымно–цветную струю. Жрецы не успевшие увернуться взбухли гнойными нарывами и тут же взорвались. – Зачем ты тут? Чтобы умереть?
– Я тут за принцем! – коротко бросил я, накаляя Лик Эбенового Ужаса.
Галатус хрипло рассмеялся, и его смех, полный вековой усталости и злой радости, прокатился по коридорам Флёрштайна.
– Хороший ответ, смертный маг! – крикнул он, рубя косой ещё двоих жрецов. – Всех нас вело сюда что–то своё!
– Ты так и мечтал! Зайти во Флёрштайн по локоть в крови! – крикнул я, видя, с каким упоением Галатус отнимает очередную жизнь. – Ты мечтал отомстить своему брату!
– Всё–ё–ё–ё это–о–о–о время–я–я–я–я! – расхохотался Галатус, и его коса вновь сверкнула, унося ещё несколько жизней.
Я выпустил из посоха новый заряд молнии. Пробив стекло, заклинание вылетело в окно – ай мимо! Однако тот жрец, которого я приметил, как свою цель – смерти все же не избежал. Фридлейф, высунувшаяся из–за угла, поддержала меня метким попаданием лука. Всего в двух шагах от нее мигнул едкий луч света. Он угодил в рыцаря Ночного Дозора – в–ш–ш–ш–ш – дым и сапоги, вот и все, что от него осталось.
– Не высовывайся! – крикнул я Фридлейф.
И вовремя! Шар огня, посланный антропомантом, расплавил вазу, а не эльфийку!
Никакой маг не может пуляться своими заклинаниями без передышки (так, как это делает арбалет Авроры Вайнхебер) – перед каждым чаротворением всегда нужно сконцентрироваться. Этим нюансом я и воспользовался. Пока антропомант вновь собирался с силами для очередного заклинания, я в три прыжка очутился подле него. Вампир оскалился и бросил в меня жезл. Я увернулся, но тут же был повален врагом – он дернул меня за ногу. Зубы у моей шеи!... Хрысь! Молот Брюма разломал ребра вампира и откинул его от меня к столу с канделябрами. После такого удара антропомант больше не пошевелился… Взявшись ладонью за латную перчатку, я поднялся…
Бой шёл тяжело. Мы двигались от одного зала к другому, от одного яруса к другому, пока не застопорились в каком–то просторном помещении. Ковры, картины, диваны, золоченые гобелены... Когда–то здесь, должно быть, пировали венценосные Порхающей Ночи, обсуждая дела Вестмарки за бокалами с тёплой кровью. Теперь же роскошная мебель была разбросана и перевёрнута, драгоценные ткани изодраны в клочья, а каменные статуи, некогда гордо взиравшие на застолья, были опрокинуты и их расколотые лица безучастно взирали на царящий вокруг хаос. Ночной Дозор и Чистая Кровь бились с отчаянной храбростью, но антропоманты Блюдера Рови имели численное превосходство.
Рядом со мной, хрипло дыша и прижимая ладонь к глубокому порезу на боку, сражался Утиний. Сквозь его пальцы сочилась кровь, но вампир не сдавался. В руке он сжимал кинжал, и каждый его выпад находил цель. Антропомант, попытавшийся подобраться к нему с фланга, рухнул навзничь – кинжал угодил ему в глаз. Другой отлетел в сторону, получив ногой в живот – там его настигла стрела Фридлейф. Третий, замахнувшийся было мечом, упал с пробитым черепом – Утиний метнул в него кинжал и остался безоружным.
– Держи! – крикнул я, швыряя ему Альдбриг. – Ты ещё нужен своей госпоже!
Поймав на лету меч, Утиний благодарно кивнул. Его красные глаза не выражали ни боли, ни страха – только решительность и преданность.
– Экзарх не узнает поражения! – прохрипел он, бросаясь в новую атаку, и я видел, как кровь сочится сквозь его пальцы, но он не обращал на это внимания.
Я увидел, как Лавиль, каким–то чудом пробившийся вместе с Каей Меретил в цитадель, рубился сразу с несколькими антропомантами. Его волосы блестели от пота, а левая рука беспомощно висела вдоль тела. Затем он упал, пронзённый сразу тремя мечами.
– Лавиль! – как безумная закричала Кая Меретил и бросилась вперёд.
Её клинок засверкал с удвоенной силой, и она прорубила себе путь к телу павшего воина. Рухнув подле него на колени, леди–вампир взяла его голову в свои ладони и забормотала:
– Я…почему он… почему… такой упрямый… такой, а я… я…
– Он мёртв, Кая! – отчеканила Амалия Рихтер, отдирая Каю от Лавиля. – Идём! Дай своему сердцу вылить боль на антропомантов!
Да… Наверное она любила его и поэтому так резко с ним говорила… Боялась открыться. 
Кая Меретил пару раз моргнула, как будто еще не верила, что Лавиль погиб, потом гневно зарычала и, взмахнув мечом, ринулась за Амалией Рихтер.
В центре зала, где схватка была особенно жаркой, раздался знакомый рёв:
– Ура–а–а–а–а–х!
Малыш Брюм, словно разъярённый медведь, врезался в толпу антропомантов. Три меча ударили в его доспех одновременно – звон был такой, что заложило уши. Но доспех рыцарей–плютеранцев, закалённый в боях и благословлённый самим Урахом, выдержал. Клинки лишь оставили на полированной стали глубокие царапины, но не пробили её. Ещё два удара – и снова броня устояла. Жрецы Аспида–Хаттона, опешившие от такой стойкости, на мгновение замерли, и этого было достаточно. Колотушка Брюма, описав смертоносную восьмерку, снесла головы сразу двоим из них. Третий, превратившись в летучую мышь, попытался улететь, но Малыш Брюм поймал его рукой, кинул себе под ноги и наступил пяткой. Хр–ф–ф–ф – это треснул позвоночник.
– Плютеранцы! – заорал Малыш Брюм, потрясая щитом. – Плютеранцы! Орден плютеранцев!
Его неистовый рёв ещё не успел стихнуть, как Галатус вдруг остановился, выпрямился во весь свой исполинский рост и вскинул косу вверх. Поэзия Вечности, дотоле источавшая звездную хмарь, внезапно вспыхнула ослепительным пламенем! Это был не обычный огонь – он горел одновременно чёрным и белым, переливался, пульсировал, и от него исходил такой холод, что я, стоявший в десятке шагов, почувствовал, как мое дыхание превращается в пар.
– Услышь меня, Флёрштайн! – пророкотал Галатус. Казалось, что его страшный голос обволок залу, заставляя так всех замереть. – Я – Галатус Флейт! Я тот, кто помнит, как Вестмарка была построена на костях, крови и славе! И сейчас я покажу, что такое настоящая сила!
Древний вампир опустил косу, и из её лезвия, словно из жерла вулкана, вырвалась волна чёрно–белого пламени. Она не была направлена в кого–то конкретного – она просто разлилась по залу, как цунами, сметая всё на своём пути. Антропоманты, попавшие под этот поток, не кричали. Они просто исчезали – их тела рассыпались в прах, словно их никогда и не существовало. Те, кто стоял дальше, в ужасе отшатнулись, бросая оружие и пытаясь укрыться за колоннами. Волна магии ударила в стены, и они обвалились.
– А для Блюдера Рови у тебя что–то подобное еще осталось? – хмыкнула Амалия Рихтер, отирая Гротвург о мертвеца.
– Мои карманы полны секретов! – отозвался Галатус (на его истлевшей одежде карманов уже давным–давно не было).
Испугавшись Галатуса, антропоманты отступили вглубь цитадели и я, пользуясь короткой передышкой, упер руки в колени. Я очень устал. Лик Эбенового Ужаса, ещё недавно полыхавший огнём, теперь едва тлел. Я уже не помнил, сколько заклинаний выпустил, но знал – каждое следующее даётся мне всё труднее и труднее. Пальцы дрожали от напряжения, в груди жгло, а перед глазами иногда плыли тёмные пятна. Так дело не пойдет…
Я засунул руку в сумку и нащупал мензурку с Бодросом. «Вот и ты», – подумал я, откупоривая пробку. Я сделал глоток, и… уже привычно. Невообразимо приятная, пряная жидкость потекла по горлу, наполняя мое тело энергией. Усталость улетучилась, руки перестали дрожать, а перед глазами прояснилось. Я почувствовал, как силы возвращаются – я снова мог сражаться, мог творить магию и мог идти дальше.
Бодрос… проклятый и благословенный Бодрос из Мира Тьмы. Он освежает и вливает в меня кувшин жизни, но… Я чувствую, как все больше вязну в болоте своего пристрастия. Холодная пустая бодрость или неимоверная усталость – теперь это два края моего существования… До поры до времени…
Я выпрямился и без всякого труда сотворил заклинание «Огня», которое перенес на Лик Эбенового Ужаса…
… Очередной коридор, а за ним еще один и еще один. С каждым шагом я чувствовал, как воздух становился всё плотнее и тяжелее. Руны на стенах, до этого лишь тускло пульсировавшие, теперь горели ярче, отбрасывая кровавые отблески на наши лица. Их свет был похож на биение огромного сердца – мерное, тягучее, зловещее. Казалось, сам замок дышит в такт с этим пульсом, и каждый его выдох приносил ледяной холод, пробирающий до костей.
Это был не просто холод – это было присутствие. Чужое, древнее, чёрное присутствие, которое заполняло каждый закоулок Флёрштайна, каждую щель в камнях. Я ощущал его кожей. Оно давило мне на плечи, жгло виски, шептало что–то неразборчивое на краю сознания. Блюдер Рови был близко. Очень близко.
Сзади раздался грохот. Я обернулся и увидел, как дверь вылетела с петель. С Кровопускателем в одной руке и Звездопадом в другой, вся залитая чужой кровью, выбежала Аврора Вайнхебер, а за ней венценосные Чистой Крови и граф Брендон. Её лицо было бледным, сиреневые глаза горели яростным огнём, а на губах застыла хищная улыбка – улыбка хищника, наконец–то настигшего свою добычу.
– Калеб! – крикнула Аврора. – Ты жив!
– Жив! – ответил я, чувствуя, как внутри что–то согревается при виде неё. – Я думал, ты потерялась в этом лабиринте!
– Потеряться во Флёрштайне может только тот, кто не рождён в Вестмарке, – усмехнулась Аврора. – Я пробивалась к вам целых три этажа. Гиен там было столько, что... – вампир осеклась, переводя дух. – Но теперь я здесь.
– Что с городом? – спросила Амалия Рихтер.
– Им занимаются мои капитаны, – ответила Аврора Вайнхебер. – Чистая Кровь наведет порядок в Зинат Альфадахе.
– Главное, чтобы мы навели его здесь, – проговорила Амалия Рихтер, поднимая Гротвург.
– Желает ли того Назбраэль? – хохотнул Галатус.
– Лучше Его не спрашивать, – промолвил я.
– Он желает смерти, – тихо произнесла Фридлейф Аторэ, шагая подле меня. – Вампиры или мы – Ему не важно, кто умрет. Страдание – только это имеет для Него значение. Сегодня Назбраэль собирает богатый урожай душ и…
– И может собрать еще больше! – прохрипел Галатус. – Но ты правильно мыслишь!
Ведомые Амалией Рихтер, мы продолжали идти по подземелью Флёрштайна. Битва осталась, где–то позади и на нас опустилась тишина. Она давила на разум и селила в груди липкую тревогу. Когда из вертепа окунаешься в полное безмолвие – становится еще страшнее. Поворот, еще поворот и… гигантские ворота из чёрного обсидиана, покрытые барельефами, изображавшими сцены мрака и ужаса. На их поверхности тускло мерцали руны, и от них исходил такой леденящий душу холод, что я невольно поёжился.
– Это тут, – произнесла Амалия Рихтер, наклоняя подбородок к груди. – Готовы?!
И все вместе грянули:
– Да–а–а–а! – прошипел Галатус, зачиная в лапе какое–то мощное заклинание. – Флёрштайн будет моим!
– Как никогда! – воскликнула Аврора Вайнхебер, кладя палец на спусковой крючок Звездопада.
– У порога Тьмы я стану Светом! – вскидывая Филириниль, возвестила Фридлейф Аторэ.
– Веди меня, Вселенная! – сказал я, все больше и больше проникаясь моментом истины.
– Расплющить! Шмякнуть! Раздави–и–и–и–ть! – проревел загипнотизированный Малыш Брюм, ощутив мои эмоции.
 – Вперёд! – толкая ворота, крикнула Амалия Рихтер.
Ворота распахнулись с глухим, протяжным скрипом, и перед нами предстала полукруглая зала, похожая на старинную часовню. Высокий купол, сложенный из чёрного камня, уходил вверх, теряясь в полумраке, и с его сводов, словно застывшие слёзы, свисали сталактиты, поблёскивающие в свете неугасимых факелов. Они были всунуты в кованые скобы вдоль стен, и их пламя – странное, багровое, с чёрными прожилками – не давало тепла, только свет, который плясал на стенах, превращая залу в бесконечный танец теней.
Воздух в зале был плотным и тягучим, как старая смола. Он пах ладаном – но не тем, что используют в храмах Света, а каким–то иным, горьким и терпким, от которого першило в горле. Где–то высоко, в непроглядной тьме, слышался едва уловимый шёпот – будто сами стены вели беседу на языке, которого я не понимал, но который отчетливо чувствовал…
В центре залы, на шестиконечном постаменте – словно отлитом из расплавленного металла, спекшегося пепла и рубиновой крошки – стояла Чаша. Три каменные фигуры вампиров застыли вокруг неё, их руки были воздеты вверх, удерживая тяжёлый каменный круг, нависавший над чашей подобно застывшему затмению. Это был Алтарь Нечестивого. Именно сюда, раз в столетие, из стазиса, сокрытого в вышине, падала капля крови Магнуса. И каждая такая капля была шагом к той черте, за которой мир переставал быть миром.
Сама Чаша была сделана из чёрного обсидиана, отполированного до зеркального блеска, и её поверхность пульсировала тёмным, вязким светом. Края Чаши были украшены барельефами – переплетёнными телами, искажёнными лицами, руками, тянущимися вверх, словно их владельцы пытались выбраться из каменного плена.
Подле Чаши, на коленях, в тяжёлых цепях, сидел молодой человек. Он был так худ, что казалось, будто ветер может переломить его пополам – ключицы выступали острыми гребнями, впалый живот втянулся под рёбра, а руки, когда–то молодые и сильные, теперь напоминали сухие прутья. Волосы, некогда светлые и ухоженные, свисали тусклыми, спутанными прядями, скрывая лицо, в котором уже не осталось ничего от былой красоты. Лохмотья, когда–то бывшие дорогой одеждой, висели на нём, как на вешалке, и я видел, как он дрожит – то ли от холода, то ли от слабости.
Когда мы вошли, он поднял голову, и этот жест потребовал от него таких усилий, что я почти услышал, как скрипят его суставы. Его глаза – большие, голубые, с длинными ресницами, как у его матери – сначала смотрели мимо нас, словно он не верил, что мы настоящие. Потом, медленно, в них начала просыпаться что–то еще – сначала непонимание, потом удивление, а затем... затем я увидел в них то, от чего моё сердце сжалось. Он смотрел на нас так, будто уже не верил, что мы настоящие. Будто нас придумала его уставшая, измученная горем память.
Это был принц Фабиан. Наследник Соединенного Королевства.
Возле принца стояла одинокая фигура.
Блюдер Рови. Магистр Рубиновой Тьмы.
В его облике не было ничего героического или величественного – скорее, он напоминал старую, иссушенную временем тень, которая по ошибке задержалась среди живых. Сутулый и худой до прозрачности он казался существом, выточенным из кости и праха. Его глаза горели из–под капюшона, словно два уголька, в которых тлело безумие.
Но самым жутким – были его пальцы. Длинные, бледные, с костяшками, похожими на узлы, они обвивали его гнусный посох из человеческих костей с такой нежностью, будто это был единственный друг, которому он мог доверять.
На поясе у Блюдера Рови висела маленькая книга – чёрная, с печатью Назбраэля, – и потёртые ножны с кинжалом. От книги веяло древней, злой мудростью – быть может, что её страницы знают слова, которые никогда не должны быть произнесены вслух. А кинжал... Обычный, ничем непримечательный, однако я понимал – он отнял столько жизней, сколько мне и не снилось.
И весь этот образ… Я осознал…
Таинственный, почти фантомный, Блюдер Рови был воплощением маниакальной веры: он искренне считал себя пророком, избранным, тем, кто приведёт Аспида–Хаттона в этот мир и перекроит его по своему усмотрению.
В нём не было ни капли сомнения. Ни тени раскаяния. И ничего человеческого. Он был пуст – пуст, как кость, выбеленная временем. Но именно эта пустота делала его по–настоящему страшным. Потому что пустоту невозможно заполнить, с ней нельзя договорится, её нельзя переубедить. Можно лишь смотреть в её бездонную глубину и надеяться, что ты не моргнёшь первым.
Секунда… что за секунду может произойти – наблюдение, действие…
Я ещё не успел осмыслить всё мною увиденное, Аврора Вайнхебер спустить курок Звездопада, Амалия Рихтер совершить смертельный рывок, а Галатус кинуть заклинание, а Блюдер Рови… уже щёлкнул пальцами – сухо, неумолимо, как приговор.
И тут же пространство наполнилось тончайшими линями тьмы. В мгновение ока они словно лианы оплели нас и сделали бездвижными, и немыми, опоясав не только наши тела, но и рты. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни головой.
Блюдер Рови скинул капюшон, и… у меня перехватило дыхание! Я просто не поверил своим глазам! Под капюшоном было лицо Бодуена Петрика – того самого жреца, которого мы поймали в развалинах замка! Те же черты, тот же разрез глаз, та же бледная кожа. Но теперь в его глазах горел не страх – а торжество. Я в начале подумал, что мне просто мерещится, но лицо не изменилось.
– Здравствуй, Амалия Рихтер – госпожа великого Арт Паури, – низко поклонился Блюдер Рови. – Здравствуй, Галатус – чародей и узник. Здравствуй и ты, Аврора, меч мщения и цветок Вестмарки.
Обратив взор на меня, магистр Рубиновой Тьмы продолжил:
– А–а–а, Калеб. Удивление – это всегда вопрос – почему так? Почему? Почему? – Блюдер Рови стал медленно идти ко мне, его посох мерно стучал о каменный пол. – Подстроить битву и проиграть в ней, чтобы выведать все секреты. Одеть чужую личину, чтобы лично услышать все ответы. Я способен на такое. Я способен на всё.
Он остановился в шаге от меня и, не торопясь, достал из ножен кинжал. В свете багровых факелов тёмный камень на его рукояти блеснул, словно живой глаз.
– О нет. Тот Петрик действительно мёртв. Я превратился в него и оставил здесь, связав нас древним ритуалом. Когда вы тыкали в меня ножом – умирал он, а не я. Как в мутной воде, на мне лишь отражались ваши удары. Когда вы бросили меня в листву, я вновь поднялся, а Петрик, мой преданный слуга... – Блюдер Рови холодно улыбнулся, обнажив клыки, – ...Петрик уже никогда не встанет.
Он сделал ещё полшага ко мне.
– Я был с вами в каждом вашем шаге. Я слышал каждый ваш шёпот. Я знал, что вы освободите Галатуса. Я знал, что вы пойдёте в Черно–Белую Крипту. Я знал, что вы откроете порталы через Жасмин. Я знал всё. – Его голос стал мягким, почти ласковым. – И сейчас, когда вы стоите здесь, в моём доме, возле алтаря моего Владыки... что вы чувствуете? Поведайте мне. Что? Ну же! Скажите! Не можете? Мой господин дал мне огромную силу и сейчас она коснулась вас. Вы застыли… Пока вы ещё стоите. Но скоро упадёте на пол убитые моим кинжалом.
Блюдер Рови провёл кинжалом по моей щеке. Я ощутил жгучую боль, но двинуться не мог – нити тьмы держали меня словно муху в паутине. Тёплая капля крови скатилась по подбородку и упала на каменный пол – Блюдер проводил её взглядом, и на его губах заиграла довольная улыбка.
– Я всё помню, Калеб. Помню, как ты просил не истязать меня в тех развалинах. За твою доброту ко мне, я убью тебя последним. И дам посмотреть на то, как из Бездны явится сам Аспид–Хаттон!
Жрец плавно отошёл от меня и приблизился к принцу Фабиану. Когда клинок коснулся запястья – юноша не сопротивлялся. За целый год, проведённый в Вестмарке, он уже привык к такому. Он даже не вздрогнул, когда лезвие вошло в кожу. Его кровь, яркая и густая, полилась в Чашу на Алтаре Нечестивого. И, я понял: это был не просто ритуал. Это было начало конца.
– Уже близко! – возопил Блюдер Рови, крутя посохом над головой. – Бли–и–и–зко–о!
И тут… Своды над Алтарем Нечестивого разъехались, и я увидел огромный полупрозрачный шар, переливающийся призрачными оттенками – то алебастрово–белыми, то нежно–золотистыми, то густо–багряными, словно его опоясывала радуга, рождённая в потустороннем мире. То был стазис Магнуса! Внутри него будто бы паря в воздухе находился вампир – его тело было бледным, иссушенным, а из обширной раны, зиявшей на боку, одна за другой сочились бисеринки крови. Они тянулись к низу стазиса, к круговороту энергии (такой, как бы снег, рисуют на дне елочных шариков), который сейчас был бездвижен.
Мне сразу стал понятен механизм. Он был прост в своей гениальности и чудовищно сложен в своём воплощении. Раз в сто лет круговорот энергии активизировался, засасывал в себя одну каплю, а затем выпускал её наружу – и она падала в Чашу на Алтаре. Глядя на стазис, я чувствовал, как внутри меня разрастается ледяной ужас. Круговорот, ещё секунду назад неподвижный, начинал вращаться. Но было и нечто другое, что парализовало меня сильнее, чем магия Блюдера. Магнус... Этот древний вампир, который целую вечность коснел в стазисе... Я знал его. Лично. Это было настолько невероятно, что мой разум отказывался это принимать, но сердце уже знало правду.
Стазис плавно опустился на каменный круг, поддерживаемый тремя фигурами вампиров, и замер прямо над Чашей.
Блюдер Рови поднял глаза к стазису, и в его взгляде зажглось что–то, чего я никогда не видел у живых существ. Не фанатизм, нет. Это было глубже. Это было обожание.
– Вы смотрите и не понимаете, – медленно начал он, и голос его звучал почти благоговейно. – Вы думаете, что Аспид–Хаттон – просто сын Назбраэля, рождённый в Бездне, чтобы сеять боль и смерть. Вы ошибаетесь. Он – совершенство. Он – венец Тьмы. Он – тот, кто должен был править этим миром с самого начала. Но Урах… – Блюдер сплюнул, и на его лице появилась гримаса отвращения, – …Урах испугался. Он изгнал Аспида–Хаттона, запечатал его в Бездне, как пса в конуре. И что же? Мир стал лучше? Всюду расцвели прекрасные сады или люди перестали убивать друг друга? Нет. Конечно же, нет.
Блюдер Рови покачал головой.
– Аспид–Хаттон устал ждать. Он хочет завершить начатое. Он хочет уничтожить всё, что создал Урах – этот лживый старец, возомнивший себя Вседержителем. И знаете, что будет, когда Он явится? Первое – Он уничтожит Вестмарку. Да-а-а-а. Всех вампиров, всех до единого. Он сожрёт их души и выплюнет кости. Он уничтожит это жалкое, гнилое отродье, которое было извращено светом и осмелилось называть себя Его детьми!
Голос Блюдера Рови дрогнул, и в нём послышалась почти детская радость.
– И не только вампиров. Он уничтожит всех. Всех, кто носит в себе хоть каплю Ураха. Людей. Эльфов. Гномов. Всех! Он сровняет с землёй города и страны, сожжёт леса, осушит моря. И когда мир станет пустым, когда не останется ни одной души, способной вдохнуть свет Ураха – тогда Он сядет на трон этого мира. И будет править им вечно!
Блюдер Рови сжал кинжал и поднёс его к Чаше.
– Вы думаете, что я безумен? – усмехнулся Блюдер. – Нет. Я просто вижу дальше вас. Я вижу мир, который будет принадлежать Ему. И я готов умереть, чтобы этот мир родился.
Он вскинул кинжал над Чашей, и в его глазах отразился огонь багровых факелов – огонь, который должен был стать последним для всего, что мы знали.
– Капля готова упасть! – экзальтированно возопил Блюдер Рови. – Осталось лишь!…
Он не договорил.
Сгусток магии врезался ему в руку с такой силой, что кинжал вылетел из пальцев и, звякнув, покатился по каменному полу. Блюдер Рови вскрикнул и отшатнулся, прижимая к груди обожжённую кисть. Его лицо, ещё секунду назад торжествующее, исказила гримаса боли и ярости.
– Кто?! – закричал он, оглядываясь. – Кто посмел?!
И тут зал наполнился тенями.
Из каждой ниши, из–за каждой колонны, из полумрака под куполом выступили жрецы Рубиновой Тьмы. Алые рясы, сверкающие клинки, посохи с богомерзкими символами. Но это было не всё. Вместе с ними, словно из непроглядного мрака, появились и «другие» – они двигались быстрее, чем жрецы, быстрее, чем я мог уследить взглядом! Их глаза не горели живым огнём, они были блеклыми, пустыми, но их движения были молниеносными. Они налетели на ближайших жрецов, и те даже не успели вскрикнуть – их клинки входили в спины, в шеи, в сердца.
Я смотрел на них и не верил своим глазам. Они были мертвы. Но они двигались. Они сражались. Они были зомби – зомби–вампирами, воскрешёнными и подчинёнными чьей–то чужой воле!
Я перевёл взгляд туда, откуда пришёл сгусток магии. Там, на неприметном парапете, в темени каменной арки, стояла фигура. Хрупкая, но прямая, облачённая в чёрное. Её лицо было скрыто глубоким капюшоном, но я видел её руки – бледные, с длинными пальцами, всё ещё дымящиеся от только что сотворённого заклинания. Она смотрела вниз, на Блюдера, и в её позе чувствовалась вековая, холодная решимость.
А рядом с ней, словно проявившийся мираж, выросла ещё одна фигура. Рослый, громадный, полностью лысый венценосный, облачённый в чёрный доспех. Его лицо было суровым, изрезанным старыми шрамами, а в руках он сжимал двуручный меч – такой огромный, что я сомневался, под силу ли поднять его обычному воину. Он не сказал ни слова. Он просто прыгнул.
Приземлившись среди жрецов, он одним взмахом меча расчистил вокруг себя пространство – три тела упали к его ногам, ещё два отлетели в стороны. Он двигался быстро, слишком быстро для своего размера, и каждый его удар был смертоносным. Жрецы Рубиновой Тьмы пытались остановить его, но он прорубался сквозь них, как сквозь мокрую бумагу.
Блюдер Рови швырнул в вампира темный сгусток магии. Но тот ловко увернулся и сцапал магистра рукой за шею. Ноги Блюдер Рови заболтались в воздухе, а руки отчаянно пытались разжать стальную хватку. Безрезультатно.
– Ты... – прохрипел Блюдер. – Ты должен был умереть!
– Я должен был выжить, – ответил воин, и его голос был низким, как гул далёкого грома.
И я вдруг понял «кто это».
– Отец! – в этом коротком выкрике Авроры было столько боли, надежды и радости, что у меня перехватило дыхание. Она рванулась вперёд, и я вдруг осознал, что могу двигаться – нити тьмы, державшие нас в оцепенении, пропали. Фигура на парапете, всё это время совершавшая невидимые пассы, опустила руки. Это была она. Это она развеяла чары Блюдера!
– Тьма зовет! – крикнула Амалия Рихтер, и в её голосе прозвучал призыв такой повелительной силы, какой я никогда еще не слышал от нее прежде.
Мы ринулись в бой.
Галатус взмахнул Поэзией Вечности, и чёрно–белый луч вырвался из лезвия, сметая целый ряд жрецов. Вот они были – а вот исчезли, и куда они делись лучше не знать. Амалия Рихтер врезалась в центр вражеского строя, Гротвург сверкал в её руке, и каждый его взмах забирал жизнь. Она была подобна урагану – неудержимая, всесокрушающая, и жрецы Рубиновой Тьмы падали перед ней, словно скошенная трава.
Аврора Вайнхебер прорвалась к отцу. Её Звездопад выплёвывал арбалетные болты один за другим, а Кровопускатель рассекал плоть с такой скоростью, что я едва успевал различать её движения. Бенедикт Вайнхебер, всё ещё державший Блюдера Рови за шею, оцепенел. Соприкоснувшись с магистром Рубиновой Тьмы, он подпал под вуаль его чар, и теперь (я так думаю!) сражался с ним внутри себя.
– Я с тобой! – крикнула Аврора, вонзая Кровопускатель в горло жреца, попытавшегося напасть на Бенедикта со спины.
Фридлейф Аторэ двигалась в этом хаосе так, как будто танцевала – Филириниль вспыхивал оливковым светом, и каждый его взмах находил цель. Два жреца упали перед ней за одну секунду, третий попытался бежать, но его настигла коса Галатуса
– Именем Сирвиллы! – крикнула воительница луны, и её голос прозвучал как боевой клич.
Малыш Брюм врезался в гущу врагов с такой силой, что жрецы повалились на пол целой толпой. Колотушка опускалась на их головы с глухим, мокрым звуком, и каждый удар был смертельным.
– Урах! – ревел рыцарь–плютеранец. – Да сгинет зло! Плютеранцы!
Я тоже не стоял на месте. Лик Эбенового Ужаса в моей руке полыхал огнём, и я выпускал заклинание за заклинанием. Молния, огонь, тьма – всё, что я мог, обрушивалось на жрецов. Я видел их лица – испуганные, злые, удивлённые – и я не чувствовал к ним ни капли жалости. Они выбрали свою сторону. Теперь они умирали за неё.
Битва длилась не больше минуты – может быть, меньше. Когда последний жрец Рубиновой Тьмы упал, заливая пол своей кровью, в зале воцарилась тишина. Только тяжёлое дыхание и звон капающей крови нарушали её.
Очень медленно Бенедикт Вайнхебер повел руку в сторону… Потом он дёрнулся, и кинул Блюдера Рови на спину. В невидимой битве, что все эти мгновения шла между ним и магистром, Бенедикт Вайнхебер одержал верх. Теперь, выпрямившись в полный рост, он как огромная гора возвышался над Блюдером Рови, который подобно слизняку извивался на полу. Кованный сапог Бенедикта наступил на грудь антропоманта. Двуручный меч поднялся для удара, и я видел, как страшно было Блюдеру Рови. Ужас парализовал его, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
– Нет... – прошептал Блюдер. – Нет, я... я… не может быть... Я был избран...
– Твоя душа уже никогда не найдет покоя, – ответил Бенедикт. – Она будет вечно гореть в пламени Бездны.
Меч со свистом опустился вниз…
Удар!
Жрец ещё пытался что–то сказать, но из его рта вырвался только кровавый хрип – клинок проткнул его насквозь. Пригвождённый к полу, Блюдер Рови застыл. Его глаза расширились, утратили жизнь и стали пустыми, как у куклы, у которой оборвали нитки.
– Теперь это, – сказал Бенедикт.
Коротким ударом он свалил Чашу с Алтаря Нечестивого и вырвал из скоб цепи принца (вот это силища!). Фабиан покачнулся, но я успел подхватить его. Он был очень истощен.
– Бенедикт, ты… Но как?… – с искренним удивлением произнесла Амалия Рихтер, снимая свой шлем.
– Вначале стазис, Амалия, – ответил Бенедикт, не оборачиваясь. – Я думаю, ты согласишься, что его надо запечатать навсегда.
– Мудрое решение, – проговорил, Галатус опираясь на косу.
– Отец…
– Позже, Аврора!
– Чтобы закрыть стазис нужны трое предвечных, – медленно проговорила Амалия Рихтер. – А Вальгард мертв. Нам уже никогда этого не сделать.
– Главное, что Фабиан жив! – воскликнула Фридлейф Аторэ.
Я помог принцу подняться. Я еще не мог с ним заговорить, приветствовать… Я был в шоке. Потому что в стазисе между жизнью и смертью висел…
Грешем.
Скорее всего, столетие назад, дух Магнуса был пробужден зарождающимся Пророчеством Полного Круга. Он вышел из стазиса вместе с каплей крови и полетел по миру… Набравшись силы, Магнус, владеющий невероятными силами, смог воплотиться (или родиться) в маленького мальчика, который рос и, не осознавая своей сущности, всегда стремился только к одному – закрыть стазис. Грешем просто не помнил кто он. Об этом говорила Петраковель в Оплоте Ведьм, предлагая моему ученику выпить из ее бутылочки. Если бы он сделал глоток, то он бы понял «кто он и откуда».
То, что я был ошеломлен своими мыслями – это еще мягко сказать!
Тем временем с парапета спустилась та самая фигура, что развеяла чары Блюдера. Она откинула капюшон, и я увидел её лицо – бледное, но живое, с яркими красными глазами, в которых светилась та же решимость, что и у Бенедикта Вайнхебера. В ней чувствовалась древняя сила, которой я не мог дать названия.
– Джозелин, – представилась она. – Повелительница мертвых.
В моих мыслях пронеслось – Утиний рассказывал о ней! О колдунье, что живёт на северных рубежах Вестмарки! Её подданные – это вампиры–зомби! Наверное, Бенедикт пришёл к ней за помощью, чтобы тайно напасть на Блюдера…
За Джозелин спустились ещё две фигуры…
Первым был… Грешем! Я не верил своим глазам – он стоял здесь, живой, невредимый, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Да этого же просто не может быть! Сколько же я его не видел!...
На его поясе висели два клинка, которые я помнил с нашей первой встречи. Он выглядел иначе – старше, увереннее, словно за время разлуки он обрёл нечто, чего у него не было раньше. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не просто ученика. Я увидел вампира, который наконец–то понял, кто он такой.
– У нас трое, – проговорил Бенедикт Вайнхебер, а потом кивнул Грешему.
– Учитель, – сказал Грешем, и в этом одном слове было столько всего, что у меня перехватило дыхание. – Вот и я.
Слова застряли у меня в горле. Я хотел, что–то ответить, но не мог, потому что рядом с ним стояла... Эмилия.
Проклятие Тауруса разделило её лицо надвое – левая половина осталась молодой, почти прежней, правая стала старой, морщинистой, с обвисшей кожей и потухшим глазом. Но я видел не это. Я видел её. Ту, которую, казалось, знал уже вечность. Ту, чей смех я помнил даже во сне. Её молодость и красота всегда будут жить не на её лице, а в моих глазах. Пусть пройдут века, пусть мир рухнет, пусть даже сама Вселенная сотрется в прах – я всегда буду нежно улыбаться её носику, её водопаду волос и тому изгибу бровей, который появляется, когда она смеется. Она смотрела только на меня, и в этом взгляде была вся наша история – и та, что уже случилась, и та, что ещё могла случится. Ее молодость и красота – в моих глазах.
Фридлейф Аторэ, стоявшая рядом со мной, перевела взгляд с меня на Эмилию. Аврора Вайнхебер тоже смотрела на неё. Её сиреневые глаза сузились. Она не отводила взгляда. На губах Авроры мелькнула тонкая, почти незаметная усмешка – и в ней чувствовалось, что–то такое, чего я не мог понять.
– Калеб, – сказала Эмилия, и её голос был таким мягким и родным, что я услышал его сквозь гул собственного сердца. – Мне столько нужно тебе рассказать…
– И мне…
– Мы должны запечатать стазис немедленно, пока у нас еще есть такая возможность! – поторопил Бенедикт Вайнхебер. – Иначе следующий шанс будет только через столетие!
Я всё смотрел на них – на Грешема, на Эмилию, на Бенедикта, на Амалию, на всех, кто стоял в этом зале, – и вдруг понял, что всё, что мы пережили, всё, что мы потеряли, всё, что мы нашли – всё это было частью одного огромного узора. И сейчас, в этот миг, все нити сошлись в одной точке.
– Трое, – повторила Амалия Рихтер, не отвозя взора от Грешема.
– Встреча с Бенедиктом перевернула для меня всё, – сказал мой ученик, и его голос прозвучал глубже, чем я привык слышать. – Я понял кто я. И куда я шёл всё это время.
Бенедикт Вайнхебер подошёл к нему и, положа руку на плечо, сказал:
– Наш грех перед тобой, мой друг. Помоги нам его искупить.
Грешем кивнул. Он поднял взгляд к стазису, к своему телу, которое парило внутри, – иссушённое, бледное, но всё ещё живое.
– Если бы Вальгард Флейт не умер, стазис можно было бы запечатать вашей энергией. Но его нет. А значит... я должен войти туда. Только я могу это сделать – сплавить прореху стазиса своим естеством.
– Поверь, если бы Вальгард был тут, то всё было бы иначе, – мрачно хмыкнул Галатус.
– А если не получится? – спросил я.
Грешем посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тень той улыбки, которую я знал – той, что появлялась у него, когда он собирался сделать что–то отчаянное.
– Останусь там, – сказал Грешем. – Но… иного пути нет.
– Тогда пробуй и не томи богов! – воскликнул Галатус.
– Ты прав, пора начинать, – проговорил мой ученик и поднял руку.
В его ладони засветилась магия – не та, что я учил его, а иная, древняя, пульсирующая белым, розовым и багряным светом. Она переливалась, словно живая, и я понял: это не его магия. Это магия стазиса. Магия Магнуса. Магия, которая всегда была в нём.
Рядом с Грешемом встали Амалия Рихтер и Бенедикт Вайнхебер. Трое предвечных. Трое, связанных с магией, которая была старше, чем сам Флёрштайн.
Бенедикт поднял руки, и в его ладонях расцвели бутоны магических роз – исконного символа Вестмарки. Они сплелись с волшебством Амалии Рихтер и потянулись к стазису. Потом вампиры монотонно запели, и их голоса слились в единую мелодию. Слов я не понимал, но чувствовал их каждой частичкой своего тела. Они были древними. Они были запретными. И они были прекрасными.
Грешем закрыл глаза. Его тело начало светится – сначала слабо, потом всё ярче, пока он не стал похож на звезду, упавшую на землю. Потом я увидел, как его дух – его истинная сущность – начала отделяться от тела. Она была полупрозрачной, мерцающей, и очень легкой. Грешем влился в стазис…
– Ты там! – воскликнул Бенедикт, и его грубый голос в этот момент был полон почтения. – Ты – не тот, кем ты родился! Ты – тот, кем стал! Верши, что должно!
Свет вспыхнул так ярко, что я зажмурился. А когда открыл глаза, стазис изменился. Он больше не пульсировал хаотично. Он замер, ровный и спокойный, как вода в тихом озере. Капли крови, ещё секунду назад готовые упасть в Чашу, остановились и застыли, словно их сковал невидимый мороз.
Грешем опустил руки. На мгновение он пошатнулся, и я увидел, как его пальцы дрогнули, словно он только что держал нечто невероятно тяжёлое. Но он устоял, выпрямился и посмотрел на меня.
– Учитель, всё кончено, – сказал мой ученик, и в его голосе была такая лёгкость, какой я не слышал в нём никогда прежде. – Я был там и вернулся!
– Ты сделал это, – сказал я.
Все смотрели на стазис. Он парил над каменным кругом, и в его глубине я видел тело Магнуса. Его лицо казалось спокойным. Впервые за столетия он не был ни живым, ни мёртвым. Он просто был. И всё.
Кто–то коснулся моего плеча. Я обернулся. Принц Фабиан стоял рядом со мной, опираясь на мою руку, и я чувствовал, как его пальцы слегка дрожат. Его глаза, всё ещё мутные, но уже не пустые, смотрели то на стазис, то – на меня.
– Я не знаю, кто вы все, – сказал Фабиан, и его голос был хриплым, словно он давно не разговаривал. – Но вы спасли меня. Вы пришли за мной. Я не знаю, как смогу отблагодарить вас, но я запомню это. Навсегда…
Я посмотрел на него, и в его словах было столько искренности, что я почувствовал, как внутри меня что–то тает. Он был измучен и истощён, но он не сдался. И это было главное.
Малыш Брюм стоял рядом со мной, опираясь на свою перепачканную Колотушку. Доспех его был весь в царапинах и вмятинах, а на левом плече темнела запёкшаяся кровь – но он этого не замечал. Рыцарь–плютеранец смотрел на принца – и в его взгляде, наконец, проступило что–то большее, чем просто гипнотическое подчинение. Он узнал его.
– Сир, – сказал я. – Вы возвращаетесь домой. А остальное – неважно. Пока неважно.
И тогда Брюм шагнул вперёд. Он снял шлем и ударил кулаком по щиту – так, что звон разнёсся по всему залу, заставляя всех на мгновение обернуться. И его голос прозвучал уже не как боевой клич – а как радость. Как победа.
– Отец Урах! – прогремел он. – Отец Аска! Отец Фабиан!
Гипноз Авроры всё ещё держал его, но Брюм понимал. Он сделал то, ради чего его отправили в этот поход. Он пришёл не просто за принцем – он пришёл за своим третьим отцом. И теперь, глядя на Фабиана, на живого, свободного, он знал, что не подвёл. Ни Ураха. Ни Аску. Ни себя.
Фабиан, с трудом подняв голову, посмотрел на рыцаря–плютеранца долгим, тяжёлым взглядом. И улыбнулся. Наверное, впервые за целый год.
– Спасибо, – сказал он Брюму.
Брюм не ответил.
Фабиан перевёл взгляд на меня, и его глаза теперь блестели от слёз.
– Спасибо, – повторил он.
И я знал, что это слово – не просто благодарность. Это была надежда. Надежда на то, что всё, что случилось – останется позади.
А стазис… Он больше не пульсировал и не дрожал. Он медленно начал подниматься вверх – сначала едва заметно, потом всё выше и выше, пока не коснулся каменного свода. Там, в тени, он замер на мгновение, словно прощаясь с нами, а затем бесшумно скрылся в глубине скалы, будто его никогда и не было. Аспид–Хаттон больше никогда не сможет ступить на землю.
– Он закрыт, – проговорила Амалия Рихтер. – Теперь Магнус останется там навсегда – вне времени, вне боли, вне предательства. Его тело обрело покой, а дух (Амалия улыбнулась Грешему) новую жизнь.
В зале повисла тишина. Тяжёлая, но уже не давящая. Словно гора упала с плеч всех, кто здесь стоял.
Аврора Вайнхебер опустила Звездопад и обвела взглядом остатки своего отряда. Её лицо было бледным, в крови, но глаза горели.
– Зинат Альфадах ещё не очищен! – напомнила Аврора, и в её голосе прозвучала сталь. – Рубиновая Тьма ещё дышит! Её надо добить! Каждого, кто посмел присягнуть Блюдеру!
Бенедикт Вайнхебер подошёл к дочери и стиснул её плечи двумя руками.
– Не торопись, Аврора, – сказал Бенедикт. – Мы вырвали корень. Осталось выжечь только сорняки. И мы сделаем это. Но сначала мы должны показать им всем, что это закончилось.
Он наклонился, отрубил у Блюдера Рови голову – мёртвую, с ужасом в глазах, с открытым ртом, в котором застыл последний, так и не вырвавшийся крик.
– Идёмте, – позвал Бенедикт, брезгливо взяв голову перчаткой. – Настал новый день.
Мы поднялись на крышу Флёрштайна. Осенний ветер ударил в лицо, холодный и свежий, и я вдохнул его полной грудью – и мне казалось, что я еще никогда не был ему так рад, как сейчас. Город внизу был всё ещё охвачен дымом, но битва стихала. Венценосные Чистой Крови, Ночного Дозора и Порхающей Ночи собирались на площади – они тянули подбородки вверх, к нам.
Бенедикт Вайнхебер ступил на парапет, и даже этот простой жест – шаг на камень – прозвучал как приговор. Он был огромен и возвышался над площадью, как скала над морем. Его чёрный доспех, покрытый вязью рун, не прятал мощи его фигуры – широкие плечи, могучая грудь, руки, способные сломать хребет быку. Каждая мышца его тела была создана не для красоты, а для войны.
Он поставил одну ногу на каменный край и согнул её в колене. Шрамы на его лысой голове и лице, оставленные столетиями боёв, теперь были видны каждому, кто смотрел на него снизу. Он поднял голову Блюдера Рови высоко над собой – за волосы, чтобы каждый внизу увидел это лицо, навеки застывшее в ужасе.
– Вестмарка! – крикнул он. – Ты – свободна!
Его голос, низкий и гулкий, прокатился над площадью, над улицами, над всем Зинат Альфадахом – как гром, который не утихает, а только набирает силу.
Бенедикт размахнулся и разжал пальцы – голова Блюдера Рови, ещё секунду назад вознесённая над площадью, полетела вниз. Она упала и покатилась по брусчатке, как последнее напоминание о том, что власти Рубиновой Тьмы пришел конец.
И снизу донёсся рёв – нестройный, дикий, но радостный. Сотни голосов слились в единый крик победы.
Вестмарка ликовала. И в лучах восходящего солнца на неё смотрели те, кто выдержал ради неё смерть, кровь и боль. То были герои Тьмы и герои Света.

Эпилог

Вечер опустился на Флёрштайн, как усталый зверь, наконец–то позволивший себе прилечь. Дым над Зинат Альфадахом почти рассеялся, и в его редких клочьях, пробитых лучами закатного солнца, уже не было той чёрной, густой угрозы, что висела над городом весь прошлый день. Где–то вдалеке слышались крики – но теперь это были голоса радости, голоса тех, кто выжил и звал своих, искал друзей, смеялся вопреки боли и ранам.
Тяжёлые двери Флёрштайна были распахнуты настежь – твердыня впускала в свои залы всех, кто нуждался в исцелении. Я оказался почти единственным, кто обладал для этого нужными знаниями. Запретное Ремесло, которое я постигал десятилетиями, теперь служило не смерти, а жизни. Я сидел на корточках рядом с раненым вампиром, врачуя его плечо энергетическими волнами. Пальцы мои были перепачканы чужой кровью, но я не останавливался – десятки, а может быть, и сотни венценосных всё ещё ждали своей очереди. Бодрос, который я глотал уже несколько раз, помогал мне держать концентрацию, но даже с ним я чувствовал, как силы уходят. Однако я не имел права остановиться. Не здесь. Не сейчас.
В замке многое изменилось – полотна Рубиновой Тьмы были сорваны, а на их место вывешены знамена Порхающей Ночи. Галатус, облачившись в дорогие одежды, отправился обходить свои владения. Тот, кого король заживо замуровал на тысячи лет, – теперь ходил по этим залам как хозяин. Его шлем–маска, навеки прибитая гвоздями к черепу, была единственным, что напоминало о темнице – но теперь она казалась не проклятием, а частью его величия, короной узника, ставшего властелином. Зинат Альфадах уже знал, кто он. Слух о том, что в цитадель вернулся Флейт, разнёсся быстрее, чем я успел вылечить первого раненого. Горожане, которых я видел у ворот, не сомневались – они смотрели на него так, будто перед ними стояла сама история, ожившая и явившаяся воплоти. Галатус Флейт – чародей из легенд. Сегодня он снова здесь, чтобы взять то, что принадлежит ему по праву силы и крови.
Грешем ушел к Алтарю Нечестивого – к тому месту, которое совсем недавно было центром всего этого кошмара. Теперь алтарь был пуст, Чаша разбита, а стазис скрылся в недрах каменного свода, и никогда больше он не появится вновь. Камень навечно замуровал Магнуса в своем чреве. Интересно, что сейчас чувствует Грешем? Тянется ли он мыслями к той личности, которой, когда–то был? Я уверен, что сейчас ему нужно побыть там одному. Пусть сам решит, когда ему нужно вернуться.
Эмилия ушла с Фабианом в небольшую комнату на втором этаже. Она сказала, что не отойдёт от него, пока он не придёт в себя. Даже не представляю, что перенес принц в застенках Флёрштайна, и что вынесла моя подруга, скитаясь по Великому Лесу в поисках того, что сможет вернуть ей прежнюю молодость. Душевное тепло было необходимо им обоим – и теперь они могли дать его друг другу. Она не сказала ни слова о том, что мы не виделись так долго, только обронила, что Мурчик и Снурф у Джозелин. Она не взяла их во Флёрштайн – пообещала себе больше не рисковать теми, кого любит. В эти минуты я очень хотел быть рядом с ней – обнять, сказать, как я скучал, как боялся, что не увижу её снова. Но она просто делала то, что должна была делать. И я понимал это. Наш разговор подождёт. Сейчас важнее было то, чтобы она держала за руку Фабиана, а не меня. И я знал – она чувствует то же самое. Мы оба знали.
Фридлейф пошла с ними. Она сказала, что принцу сейчас нужно дать чувство безопасности, окружить его теми, кто шел за ним и спас его. Чтобы он видел не только вампиров и стены Флёрштайна, а живое лицо. Я не стал спорить. В её словах была та простая мудрость, которую я всегда в ней ценил. Она – воительница луны, дочь Легии, владычица Зеленого Королевства – но в этот момент она была просто той, кто знает, что иногда молчание лечит лучше любых слов. Она будет сидеть тихо, и её присутствие само по себе станет для Фабиана напоминанием о том, что есть мир за пределами этой тьмы.
А Брюм… Малыш Брюм – непобедимый рыцарь–плютеранец, как только услышал, куда они направляются, встал у двери. Он всё ещё был под гипнозом, но даже сквозь него он как–то осознавал с кем ему теперь надо находится. Брюм сказал: «Я тут. Буду стоять». Он сделал то, ради чего его послали. Генерал Аска велел ему спасти принца, и Брюм спас его. Даже завороженный, даже не до конца понимающий, что происходит, он знал одно: он выполнил свой долг. Теперь он охранял свою награду. И в этом был весь Брюм – без сомнений, без колебаний, без лишних мыслей. Просто верность. Просто долг.
Я не видел их, но чувствовал – они там, вместе, и это правильно. Пройдя сквозь плен, муки и боль, принц Фабиан, наконец, под защитой и скоро он вернется домой. Туда, где его ждут. Туда, где он нужен.
Амалия Рихтер, Бенедикт и Аврора Вайнхеберы ушли добивать остатки Рубиновой Тьмы. Я не сомневался в исходе – отец и дочь воссоединились, и их ярость, помноженная на клинок великой госпожи Арт Паури, затопила улицы всё ещё червивого города. Сегодня они не будут брать пленных, слушать молитвы и давать пощаду. Сегодня они – вихрь возмездия, вихрь обновления. Каждая гиена, присягнувшая на верность Блюдеру Рови, будет поймана и наказана – где бы она ни пряталась и в какую бы щель ни забилась. Кровь за кровь. Боль за боль. Без жалости, без сомнений, без права на второй шанс – приговор вынесен, и он будет исполнен. Не как месть. Как справедливость. Сегодня Вестмарка не прощает…
Час сменялся часом, время тянулось, и в какой–то момент мы все собрались в тронном зале Флёрштайна.
– Слава на наших плечах, а Вестмарка в наших руках, – провозгласила Амалия Рихтер. – Велика сила и власть первых венценосных, но не только ими была вырвана эта победа.
Она обвела взглядом зал и остановилась на мне.
– Расскажи им, Калеб. Пусть знают, как всё было на самом деле. Без тебя, без твоих друзей, что не знают страха – Вестмарка не увидела бы этого рассвета. А с нею. И весь мир. Ты – стал ключом к спасению. И потому – слово тебе.
Я перевёл дух и посмотрел на Фридлейф. Она стояла рядом с Брюмом, уставшая, но прямая, как стрела. Ее глаза блестели – она ненавидела вампиров, и я знал – для нее и её народа Вестмарка всегда будет врагом. И для Брюма тоже – вскоре гипноз с него будет снят и его убеждения, стальной нитью спеленавшие душу, обратят Колотушку на всех, кто кличет себя Тьмой.
– Хорошо, – сказал я. – Я расскажу.
Я рассказал про то, как вновь была откована Корона Света, и как Величие Света уничтожило Вальгарда Флейта и Дроторогора. Про то, как мы повстречали Аврору, и кто на самом деле был в гробу Амалия Рихтер. Про то, как мы шли по Вестмарке, как сражались в Арт Паури и в Лившихтмахе, как откопали Галатуса, и как пробивались к Флёрштайну. Я рассказывал не для славы. Я рассказывал для того, чтобы они знали. Чтобы те, кто был с нами, услышали свои имена. Чтобы те, кто пал, остались в памяти. Это была история. И мы её написали.
– Я услышал тебя и не стану отрицать твоих заслуг перед Вестмаркой, – проговорил Бенедикт Вайнхебер, глядя на меня ярко–сиреневыми глазами. – У меня и у Амалии было время обсудить твою награду. Первое – ты и все, кто рядом с тобой, включая принца, можете покинуть Вестмарку. (Аврора резко отвернулась) Второе – вы свет, а мы тьма, но всё подвержено изменениям, и, если вы захотите – Вестмарка вновь примет вас. Как героев. Отныне я нарекаю вас «владыками крови» – это высший титул Вестмарки, доступный для тех, кто не принадлежит колену венценосных. (Галатус кивнул) Третье – каждый из вас получит кольцо. Носите его и знайте – оно кольцо–вампир. Спросите внутри себя вопрос, позвольте ему выпить вашей крови и получите ответ – мудрый и точный.
Я посмотрел на кольцо, которое мне протянул Бенедикт. Оно было тёмным, почти чёрным, с едва заметной алой прожилкой внутри. Я надел его – и на мгновение мне показалось, что я чувствую изнутри чей–то пристальный взгляд. Надо же… Кольцо–вампир. Никогда о таких не слышал.
Бенедикт выдержал паузу, обвёл взглядом зал и продолжил:
– Четвёртое – я поведаю вам то, что ещё никому не рассказывал. О том, что было после того, как Вайниц скинул меня к гиенам в Сальверском храме.
Я поклонился, а принц Фабиан, сидевший рядом с Эмилией, сжал кулаки. Его лицо было бледным, но уверенным. Он смотрел на Бенедикта – и в его взгляде что–то такое… Осторожность? Нет. Скорее, попытка понять. Он видел этого вампира в застенках, но тогда он был лишь тенью, мелькавшей за решёткой. Теперь он видел его иным – живым, говорящим, тем, кто вырвал его из цепей. И он не отводил взгляда.
– Я знаю, кого в Вестмарке зовут гиенами и где их содержат, – глухо сказал Фабиан. – Ты был заодно с Вальгардом Флейтом. А потом он погиб, а тебя предали. И ты стал другим.
– Да, – обронил Бенедикт Вайнхебер. – Когда я упал в канализацию – я был очень слаб, но ясность сознания уже вернулась ко мне. Гиены почуяли мое присутствие и в ужасе бежали кто куда – меня спасло только это, их трусость. Яд Блюдера Рови терзал меня долгие дни, и я находился всего на волосок от гибели. Я потерял все волосы, и кожа слезла с меня, как со змеи. Мне становилось то лучше, то хуже. Кое–как я смог покинуть канализации и добраться до Джозелин (сложив руки крестом на груди, повелительница мертвых поклонилась). Яд Блюдера был воплощением смерти, но под присмотром Джозелин я смог перебороть его.
Фабиан молчал. Он смотрел на лысую голову Бенедикта, на шрамы, на его руки, и я видел, как его взгляд меняется. Он понял – этот вампир не просто выжил. Он прошёл через то же, что и он сам. Через предательство, через боль, через падение на самое дно. И он выбрался. Так же, как и он – Фабиан.
– Вернуться в Лившихтмах я не мог. И причин тому было много. Перечислять их сейчас уже не имеет никакого смысла. В представлении Блюдера – я всегда был прямолинейным и гордым. Таким, каким и подобает быть экзарху Чистой Крови. Но Блюдер – фанатичный дурак, а я – хитрец, переживший века. Собираясь стереть Рубиновую Тьму в порошок, я хотел сделать упор не на верности, а на безоговорочном подчинении. И зомби Джозелин подходили для этого лучше всего.
– Благодарю за доверие, мой господин, – ещё раз поклонилась Джозелин.
– Между тем, в один из дней произошло то, что перевернуло все с ног на голову. Это был он, – Бенедикт кивнул на Грешема. – Вампир и теплокровная шли вместе через владения Джозелин, как друзья, а не как хозяин и его пища. Джозелин показалось это занятным, и она поймала их и привела ко мне. Я сразу понял, кто он. Я знал это лицо. Когда–то он был человеком, но потом стал тем, кто принял на себя вечное проклятие стазиса. Это был Магнус. Или то, что от него осталось. Я спросил его, кто он и откуда.
– И я ответил, что меня зовут Грешем и это все, что я о себе знаю.
– Так и было, – подтвердил Бенедикт. – Тогда я рассказал ему всё. Кто он на самом деле. Кем он был до того, как стал Грешемом. Я сказал ему, что его тело веками коснеет в стазисе, а дух, который он носит в себе, – это дух Магнуса, одного из первых венценосных, моего старого друга и товарища. Я сказал ему, что он родился заново, чтобы исправить то, что я, Вальгард и Амалия совершили по ошибке.
– Я чувствовал, что меня что–то тянет всю жизнь, – медленно проговорил Грешем. – Оно сидело в моем сердце и понуждало меня грезить и мечтать. Когда я узнал правду – все стало на свои места.
– Есть что–то выше, чем боги добра и зла, – задумчиво проговорил Бенедикт Вайнхебер. – Что–то большее, чем Урах и Назбраэль. Я называю это – судьба. Она и привела тебя сюда в Роковой час.
– Если бы это не было бы так, то я бы сказала, что так не бывает, – улыбнулась Амалия Рихтер, кладя две ладони на шлем, лежащий перед ней на столе.
Я смотрел на Грешема и не узнавал его. Он сидел и слушал, как рассказывают о нём, как о легенде. И в его глазах было только спокойствие. Где–то глубоко внутри он знал это. Он всегда знал кто он.
Аврора подняла голову и посмотрела на Бенедикта. Она молчала, но я видел, как её пальцы сжимали край стола – этот жест напряжения выдавал в ней ее любовь и радость от того, что ее отец был жив.
– Я чувствовала, что ты где–то рядом, – сказала Аврора. – Я думала, это просто фантазия дочери, которая все никак не может принять смерть отца. Отпустить его из мыслей… а.. А это была правда.
– Я здесь, и я больше не покину тебя, – произнес Бенедикт Вайнхебер.
– Ты остановился на самом интересном, – заметил Галатус.
– Кто–кто, а ты точно успел соскучиться по всяким новостям, – с коротким смешком, ответил Бенедикт Вайнхебер. – Тогда мой план обрёл новые очертания. Теперь в нём было две части – первая: уничтожить Блюдера, вторая: запечатать стазис. Чарами Тьмы я раскрепостил в Грешеме потенциал Магнуса – и тогда он сам понял, что надо будет делать, чтобы совершить ритуал. Впрочем, все подгадать так, как нужно и попасть во Флёрштайн со свитой зомби никем незамеченными было проблематично. Я стал ждать удобного случая, и, в конце концов, он подвернулся. – Венценосный ткнул в меня пальцем. – Им стал ты. Я внимательно следил за тем, что происходило в Вестмарке, и когда Блюдер покинул Зинат Альфадах, чтобы устроить вам засаду – я стал действовать. Вначале я решил перехватить его, но потом догадался – в личине Петрика он не умрёт по–настоящему. Тогда, используя тайные магические тропы, я проник во Флёрштайн и затаился.
– Колдовство Жасмина. Твоя связь с ним никуда не исчезла, – задумчиво промолвил Галатус. – А для него преград в пространстве просто не существует.
– Верно, – хмыкнул Бенедикт Вайнхебер. – Это я сделал возможным твою победу над Сумеречным зверем. И только я мог позволить тебе воспользоваться моим Жасмином. Надеюсь, что ты понимаешь, что больше у тебя этого не получится.
– Более чем, о великий экзарх ночи, – отрывисто рассмеялся Галатус. – Дураком я никогда не был.
– Я более не экзарх. Теперь экзарх Чистой Крови – моя дочь. Но сейчас не об этом, – сказал Бенедикт. – Чтобы дотянуться до Блюдера, мне нужно было создать хаос в Зинат Альфадахе. И с этой задачей вы прекрасно справились. Блюдер Рови всегда имел козыри в рукаве, и нападать на него сразу, в лоб, я не хотел. Я ждал, когда он заглотит приманку в виде вас. И так и случилось. Он истратил всю магию на вас, и тогда – дальше вы сами видели, что с ним произошло.
Я промолчал. За последний год я становился приманкой уже десятки раз, и гордиться тут было особо нечем. За шахматной доской сидели опытные игроки и хорошо уже то, что они не разменяли мою «фигуру» на другую.
– Уже скоро вы отправитесь домой. Никто вас не остановит, и никто вам не помешает, – проговорила Амалия Рихтер, смотря то на меня, то на Аврору Вайнхебер. – Однако, прежде я хочу вам кое–что сказать. (Амалия Рихтер обратила взор на принца Фабиана) Твой кинжал убил Вильгельма Тёмного. Кинжал. Не ты. Я хочу, чтобы ты помнил о том, что ты не виноват. И еще – слова Пророчества Полного Круга – Блюдер Рови переписал их в книге так, чтобы вызвать у твоего отца приступ панического испуга.
Амалия Рихтер достала из кармана сложенный в четверо листок, развернула его и продекламировала:
– «Когда последний король умрёт, когда брат пойдёт на брата, когда земля задрожит под ногами тварей, знай, конец близок» (Амалия Рихтер положила листок на стол). Не «последний», принц Фабиан, а «зачарованный». Так оно звучит в пророчестве. Ты – будущий король Соединенного Королевства. И мое тебе напутствие – правь честно и мудро, так как это делали до тебя твои предки и предки твоих предков.
Подняв голову высоко, принц Фабиан торжественно сказал:
– Я запомню это!
– Слова короля! – улыбнулась Амалия Рихтер. Потом она обратилась ко мне:
– Калеб, открой дверь.
Я поднялся со стула и сделал то, что меня попросили. За дверью стояли те, кого я спас на Свежем рынке – семь женщин, шесть мужчин, и один мягкошерст. Когда девушка, которую чуть не продали первой, увидела меня, она с криком бросилась мне на шею. И я, обнимая ее за плечи, заплакал.
– Как и обещала – я сохранила живые розы. Весь букет. Все они уходят с тобой, – сказала Амалия Рихтер и отсалютовала мне Гротвургом.

Конец третьей книги.

Дорогой читатель! Если тебе понравились «Легенды», я буду очень благодарен за отзыв. Это помогает другим читателям найти книгу и вдохновляет меня на продолжение. Спасибо!»