Несостоятельные планы, I

Ласточка очнулась в палате.
Сперва она не сообразила, где находится, и инстинктивно рванулась, отчего кардиограф запищал чаще, и только затем поняла, что вернулась в родной Парадайз. По диоду пожарной сигнализации, который дружески подмигивал ей с потолка, как старой знакомой. Октябрина глубоко вздохнула и плюхнулась обратно на каталку. Пульс потихоньку успокоился.
В изножье кровати, укрывшись форменной курткой Дэннера и уткнувшись в неё же носом, уютно посапывал Олег. И настолько родным он сейчас был, что глаза моментально переполнились слезами, а сердце защемило от невыносимой нежности. А может, всему виной гормоны, всё-таки беременная...
Едва вспомнив об этом, Октябрина поспешно ухватилась за живот и почти сразу успокоилась – всё в порядке. Круглый. Уже заметно выступает, на ощупь месяцев шесть. То есть, там, в пыточной, прошло полгода. А здесь?..
Браслет вновь ожил, и показывал дату: двадцать шестое декабря. И время: семнадцать-тридцать. И в этот момент послышалась музыка.
Тихонько запела флейта, её чистый голос золотой лентой вплетался в сонную тишину больничной палаты. Играли Зелёные рукава. Октябрина машинально протёрла глаза и приподнялась, откинув одеяло. И увидела Гича.
Шаман, улыбаясь, отложил инструмент и сказал:
— С возвращением, Ласточка.
— Спасибо. Меня ещё никогда не встречали музыкой. — Октябрина, смущаясь, вернула улыбку.
— Ничего, что я без оркестра? — Шаман подошёл к Ласточке и осторожно обнял, стараясь не причинять боли и не разбудить Олега. — Как Сила?
Октябрина прижалась к нему, неосознанно вцепившись в рубаху. Страх никуда не делся, по-прежнему сдавливал горло ледяными тисками. Шаман был тёплым и безопасным, и стук его сердца отгонял страх. Ласточка уткнулась ему в плечо.
— Я никого не убила, Гич... честное слово.
— Я знаю, — последовал ответ. — Если бы убила, тебя бы сопровождали совсем другие духи.
Ласточка отстранилась и уселась, вцепившись на этот раз в простыню.
— Но они едва не пострадали, — прошептала Октябрина, вскидывая на шамана болезненно блестящий взгляд. — Я могла бы стать убийцей, Гич!
— Но не стала же?.. Кстати, — шаман, поднявшись, налил воды в кружку и протянул Ласточке, — я так понял, это единственное, что тебя беспокоит?
— Ну... да, — осторожно ответила Октябрина, принимая кружку. — А что?..
— Ничего-ничего. — Гич устроился на полу, облокотившись о тумбочку. — С тобой привезли четверых. Трое мужчин и женщина. Все тяжело ранены. Родригес, Янковски, Маккарти и Фиродия. С ними всё хорошо, им оказали помощь. Один, правда, попадает теперь в ведомость нашей Камиллы.
— Кто? — удивилась Ласточка. — И почему?
— Я думал, ты мне скажешь. Ему глаза вырезали, — буднично уведомил шаман. Октябрина бессильно откинулась на подушку и принялась дрожащими руками выпутываться из одеяла. Она бы рванула в интенсивную, но Гич её уложил обратно.
— Вылечись сперва, — порекомендовал шаман.
Олег вдруг вскочил и так быстро унёсся, что Октябрину с Гичем обдало ветерком.
— Чего это он? — удивилась Ласточка. — Никак, опять у кого проблемы?
Шаман философски пожал плечами и ответил в своём репертуаре:
— Чем была бы наша жизнь без трудностей?
— Я такой жизни не представляю, — сказала Октябрина, и немного смущённо попросила: — А поможешь мне встать? Мне надо работать.
— Ты ж под арестом.
— Ну и что. Я хочу Сэд навестить.
В палату, слегка прихрамывая, вошёл Спичка, и сходу обрадовал:
— Хорошо, что ты вернулась.
Впрочем, в следующее мгновение он разглядел Ласточку получше, и тут же нахмурился. Октябрина же, напротив, смущённо улыбнулась в ответ на его взгляд.
— Ну... ага, вернулась. Вернули. А у вас как дела?
— Кто это с тобой сотворил?
— Да я в порядке, — совсем неубедительно проговорила Ласточка, завозившись в постели. И тут же перешла в контратаку: — А с тобой?
— Не переводи тему.
— Дай, посмотрю...
— Лис, — тут же капитулировал Спичка, которого медосмотр прельщал ещё меньше, чем допрос. — Но он от меня ушёл.

— Всё никак не успокоишься.
— Отстань, — огрызнулся Дэннер, продолжая стучать по клавиатуре – он писал суточный отчёт. Иммануил просьбе не внял, и вместо того, чтобы отстать, устроился с ногами на диванчике, потеснив спящего тут же Олега. Малыш и ухом не повёл, только вздохнул тоненько, улыбнулся чему-то во сне и засопел вдвое громче. Чёрт жестом заправского фокусника выхватил из нагрудного кармана письмо от Моники, неведомо как туда перекочевавшее из рубахи адресата, и помахал им в воздухе.
— Тебе бы отложить свои скучные мемуары, и вот, что написать.
— Отдай! — возмутился Дэннер, не делая попытки вернуть листочек – тягаться с Иммануилом всё равно не было никакого смысла. — Это личное!
— Неприличное, — передразнил чёрт. — Твоя неврастеничная подружка ждёт ответа.
Владимир вздохнул и снял руки с клавиатуры.
— Я написал ей ответ, — с тяжёлым вздохом проинформировал он. — Давно уже.
Чёрт иронично приподнял бровь.
— Да? И где же он?
— А вон там, — Дэннер кивком указал на стоящий в углу шредер.
— Пиши опять.
— Да не могу! — Владимир обернулся, раздражённо отбрасывая с лица растрёпанные волосы. — Это не так-то просто.
— Чего уж проще – взял листочек, взял ручку, буковки нацарапал, свернул в конвертик – вуа-ля! Готово.
Чёрт возбуждённо заблестел глазами. Владимиру на мгновение показалось, будто радужка в них отливает красным. А может, то была просто игра света. Или воображение разыгралось от усталости, и он путает сны и реальность.
— Нет, — тихо ответил Дэннер, качнув головой. — Не просто. Ты её видел? Да ей слова сказать страшно! У неё ж мотор щемит каждый раз, когда я рот открываю!
Он сам не заметил, как голос возвысился, а руки задрожали от прилива адреналина. Чёрт молча достал бутылку и хлопнул по столу. Олег вздрогнул, но не проснулся. Он тоже сильно устал. Владимир впился взглядом в бурбон как сердечник в блистер валидола, и чёрт, всё так же молча, извлёк из небытия два хрустальных стакана. Наполнив их до половины, один протянул Владимиру, тот ухватил его трясущейся рукой и залпом выпил. Не помогло. Иммануил присвистнул и налил ещё, на этот раз целый.
— А попробуй-ка теперь, скажи ей: извини, дорогая, тебе со мной ничего не светит. Чтобы она опять по стеночке сползла в ОРИТ…
— А ты опять бы рефлексировал, — понимающе кивнул чёрт, неспеша потягивая напиток. Владимир возмущённо фыркнул.
— Я не рефлексирую! Я…
— Расскажи мне сказку, — перебил чёрт, скривившись, — как царь пропил Аляску! Товарищ Я-всегда-во-всём-виноват!
— Неправда!
— Да ну.
Владимир задумчиво поглядел на стакан, побарабанил пальцами по столу и разумно капитулировал.
— Ну… возможно, у меня ПТСР.
— Оно и есть. И твоя милая Моника на нём играет как Шопен на скрипке.
— Шопен играл на пианино…
— Не попался, — хмыкнул чёрт.
— И ничего она не играет… я сам…
— Да что ты – сам? — Владимиру вдруг показалось, что, будь у Иммануила хвост, он бы им непременно стукнул, как недовольная кошка. — Ты опять?!
— Ну… перегрузил девку работой… она же больная…
— А ты знал об этом? — Иммануил налил по третьей, между делом продолжая возмущаться, со свойственным ему истинно испанским темпераментом. — Ты поручил ей Хейгеля взломать, только и всего! И заплатил при этом как за Пентагон, но об этом позже… Дальше – она всё делала сама! По своей собственной воле! А теперь – винит во всём тебя. Чуть что – это, понимаешь, ты её довёл. Потому что маньяк. Издеваешься над ней, мучаешь, аж на суицид толкнул бедняжку…
Сработало: Владимир прекратил самобичевание и уставился на чёрта, едва не упустив из пальцев стакан.
— Чего?.. Прямо так и думает?.. Не может быть…
— Прямо так, — заверил чёрт. Он мог бы и не продолжать провокации – лёд уже тронулся. Он сумел вывести собеседника на эмоции. — Ну, ты вспомни. Твою милую девочку совершенно не смутило человеку на грани смерти от нервного истощения брякнуть «ты меня довёл до приступа», из-за чего тебя потом всем отделением с того света вытаскивали…
— Неправда! — Владимир вскочил, с грохотом опрокинув стул. Олег и тут не пробудился. Пробормотал что-то и натянул одеяло на нос. Впрочем, неудивительно: малыш, похоже, настолько привык жить больничной жизнью, да ещё в ОРИТе, среди постоянной спешки, грохота каталок, шума аппаратуры, голосов, в атмосфере напряжённого круглосуточного труда, что навряд ли ему был способен помешать один упавший стул, причём, упавший-то на мягкий линолеум.
— Не ори, — строго сказал чёрт. — Ребёнка разбудишь.
Дэннер осёкся. Поднял стул и уселся обратно, молча протянув стакан за добавкой. Получив желаемое, выглушил половину. В голове слегка зашумело, но Владимир и этого уже не замечал, будучи увлечён разговором и собственными мрачными мыслями.
— Неправда… она не нарочно… Она меня спасала! — ухватился он.
— Спасала, да. По велению разума.
— Вот, видишь, она любит.
— Думает, что любит, — подчеркнул Иммануил. — Это, знаешь ли, существенная разница.
— А…
— Молчи и слушай старших.
— Это ты-то…
— Именно. Когда любят, не обвиняют, Володя. Как там в вашей любимой Библии: «Любовь всепрощает, любовь долготерпит…»
— Средневековые бредни эта Библия, к жизни мифологические тексты неприменимы.
— Возможно. Иначе бы меня не называли чёртом. Но я привык. Мне даже нравится… рациональное зерно в этом всё равно есть. Вот, ты бы стал обвинять свою Ласточку, что из-за неё устал в бункере с калеками возиться?
Владимир поперхнулся бурбоном и закашлялся.
— Ну… ну, ты сравнил…
— Всё я правильно сравнил. Станет любящая мать обвинять ребёнка, что из-за него ночей не спала, пелёнки стирала? Станет твоя Ласточка обвинять своих пациентов…
— Хватит! Я понял. — Владимир вздохнул. — Но девочка не в себе, она только социализируется, можно понять.
— Понимающий какой… а она тебя понять пробовала?
— Она ещё не научилась.
— Ну, так, научи её, — язвительно порекомендовал чёрт, — чего тебе стоит. Ты же потому и привязался к ней, что она такая.
— Добрая она, вот и привязался, — не слишком уверенно возразил Дэннер, допивая бурбон и уже в большей степени вопросительно, чем раздражённо, поглядев на Иммануила. Тот взгляд перехватил и кивнул, довольный.
— Что? — подозрительно осведомился Дэннер.
— Добрая?.. — издевательски рассмеялся чёрт.
— Ну… — Владимир совсем притих. Его атаковали по всем фронтам, и отбиваться было нечем. — А что…
— Не добрая. Больная. Потому что это – твой триггер.
— Какой ещё триггер!.. — не удержался тут Владимир, но чёрт его осадил, припечатав:
— Беспомощность. Она ведь вся такая несчастная, нелюбимая, жизнью побитая – бедненький, вечно страдающий, одинокий инвалид. И готово дело – ты уже сдохнуть за неё готов, ведь судьба к ней так несправедлива…
— Иммануил!
— Да что – Иммануил? А? Скажи ещё, я неправ…
— Неправ…
— Серьёзно? А чего так покраснел тогда?
— Из-за алкоголя.
— Вот это было совсем жалко. Давай отмотаем назад. Мотор!
— Я не знаю, — сказал тогда Владимир. — Возможно… но, как бы я ни привязывался к ней – я не люблю её в том смысле, которого она хочет. А даже если бы и любил, всё равно. Ей нужен не я! Ей нужен кто-то…
— Здоровый, — завершил чёрт, неожиданно серьёзно. Владимир вздохнул.
— Да. Но какая теперь разница, если я не чувствую того, что она чувствует.
— Потому что она точно так же тебе не подходит, как и ты ей. Ты бы не смог её полюбить, как бы ни старался.
Владимир заинтересованно поднял взгляд.
— Это почему?
— Потому что она – не такая, какой ты её считаешь.
— Да что тут можно считать. Она такая, какая есть…
— Ага. Вот только та ласковая и заботливая девочка, которую ты столь самоотверженно оберегаешь – не вся Моника. И у этой Моники есть тёмное альтер-эго, которое тебе не понравится. И зовётся оно Сэд.
Дэннер пожал плечами и допил бурбон.
— Это не новость, я знаком с Сэд.
— Правда?.. Тогда, вероятно, ты абсолютно не удивишься, когда узнаешь, что Сэд совсем недавно совершил убийство с особой жестокостью.
Дэннер распахнул глаза.
— Нет…
— Именно – да, — с наигранной скорбью кивнул Иммануил. — Твоя милочка раскрошила человеку челюсть до множественных открытых переломов, и сорок минут заставляла его этой челюстью грызть на помойке бетон. И заставляла бы дальше, кабы не важная встреча с твоим сотрудником…
— Это неправда! — Владимир непреклонно сверкнул глазами и машинально покосился на Олега, но тот спал, даже похрапывал. — Ты врёшь…
— Ну, это уже слишком, — строго сказал чёрт. — Ты в курсе, что мы врать не можем. Это ваша, человеческая, прерогатива. И твоя Моника блестяще ею пользуется. Она спокойно помучила жертву, пристрелила и пошла на встречу с Декстером. И ты бы об этом никогда не узнал, кабы не я. Ты знаешь, что в ней это есть. Жестокость. Чувствуешь интуитивно. Вот и не можешь полюбить.
— Довольно, — не выдержал Владимир. Ему надо было осознать.
Он встал и прошёлся по ординаторской. Если уж всё так обернулось… наверно, это и есть то, что его отталкивает от Моники. Некий барьер, незримый и прочный, как предупреждающий знак – не входи. Владимир вздохнул, машинально достал сигарету, вспомнил, что он в помещении, и вышел на балкон. Здесь можно было курить.
Вспыхнул огонёк зажигалки. Ботинки взрыхлили пушистый сугробчик, обнажая грязный бетон. Город невесомо плыл в снежной круговерти, шумел как морской прибой. Вдалеке таяли в снегопаде громадины высоток, светясь неоновыми огнями. То ли от опьянения, то ли от нервов, Владимир почти не чувствовал зимнего холода, и тающие на руках снежинки его не тревожили.
Попробуй-ка, разберись в чувствах… вот так вот, сходу. Он же не виноват, что не может полюбить по щелчку пальцев! Правда, откуда эти рефлексии? В чём он провинился? Как будто он специально пришёл, ткнул ей пальцем в грудь и приказал: а ну-ка, немедленно, влюбись в меня! Что за бред. Человек сам испытывает эмоции, и никто его нарочно не заставляет. И хватит уже бояться, пылинки с девки сдувать – если для неё в порядке вещей такая чудовищная жестокость, то и его отказ она уж как-нибудь переживёт, без терминальных состояний.
Тут Владимир честно задумался и постарался представить, что могло заставить Сэд поступить таким образом. Ничего не надумал, и вздохнул. Пока суд да дело, сигарета прогорела почти полностью, и Дэннер машинально закурил следующую, размышляя. Ну, скажем, перед ним бы сейчас стоял живой Марков. Или Артур. Так сказать, во плоти. Что бы он сделал?..
И так, и эдак, как ни прикидывай, выходило, что – нет, ничего даже близко подобного. Может, ударил бы, но издеваться… нет. Нет, нет, и нет. Суд, трибунал, драка – да, возможно даже драка, на эмоциях. Но представляя, как он сам опускается до подобных бесчеловечных экзекуций, Дэннер чувствовал, как его передёргивает от отвращения. С фашистами сражается – так что ж теперь, сам фашистом стал?..
Нет, не стал. И не станет никогда, что бы ни произошло. А Монике, получается, легко. Она ведь ничем не выдала эмоций – спокойная, собранная, отстранённая. Как будто бы так и надо. Как будто изуверские пытки для неё в порядке вещей. А ещё Владимир вспомнил вдруг, как она настойчиво просила его убить свою мать – несчастную, разбитую полубезумную наркоманку, и ведь не из жалости просила – а с ненавистью. Тщательно скрываемой, но яростной, той, что оттолкнула его от девчонки в тот самый момент, перед штурмом. И это всё совершенно не вязалось с той Моникой, что представилась ему, с той, которая спасала его, дежурила у постели, успокаивала, заботилась о малыше, была рядом с Октябриной перед её последним порогом, вместе со всеми испытывала праведный гнев на преступления Артура, простила психопата-отца…
Разве так бывает?
В это действительно сложно поверить, особенно сейчас, когда Моника совершенно беспомощно лежала в реанимации, чуть не умирая на глазах. Как в этом несчастном брошенном создании могло уместиться столько жестокости, ненависти и злобы?
А очень просто. Всё это было заложено в маленькую Монику ещё с детства, агрессия – единственное, чем она могла ответить враждебному миру на своё унижение. В конце концов, если бы не Олег, жизнь Моны оборвалась бы гораздо раньше как раз из-за Томаса. Но факт остаётся фактом: беспомощная больная девочка с протекающей крышей была способна на чудовищную жестокость. И это пугало.
Но разве сам он – часто видел хорошее в детстве? Рождённый на рубеже эпох, вынужденный выживать на руинах умирающей страны, наблюдая, как люди постепенно теряют человеческий облик, систематически избиваемый пьяным отцом и уверенный, как и любой ребёнок, что всё, что он видит в семье, насилие и ложь – норма жизни? Разве принял он жестокость, сроднился с нею?..
Нет. Напротив – прочно укоренилось в подсознании категорическое неприятие всяческой жестокости, лжи, лицемерия, насилия. А значит, и это – не оправдание.
Может, это всё, вообще, притворство, заскользила вдруг ядовитой змейкой холодная, противная мысль. Вся эта нежность, ласка, забота, доброта… ведь невозможно же мучить и убивать, а потом искренне сопереживать чужой беде, если ты, разумеется, не какой-нибудь Хейгель… Да и сопереживание – вопрос уже сомнительный. С одной стороны – да, она изо всех сил старалась помочь, была там, с ним, в его кошмарах, но с другой – зная, что он вот только что поехал крышей от чувства вины, которое добьёт его с минуты на минуту, обвинять его в своём приступе, потому что он что-то там сказал, а ей не понравилось – как-то нелогично. Уж слишком похоже на манипуляцию.
Да если уж совсем честно – не одна на свете Моника такая, он сам это допускает, позволяя из себя верёвки вить. Многие, к слову, именно тем и занимались, ловко играя на комплексе вины.
Да, именно – комплексе. Давно пора это признать. Он не в порядке. Совершенно не в порядке. У него серьёзные проблемы, требующие немедленного медицинского вмешательства. А то он, чего доброго, поставит под угрозу всю операцию.
Мысли побежали дальше. Ну, понятно теперь с Моникой, с этим вопросом разобрались. Надо просто отдать ей письмо, отпустить её, иначе это не прекратится. Не может он её любить, что ж теперь поделаешь. А за что он полюбил Ласточку?..
За то, что она – невероятная. Удивительная. Необыкновенная… она – согревающий свет, спасительный и прекрасный. Но это всё не то, так всех влюблённых обычно клинит. А вот полюбить – за что человек, вообще, способен полюбить?.. Наверно, за чувство защищённости. За доброту и ласку, за терпеливую заботу. За искренность и мудрость. За ум, смелость и силу… всё то, что дарует уверенность и спокойствие, уверенность не только в завтрашнем дне, а такую, личностную. В возможности довериться, не бояться проявить слабость, знать, что не засыплют за неё обвинениями и упрёками, а помогут пережить и двигаться дальше. Что примут и простят – всегда, что уберегут от ошибок. За ощущение Дома, согретого теплом и заботой любящей матери, того дома, который остался, или которого – напротив – не доставало нам в детстве.
Но подобная уверенность всегда обоюдна. Конечно же, Октябрина не чувствует к нему то же самое, потому что не может. Какая уж тут уверенность, он же псих с посттравматическим расстройством. За что ей такое мучение – снова, она и без того на десять жизней вперёд настрадалась. Она заслужила нормальную жизнь. Вокруг неё столько хороших людей, достойных, да вон, тот же Тадеуш. У него жену убили, как и у Дэннера, но он же не съехал с катушек. Они могли бы друг другу помочь. Больно об этом рассуждать, пусть даже и мысленно, но так будет лучше. Если уж любишь – найдёшь в себе силы поступить правильно. В данном случае – отпустить.
— Э-э… не разревись, ну. – В руку ткнулся наполненный янтарной жидкостью стакан. – Принял решение?
Дэннер взял стакан и кивнул, помедлив.
— Да. Принял.
— Оно и верно, — одобрил чёрт, осторожно стукнул стаканом о стакан и уточнил: — Ни нашим, ни вашим?
Дэннер потянул обжигающий виски, чуть задержал во рту, согревая.
— Угу.
— Отлично. — Иммануил просиял и порывисто обнял его за плечи свободной рукой. — Знаешь, что надо? Надо женщину. Симпатичную. И я знаю, где таковую найти. Собирайся, вытирай сопли и пошли.
Дэннер уставился на него.
— Обалдел совсем? Мне работать надо.
Иммануил поморщился.
— Да не облезет твоя работа. К тому же, ты пьян в стельку – чего ты там наработаешь-то, в таком состоянии.
Владимир поглядел на чёрта и засмеялся.
— Ах ты, жук. Ты это специально, значит.
— Конечно, — даже удивился Иммануил. — Я же чёрт, у меня работа такая.
У Дэннера опьянение уже достигло той стадии, когда становится всё равно. Поэтому он только допил стакан, махнул рукой и кивнул:
— Ладно. Наливай. И ты за рулём, потому что мне нельзя.
— Само собой, тебе нельзя.