Прагматичный французишка

(Рассказ-трагифарс)

В Пермь, на Урал, прибыл по контракту французский инженер-наладчик, господин Жан-Пьер Санс-Амур (что в переводе с его родного языка означало «без любви», хотя сам он переводил это как «без лишних глупостей»). Жан-Пьер был мужчиной аккуратным, как аптекарские весы, и имел в голове четкую смету на всю оставшуюся жизнь, включая расходы на чистку зубов и количество шагов до пенсии.
В аэропорту его встречала переводчица от принимающей компании — Элина Ярославовна Кремнева. Фамилия её полностью отражала характер: характер у Элины был из чистого уральского кремня, способный выдержать и падение метеорита, и визит налоговой.
Уже в первое утро в пермской гостинице «Уют и Скрепы» случился конфуз, едва не переросший в международный скандал.
В семь часов утра Жан-Пьер спустился в буфет и, отчаянно жестикулируя, потребовал у сонной буфетчицы Клавдии пива. Клавдия, чей внутренний компас твердо знал, что алкоголь отпускается после трех, смотрела на иностранца с такой глубокой скорбью, словно он просил её продать душу дьяволу. На шум прибежала заспанная Элина.
— Элина! — закричал француз на чистейшем английском, заламывая тонкие руки. — Это расизм! Я читал в вашем Твиттере, что русские мужчины пьют с утра! Это их культурный код! Почему мне отказывают в интеграции?!
Элина, посмотрев на его бледное, страдающее лицо, вздохнула:
— Жан-Пьер, опомнись. Русский человек пьет с утра только в одном случае: если он с вечера еще не ложился. Это не код, это похмелье.
— Нет! — топал лакированным ботинком Санс-Амур. — Я приехал не только для работа, но и познать аутентичность! Я требую пива!
Элина поняла: перед ней алкоголик, маскирующийся под исследователя душ. Пришлось идти в круглосуточный ларек за углом, где местный продавец Сурен продал ей бутылку теплого «жигулевского» по цене элитного шампанского. Жан-Пьер расплылся в улыбке и галантно припал губами к руке Элины, оставив на её коже легкий след от дорогого крема для лица.
Днем на заводе их настиг генеральный директор — Порфирий Емельянович Самодуров, мужчина необъятных размеров, с бритым затылком, на котором складки кожи образовывали суровый геометрический узор.
— Слышь, Ярославна, — Порфирий Емельянович шумно понюхал воздух в цеху и почесал затылок. — Чё-то от французика твоего перегаром несет на весь ангар. Нам тут только аварии не хватало.
У Элины внутри все похолодело.
— Что вы, Порфирий Емельянович! — глазом не моргнув, соврала она. — Это парфюм. Новейший парижский бренд. «Запах пролетарской солидарности». У них сейчас в Европе вся интеллигенция так пахнет.
Самодуров с уважением посмотрел на Жана-Пьера: — Надо же… Дикари.
Но настоящий ад начался ночью, когда они сели в региональный поезд «Пермь — Екатеринбург». Это было чудовище из прошлого века. Вагон гудел, стонал, скрежетал железом и производил такие звуки, словно его прямо на ходу распиливали черти.
Жан-Пьер лежал на боковой полке плацкарта, натянув серую простыню до самого носа. Глаза его за стеклами очков выражали такой первобытный ужас, какой бывает у зайца перед удавом.
— Элина! — взвизгивал он при каждом стыке рельсов. — Это катастрофа?! Мы сходим с путей?! Это теракт?!
— Какая катастрофа, ради бога! — огрызалась Элина с верхней полки. — Спи давай! Нам завтра на объект. Ты думаешь, в Перми мужики суровые были? В Екатеринбурге на заводе тебя вообще швеллером перекрестят, если не выспишься!
К полуночи в их купе стянулись все дети вагона. Плацкарт — штука объединяющая. Маленький мальчик с чумазым носом долго тыкал пальцем в Жана-Пьера, а потом спросил:
— Тетенька, это кто? Живой иностранец? А можно его потрогать?
— Да трогайте, — обреченно выдохнула Элина, раздавая детям юбилейное печенье. — Только аккуратно, он хрупкий, из фарфора.
Француз ругался по-матерински, но Элина цыкнула на него:
— Прекрати нецензурную брань, Санс-Амур! Представляй великую Францию достойно, не позорь Гюго и Вольтера!
Пива в поезде не оказалось. Пришлось Элине идти в соседний вагон к вахтовикам. Узнав, что «французишка загибается от страха и просит допингу», суровые мужики бесплатно выделили две банки охотничьего крепкого, перекрестив Элину на прощание. Жан-Пьер выпил и забылся тяжелым, кошмарным сном.
Финал драмы разыгрался в аэропорту Кольцово перед вылетом в Париж. Нервная система Жана-Пьера окончательно сдала. Он понял, что без Элины — этой каменной женщины, способной договориться с вахтовиками и обмануть Самодурова, — он в этой жизни просто пропадет.
Он встал посреди терминала, достал айфон и начал на весь аэропорт кричать, что хочет на ней жениться.
— Элина! Я приглашаю тебя в цивилизацию! — вопил он, тыча экраном ей в лицо. — Смотри! Это мой дом! Два часа до Парижа по идеальному автобану! Посмотри на мои доходы! Вот, после уплаты налогов! Я вышлю тебе свою медицинскую карту на имейл, у меня идеальная печень и нет скрытых патологий! Это же сказочная жизнь! Зачем ты остаешься в этой дикой стране?!
Вокруг начали оборачиваться пассажиры. Элина густо покраснела.
— Да замолчи ты, Жан-Пьер! Тут половина терминала твой английский понимает, срам-то какой.
Француз не унимался. В нем проснулся дух прагматичного аналитика.
— Давай обсудим! — выставил он вперед ладони. — Давай выложим аргументы! Я загну палец за Францию: медицина, дороги, сыр, Лувр! Теперь твоя очередь! Посчитаем, у кого больше аргументов, тот и выиграл! Ну?! За что ты любишь свою Россию?! Выкладывай факты!
Элина посмотрела на его загнутые пальцы, на его экран с годовым доходом, вспомнила Сурена из ларька, Самодурова, вахтовиков с их бесплатным пивом, и ей вдруг стало так смешно и одновременно грустно, что захотелось либо запеть, либо разрыдаться.
— А я просто люблю, — тихо сказала она. — Ты понимаешь мой английский? In spite of. Вопреки всему.
Жан-Пьер замер. Его идеальный процессор, воспитанный на Декарте и калькуляторах, выдал системную ошибку. В его мире нельзя было любить то, где поезда скрежещут, а пиво в семь утра не продают.
— You are crazy… — прошептал он, медленно опуская руки. — Ты не будешь здесь счастлива. Это нерационально.
— I will, — улыбнулась Элина Кремнева, поправляя сумку на плече. — Буду. Вопреки всем твоим графикам.