За пределами времени

     В один из переменчивых ветреных дней революции стремительно режет пространство столичной улицы порывистый высокий человек. Из-под черной шляпы жгут приближающийся спереди мир большие огни глаз. Волевой подбородок касается ворота белоснежной рубашки, уходящей треугольником в контраст черного щегольского пальто. Всем своим единичным видом человек притягивает взгляды встречных масс. Вдруг он резко останавливается, упершись глазами, кажется, в знакомую — почему-то в солдатской шинели — фигуру. Она плотно свернула свою немалую длину возле уличного костерка. Вьющиеся светлые волосы обрамляют высокий лоб. А глаза?.. С туманным взглядом, погруженным в неземной мир поэтических грез… Высокий, в франтоватой шляпе, удивляясь себе, часто завидует этим глазам.

     Этот модный, заметный человек — Маяковский. А тот, кто в шинели, - странно, но Блок…

     - Здравствуйте, Александр! — приветствует Маяковский. — Как поживаете? Как дела?

     Блок задумчиво усмехается.

    - День добрый! Рад видеть вас, Владимир. Все хорошо. Революция! Только вот… у меня библиотеку сожгли.

     Александр опускает глаза на костерчик. Взгляд превращает его в пожар. В нем трещат обложки и страницы. Тысячи и тысячи страниц. Они танцующими в воздухе искрами улетают в пространство и высоко-высоко обретают звездность.

     Бог с ними, разбушевавшимися в его Шахматово поджигателями! Революционно-поэтический энтузиазм Блока всегда на подъеме. Это одно из самого лучшего в жизнетворчестве, что было, есть и будет всегда. И он верит в звездность своих стихов. Поэт в восторге от встречи с поэтом. Они такие разные… И тем лучше!

     - Я недавно размышлял над вашими строчками. И вот уже вы передо мной, Владимир.

     Маяковский вскидывает брови в удивленном оживлении.

     - Весьма интересно! И какие же это строки?

     - Это кое-что очень близкое мне в одной из ваших поэм.

     Взгляд Блока обращается вдаль. И, кажется, поэт видит нечто поразительное. Александр продолжает:

     - Не удивляйтесь, этой поэмы еще нет, но вы скоро ее напишете. И в ней будут примерно такие слова:

Эта тема придет,
                прикажет:
                - Истина!
Эта тема придет,
                велит:
                - Красота!
 
    Маяковский в недоумении смотрит Блоку в глаза. А в них вдруг начинают закручиваться стремительные огненные линии. Владимир ощущает головокружение. Теряет равновесие. Он трясет головой, но вместе с ней встряхивается земля. От этого исчезает костер между поэтами… да и вся улица. Все ежедневное для Маяковского, уже знакомо встревоженное революцией, пропадает куда-то…

     Итак, два поэта остаются одни в огромном пространстве, пронизанном теплым светом. Этот свет проникает в голову Владимира и порождает мгновение озарения:

     - Я понял и вспомнил! Да ведь эта поэма уже написана. И назвал я ее «Про это». И вот еще… Мне кажется, мы уже встречались у костра. И вы были в такой же шинели.

     На лице Александра сияет улыбка.

   - На самом деле та встреча продолжается и может идти сколько угодно. Думаю, что теперь и всегда стоит заниматься главным. Я ПРО ЭТО. Про ту, кого называю не женщиной, окруженной любовью, а вечной женственностью, высшим пиком поклонения…

     С Маяковским что-то происходит. Он сначала напрягается, но тут же приходит облегчение. Оказывается, Владимир начинает видеть в себе два «я». А это, чувствует, превосходно! Один Маяковский еще не дошел, не вырос до поэмы. Другой же давно написал ее. И, надо сказать, относится к ней по-доброму  иронично. Он решает ответить Блоку в стиле Маяковского 1:

     - Скажу вам, что меня уже что-то ведет к этой поэме. Но она будет именно о женщине, окруженной любовью. Хотя… вечная женственность… гм… станет проникать в нее  иногда. — А Маяковский 2 добавляет: - Но дело в том, что сам поэт так и не сможет постичь до конца тему вечной женственности. Да — великую женственность, проявленную в его лирической героине. Так, наверное, и должно быть...

     Александр весь превращается в тот самый туман своих глаз и окружает Владимира этой туманной блоковостью. Оба Маяковских чувствуют чудесное дружеское тепло. Вокруг раздается голос Александра:

     - И все-таки он делает, скажем, драматические попытки такого постижения. Например, я вижу волевые строки:

Скажу:
- Смотри, даже здесь, дорогая,
стихами громя обыденщины жуть,
имя любимое оберегаю,
тебя в проклятьях моих обхожу.
Приди, разотзовись на стих.

     Маяковский 1 несколько стесненно:

     - Я, скорее, буду вынужден… просто не смогу не написать подобные строки. Это повылезавшее кругом рыло мещанского быта настолько опошляет, коробит мое чувство к любимой женщине! — А Маяковский 2 не может смолчать: - Вы, Александр, из другого круга общества. И вам, может быть, и сейчас не понять до конца всю остроту ситуации той любви.

     Увы… - вздыхает, клубясь, поэтическая туманность Александра. — Этот жесткий и грубый быт и меня одолевает частенько, когда я гляжу издалека на суету жалких по существу людей. Насколько же они пригвождены к своим неугомонным и ненасытным мелкомасштабным желаниям! Особенно тошно тогда, когда они искажают любовь.  И именно отклик этому моему состоянию я нахожу в ваших строках:

Воскреси хотя б за то,
                что я поэтом
Ждал тебя,
          откинув будничную чушь!
Воскреси меня хотя б за это!               
Воскреси — свое дожить хочу!
Чтоб не было любви-служанки
замужества, похоти, хлебов…
чтоб всей вселенной шла любовь.

     Возвысить это чувство до вселенского масштаба — это то, чего и достойна истинная любовь. И это не охи-вздохи, отрыв от жизни, а именно настоящая реальность!   
 
     - Спасибо вам за понимание и поддержку! Однако я не достиг слияния поэтической мечты и ежедневности… хотя бы нескольких дней. Вот  и в ваших прекрасных стихах я замечаю тревогу:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо -
Все в облике твоем предчувствую тебя…
Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик Ты.

     Не буду предполагать, а спрошу: какого  изменения не желаете вы?

     Туманность сгущается в черты Александра. Он грустно улыбается.

     - Раньше я полагал, что был чересчур требователен и к поэтическому образу любимой, и к реальной женщине. Боялся, что она окажется совсем другой и не будет душевного и духовного слияния.  А теперь уверен: по самому большому счету был прав в своих глубинных стремлениях. 

     - Я думаю, что достаточно проник в ваше состояние, - уверенно говорит Маяковский, - чтобы сказать о вас главное. Вы — поэт. В этом ваше высокое предназначение. А потом уже человек. И образ истинной возлюбленной создается в одном из ваших обращений к ней:

Какому богу служишь ты?..
Иль ты, сливаясь со звездою,
Сама богиня — и с богами
Гордишься равной красотой, -
И равнодушными очами
Глядишь с нездешней высоты
На пламенеющие тени
Земных молитв и поклонений
Тебе — царице чистоты?

     - Гм… Вы в точку попали, Владимир, - задумчиво произносит Александр. — К сожалению, что касается прототипа моей лирической героини… - и вдруг в глазах Блока снова начинают закручиваться огненные линии. — А знаете, это все-таки космично мудро и справедливо! Я вот о чем: прототипу не дано понимание главного. Того, что в нее снизошла великая вселенская женственность. Это и не надо понимать. Этим нужно быть!

     Поэты смотрят друг другу в глаза. Смеются. А мимо пролетают годы и столетия. Пространство же совсем теряет границы...