Вечный вопль в тундре

Глава 1: Седая чесалка и перхоть тундры

Очаг в чуме старого Хасавы дышал ровно, лениво облизывая смолистые лиственничные поленья. Мать-Огонь сегодня была тихой, не трещала, не выбрасывала шальных искр, а лишь бросала мягкие янтарные блики на меховые пологи и потемневшие от времени деревянные нарты. За стенами жилища, в бескрайней ямальской темноте, завывало. Ветер ходил кругами, толкался в берестяную крышу, словно огромный невидимый зверь, ищущий щель, чтобы просунуть ледяной нос.
Хасава сидел на оленьей шкуре, поджав под себя ноги в потертых кисах, и медленно раскуривал старую трубку. Вокруг костра, завернувшись в тяжелые малицы, сидели двое молодых охотников — родные братья Ядне и Вэсо. Старший, Ядне, лениво точил костяной нож об оселок, и каждый пронзительный вскрик металла о камень заставлял старика хмуриться.
— Слышите, как поет? — Хасава поднял сухой, темный палец, указывая на дымовое отверстие. — Это не просто ветер. Это Минлей высоко в небе железными крыльями машет. А внизу, по низинам, его подруга ползет. Безымянная старуха. Грязная, неопрятная, в рваной малице, испачканной жиром и старым навозом.
Ядне пренебрежительно хмыкнул, не отрывая взгляда от лезвия.
— Опять твои сказки, дедушка. Пурга — это просто зимняя погода. Ветер гонит сухой снег, вот и всё. Мы с братом завтра идем на мыс. Нам нужно проверить капканы, пока их совсем не занесло.
— Молчи, гордец, — строго оборвал его Хасава, и в его глазах отразился багровый отсвет костра. — На дворе сорок градусов мороза, а ты думаешь, что земля мертва? Старуха эта не всегда была уродливой. В древние времена, когда Нум только расселил наши рода по тундре, она была могучей Хозяйкой Восточного Ветра. Красивая была женщина, сильная, в косах её утреннее солнце путалось. И был у нее единственный сын — молодой дух, ладный да быстрый, как дикий олень-хор. Она души в нем не чаяла. Все ветры юга и севера завидовали её счастью.
Старик затянулся, пуская густой сизый дым под своды чума. Младший брат, Вэсо, замер, боясь пошевелиться, внимательно вслушиваясь в слова деда.
— Но стихийная у нее была кровь, безумная, — тихо продолжил Хасава. — Однажды поспорила она с другими хозяевами неба. Разозлилась так, что подняла бурю невиданной силы, сокрушая сопки и поднимая лед с самого дна океана. В том страшном хаосе, ослепленная собственным гневом, она не заметила своего мальчика. Ледяной поток, который она сорвала с цепи, ударил юноше прямо в грудь и заморозил его горячее сердце. Когда буря утихла, она нашла его мертвым среди торосов.
Хасава покачал головой, и лицо его затянуло глубокими морщинами воспоминаний.
— От невыносимого горя и страшной вины разум её треснул, как лед на Оби в майский день. Она сошла с ума. Забросила свой небесный дом, перестала следить за собой. Малица её изорвалась, покрылась грязью и гнилью. А прекрасные косы превратились в бесконечно длинные, растрепанные седые волосы. Вот с тех пор она и бродит неприкаянная по тундре. Когда начинается буран — это она в безумии вытаскивает костяную чесалку и начинает яростно драть свои седые волосы. А то, что летит на наши чумы, вся эта белая крупа и хлопья — это её перхоть, летящая по ветру. Она зла на весь мир, но больше всего она ищет своего потерянного сына.
— И что будет, если она встретит человека? — тихо спросил Вэсо, поправляя пояс.
— Беда будет, — выдохнул старик. — Её больной разум совершает страшную подмену. Ей кажется, что замерзающий в тундре парень — это её погибший мальчик, который просто очень сильно озяб. Она бросается к нему, начинает обнимать, гладить ледяными пальцами, кутать в свои грязные седые волосы, убаюкивать. Человеку в этот миг чудится, будто теплый чум его обнял, будто мать или жена рядом. Он засыпает под её ласки и больше никогда не просыпается. Ласки её — смерть.
Ядне с силой вогнал нож в деревянные ножны и поднялся во весь рост. Его малица туго обтянула широкие плечи.
— Хватит страхов, дед. Старухи, перхоть… Сказки для детей. Завтра на рассвете я все равно иду к Дальним Нартам. Никакая седая ведьма мне не указ.
Ядне повернулся и лег на свои шкуры, отвернувшись от огня. Вэсо обеспокоенно посмотрел на брата, зная его упрямый нрав, а Хасава лишь тяжело вздохнул и бросил в очаг кусок оленьего жира — задобрить Мать-Огонь перед грядущей бедой.

Глава 2: Белое безумие

Рассвет не принес света. Вместо солнца над Ямалом поднялось тусклое, грязно-серое марево. Ветер, который ночью лишь робко толкался в стены чума, теперь ревел во всю глотку, срывая снег с наста и превращая тундру в сплошной летящий поток. Это Минлей замахал своими четырнадцатью железными крыльями, давая знак безымянной старухе.
Ядне ушел очень рано, когда стойбище еще спало. Он отказался ждать брата, упрямо заявив, что пурга — это пустяк, и он один соберет всю добычу из капканов. Гордость и азарт гнали молодого охотника вперед. Он был уверен, что успеет вернуться до того, как стихия сотрет землю.
Через два часа пути Ядне понял, что проиграл.
Тундра вокруг него превратилась в ревущее, белое безумие. Плотная снежная крупа хлестала по лицу, забивала глаза, проникала под капюшон малицы. Пропали сопки, исчезли редкие кустики карликовой березы — всё слилось в один бесконечно данный, кружащийся кошмар. Ядне шел наощупь, поминутно проваливаясь в глубокие снежные надувы.
— Проклятая погода! — закричал он, с яростью всаживая нож в обледенелый наст. — Проклятый снег!
Он совершил самую страшную ошибку — начал злиться и кричать на стихию. И тундра ответила ему. Ветер крутанул так, что охотника сбило с ног. Ружье выскочило из замерзших пальцев и мгновенно исчезло в сугробе, словно его там никогда и не было. Ядне попытался подняться, но ледяной воздух обжег легкие, заставив его закашляться.
Где-то далеко вверху, сквозь гул урагана, послышался сухой, отвратительный треск. Словно огромная костяная гребенка скребла по сухому дереву. Это Старуха-Пурга вытащила свою чесалку и принялась драть седые косы, обрушивая на голову Ядне тонны новой, удушающей снежной перхоти. Охотник окончательно потерял дорогу, силы стремительно покидали его крепкое тело.
В чуме в это время младший брат Вэсо не находил себе места. Он то и дело подбегал к меховому пологу, вслушиваясь в рев бурана.
— Ядне не вернется, дедушка Хасава, — с тревогой сказал молодой охотник, оборачиваясь к старику. — Его забирает пурга. Я слышу, как она воет на мысу. Я должен идти за ним.
Хасава сидел неподвижно, подкладывая дрова. Лицо его было бледным.
— Нельзя ходить в такую темень, Вэсо. Старуха сейчас голодна. Она ищет добычу. Если ты пойдешь за ним, пурга заберет обоих.
— Он мой родной брат! — твердо ответил Вэсо. В его молодом сердце не было гордости Ядне, но была великая верность роду. — Ты сам говорил, что она путает людей со своим сыном. Если я не найду его, она убаюкает Ядне до смерти!
Вэсо не стал слушать предостережений. Он схватил со священной нарты маленького деревянного идола-хранителя, завернул его в кусок сукна и спрятал за пазуху своей малицы. Затем он взял длинный хорей — шест для погоняния оленей — чтобы опираться на него в пути, и шагнул за порог чума, прямо в ревущий ледяной зев ямальской ночи.

Глава 3: Смертельные объятия

Вэсо шел по следу брата, которого уже давно не было видно. Ветер сбивал молодого охотника с ног каждые десять шагов, но он упорно поднимался, опираясь на деревянный шест. Он не кричал, не злился на буран. Вэсо шел тихо, прижав подбородок к груди, шепча про себя короткие защитные слова, которым его учил Хасава.
Тундра вокруг него становилась всё темнее и злее. Белый хаос сгущался, превращаясь в плотную, осязаемую стену. И вдруг послышался жуткий, шуршащий звук. Словно по насту волочили старый, грязный подол тяжелой шубы.
Вэсо замер, выставив вперед хорей.
Из снежного вихря, прямо перед ним, соткалась огромная, уродливая фигура. Это была Она. Старуха-Пурга. Её рваная малица была покрыта ледяными наростами и замерзшей грязью, от нее пахло болотной сыростью и старой смертью. Длинные, как плети, седые волосы развевались по ветру на многие сажени вокруг, и из них непрерывным потоком сыпался колючий, сухой снег.
Но самое страшное было в её руках. Старуха стояла на коленях в сугробе, и в её объятиях лежал обмякший, замерзающий Ядне.
Старший брат уже не боролся. Глаза его были полузакрыты, покрыты белым инеем. На его губах блуждала глупая, блаженная улыбка. Ему казалось, что он сидит в теплом, ярко освещенном чуме матери, и чьи-то нежные, мягкие руки гладят его по волосам, прогоняя холод. На самом же деле грязная, безумная Старуха-Пурга прижимала его к своей ледяной груди. Её длинные когтистые пальцы гладили парня по лицу, оставляя на коже белые мертвые следы.
— О-о-о, мой маленький, мой замерзший хор… — выла старуха, и её голос был похож на скрип сохнущего дерева. — Нашелся… Пришел к матери. Как долго ты бродил по торосам, как сильно озябли твои ручки. Спи, мой мальчик, спи под моим белым одеялом. Мама согреет тебя, мама больше не отпустит…
Она качалась из стороны в сторону, убаюкивая Ядне, укрывая его своими седыми, грязными прядями. Охотник засыпал всё глубже, и дыхание его становилось едва заметным. В своем безумии Старуха-Пурга искренне верила, что держит на руках своего погибшего тысячи лет назад сына. Её материнская любовь, извращенная горем и смертью, медленно убивала парня.
Вэсо почувствовал, как страх сковывает его сердце. Он понял: еще несколько минут, и его брат больше никогда не откроет глаз. Старуха утащит его душу в ледяные подземелья бога Нга.

Глава 4: Ярость расколотого разума

Вэсо сделал глубокий вдох, преодолевая сковывающий ужас, и шагнул вперед. Он поднял свой хорей и с силой ткнул им в грязный, покрытый ледяной коркой подол Старухи-Пурги.
— Отпусти его! — закричал Вэсо, и его голос прозвенел над тундрой чистым серебряным звуком. — Отпусти, это не твой сын! Твой сын давно умер в торосах, а это мой родной брат Ядне! Из-за твоей жадности и злобы наша мать останется одна в чуме! Уходи обратно в свои лощины!
Старуха резко замерла. Её укачивающие движения прекратились. Она медленно повернула свою уродливую голову к молодому охотнику. На её лице, покрытом ледяными наростами, вспыхнули два безумных, мертвенно-белых глаза. Кожа её заскрипела, как мороженая береста.
— Кто посмел мешать матери?! — взревела она так, что Минлей в небесах на секунду перестал махать крыльями, и ветер смолк. — Кто хочет отнять у меня моего мальчика?! Я заморожу твою кровь, сухой червяк! Ты станешь ледяным столбом на моем мысу!
Она рванулась к Вэсо, протягивая свои страшные когтистые руки. Из её раскрытого рта пахнуло таким страшным, запредельным холодом, что у младшего брата мгновенно занемели губы. Но Вэсо не побежал. Он вытащил из-за пазухи деревянного идола-хранителя, которого дал ему Хасава, и крепко сжал его в кулаке.
— Помоги, Мать-Огонь! Помоги, Мать-Земля! — закричал молодой охотник, направляя идола в лицо ведьме. — Защитите нас от безумной старухи!
И в этот момент произошло чудо. Деревянный идол в руках Вэсо вспыхнул изнутри мягким, янтарным светом — тем самым светом домашнего очага, который хранила Я-Миню. Этот свет не обжигал, но от него пахло сухими лиственничными дровами, теплым оленьим бульоном и уютом родного чума.
Старуха-Пурга отпрянула, закрывая лицо своими длинными седыми волосами. Этот чистый свет человеческого дома был для нее невыносим. Он прорезал морок в её голове, заставив на мгновение увидеть мир прежним, зрячим взглядом. Она посмотрела вниз, на лицо Ядне, которое теперь освещал янтарный луч.
Её ледяные губы задрожали. Под этим теплым светом она наконец увидела, что парень в её руках — чужой, земной человек. Но её безумие и вековое горе были слишком велики, чтобы принять эту страшную правду. Разум старухи отказался верить реальности, расколовшись на мелкие осколки.
— Нет! — взвыла она, и этот крик был полон такой дикой, нечеловеческой боли, что у Вэсо задрожали колени. — Вы крадете его! Вы, жалкие люди Среднего мира, завидуете моему счастью! Вы спрятали моего живого, теплого мальчика, а подсунули мне этого мертвеца! Это вы украли моего сына!
Она швырнула Ядне на снег, словно сломанную куклу, и поднялась во весь свой исполинский рост. Её лицо перекосилось от ярости. Старуха яростно принялась драть свои седые волосы костяной чесалкой, и белая крупа повалила с такой силой, что поляна в секунду скрылась из виду.
— Вы прячете его в своих чумах! Вы греете его у своих костров, пока я мерзну на болотах! — исступленно кричала старуха, и её вопль разносился по всей тундре. — Я найду его! Я задую каждый ваш костер, я выстужу каждый ваш дом, пока вы не вернете мне моего ребенка! Вы будете плакать так же, как плачу я!
Обернувшись огромным, черным от ярости снежным смерчем, она с грохотом пронеслась над братьями. Но в её шуме больше не было слепой силы стихии — теперь это был вечный, нескончаемый вопль материнской боли, которую невозможно исцелить. Она умчалась на север, к холодным берегам Карского моря, терзаемая мыслью, что люди намеренно мучают её, скрывая её дитя.

Глава 5: Путь к очагу

Ветер начал стремительно стихать, но тундра вокруг больше не казалась мирной. Теперь каждый шорох за спиной казался братьям началом новой, мстительной бури. На очистившемся небе загорались холодные полярные звезды, а зеленое северное сияние раскинуло свои мосты над притихшей землей.
Вэсо упал на колени рядом с братом. Ядне лежал неподвижно, улыбка сошла с его лица, оставив лишь мертвенную бледность. Младший брат принялся изо всех сил тереть щеки и руки Ядне жестким снегом, как учил старый Хасава. Он хватал его за плечи, тряс, кричал ему прямо в ухо:
— Проснись, Ядне! Проснись! Старуха ушла! Тепло близко, чум рядом! Не спи, иначе замерзнешь!
Старший брат тяжело, со свистом вздохнул. Иней на его ресницах дрогнул, и он медленно открыл глаза. В них больше не было прежней гордости и наглости — только бесконечная усталость и пережитый смертный ужас. Он посмотрел на Вэсо, который спас его из объятий ледяной ведьмы, и из его глаз покатились тихие слезы.
— Вэсо… — едва слышно прошептал Ядне. — Мне снилось… Мне снилось, что меня обнимает смерть. Она была такой холодной… Спасибо, брат.
— Вставай, Ядне, — Вэсо подставил свое плечо, помогая старшему подняться. — Опирайся на хорей. Нужно идти, пока она снова не вернулась искать своего мальчика. Мать-Огонь ждет нас в чуме.
Они шли назад долго, шаг за шагом преодолевая замерзшую тундру. Ядне едва передвигал ноги, но верность и сила младшего брата держали его на земле.
Когда они наконец откинули меховой порог родного чума, старый Хасава даже не поднялся на ноги. Он лишь молча подвинулся, освобождая место у самого огня. Мать-Огонь в очаге мгновенно вспыхнула ярким, веселым золотым пламенем, словно радуясь возвращению своих детей.
Ядне упал у костра, протягивая обмороженные руки к спасительному теплу. Он долго молчал, слушая, как трещат поленья, а далеко за стенами чума всё еще раздавался глухой, затихающий вдали плач ветра.
— Прости меня, Мать-Огонь. Прости меня, дедушка Хасава. Я был глуп, — тихо сказал старший брат, поклонившись очагу. — Теперь я знаю: пурга в тундре — это не просто ветер. Это крик обезумевшей матери, которая думает, что мы украли её сына. Её боль никогда не утихнет.
Хасава лишь горько кивнул, наливая братьям горячий олений бульон. С тех пор Ядне и Вэсо стали самыми осторожными и мудрыми охотниками в роду. Они больше никогда не спорили со стихией, а заходя в зимнюю тундру, всегда оставляли на снегу кусочек жира. Они знали, что зимняя пурга на Ямале — это вечная, неизбывная трагедия материнского сердца, которая будет кружить над землей до тех пор, пока стоит этот мир.