Несостоятельные планы, II

На сей раз помпезный Роллс-Ройс остался на больничной стоянке. Иммануил, со свойственной ему тягой к самодемонстрации, выкатил лимонно-жёлтый Хаммер.
— Ёшки-матрёшки… — насмешливо протянул Владимир, глядя на машину. — Да это просто издевательство над здравым смыслом.
— Издевательство над здравым смыслом – твой бомжацкий вид. — Чёрт недовольно оглядел его, щёлкнул пальцами, и потрёпанная тактическая форма сменилась на идеально выглаженный парадный комплект. С белоснежной рубашкой, орденами, яловыми сапогами и небесно-синим кителем Военно-Воздушных Сил.
— Это что? — сердито вопросил Дэннер, машинально разглаживая складочки на боках. — Вырядил меня как на парад.
— Девочки заслуживают героя, а не психованного алкаша! — строго сказал Иммануил, запуская двигатель.
— Но я и есть психованный алкаш, — напомнил ему Дэннер и всё-таки сел в машину.
— Не всем же об этом рассказывать.
— Иммануил, я тебя убью. Что за дрянью от меня разит?
— Помимо вискаря и затяжной депрессии от тебя разит жемчужиной последней лимитированной коллекции Кензо. Сандал, амбра, лемонграсс, остальное не скажу, сам унюхаешь.
Владимир застонал и машинально ухватился за голову, за что незамедлительно получил болезненный шлепок по руке и возмутился:
— Сдурел?!
— Не порть причёску.
Хаммер взревел двигателем, и за его рёвом материться стало бессмысленно. Владимир, сдавшись, прикурил, отметив, что вместо стального армейского портсигара со скромной пролетарской Примой у него теперь серебряная игрушка с вензелями по крышке и благородными сигариллами внутри. Чёрт был неумолим. Владимир мог поспорить, что и нижнее бельё тот на него напялил из какой-нибудь очередной «последней лимитированной коллекции», но это меньшее из неудобств. В конце концов, он понимал, что Иммануил пытается ему помочь. Пусть и так нелепо, топорно, но всё же пытается. Стоило в благодарность уважить стремление.
В местный квартал красных фонарей, конечно же, въехали с помпой. Народ сбежался поглядеть, что это там за важные шишки, по улице неслись возбуждённые шепотки, Владимир буквально физически ощущал любопытные взгляды со всех сторон. Давненько люди не видали машин на жидком топливе. Иммануил эффектом гордился.
Чёрт уверенно прошёл до скромной двери, ничем визуально от других таких же не отличавшейся, и на пороге встретил солидную седовласую даму в строгом деловом костюме и небрежно накинутом кашемировом пальто эффектного чёрного цвета. Аккуратную причёску дамы украшала кокетливая шляпка с маленькой, символической оборочкой вуали, приколотой букетиком шёлковых роз, шею – жемчужная нить, благородно-переливчатая, а изящные сухие руки с длинными пальцами – скромный маникюр. Дама улыбнулась Иммануилу как старому знакомому, и чёрт галантно поцеловал ей руку.
— Я вижу, вы привели друга, — с изящным грассированием заметила дама. Дэннер улыбнулся, перехватив взгляд холодных голубых глаз, цепкий и проницательный.
— Проходите, — и дама взмахнула рукой, первой направляясь внутрь помещения.
— Пошли, — дёрнул Владимира чёрт.
В просторном холле, уютно освещённом приглушённым светом бра, две девушки предложили снять пальто, тут же подцепили под руки, и Владимир сам не заметил, когда успел утонуть в мягком диванчике, уже без верхней одежды (к счастью, пока только без верхней, машинально порадовался он), с хрустальным бокалом в руке и красавицей на коленях. Он спьяну значительно притормаживал. Откуда-то доносилась музыка, звон бокалов, стоны и заливистый девичий смех.
— Иммануил, — Владимир попытался встать, но бурбон, диванчик и красавица не позволили ему этого сделать. — Слушай, я пойду. Я не…
— Там снег.
— Ничего, возьму такси. — Дэннер таки встал. — Леди, — слегка поклонился девушке. — Серьёзно, ты же знаешь мои принципы…
— О, mein lieber! — тонко улыбнулась дама, которая подошла, плавно покачивая бёдрами и постукивая каблучками, — неужто, наше заведение не отвечает Вашему изящному вкусу?
— Ни в коем случае, — попытался объяснить Дэннер. — Просто я… предпочитаю заслужить любовь, а не покупать её. Иначе…
Декларировать хозяйке борделя марксистскую идеологию свободы-равенства-братства, и всего такого прочего он справедливо полагал заведомо бессмысленным занятием. Вряд ли дама бы прониклась идеями коммунизма и переделала публичный дом в артель белошвеек. Дискуссию прервал Иммануил.
— За – ну – да-а! — провозгласил он с соседнего диванчика, на котором уже успел умоститься с аж тремя девушками. — Фрау Лаванда, у моего друга несчастная любовь!
— Слушай, ты… — грозно начал Владимир, но чёрта это не смутило, и он продолжил вещать, как ни в чём не бывало.
— Его башка забита наглухо всеми этими романтическими бреднями, типа обожествления слабого пола…
— Ну, всё, достал, — сообщил ему Дэннер, пружинисто распрямляясь. — Я тебе сейчас зубы пересчитаю и полученную сумму разделю на два…
— Господа, господа! — вмешалась фрау Лаванда. Наверное, её так прозвали из-за лавандового костюма, а может, и нет, внезапно подумал Дэннер. Лаванду он отличал среди прочих цветов, потому что её любила Октябрина. Дама чуть приобняла его за пояс и слегка подтолкнула обратно к дивану, но Владимир не купился и остался стоять. — К чему ссоры? Благородное вино, хорошая музыка и красивые девушки – вот, что способно излечить любые душевные раны.
— Действенный способ, — согласился Владимир, — но сейчас он не к месту. Благодарю за предложение, но я вынужден отказаться. Auf wiedersehen, mein lieber.
Дама щёлкнула пальцами, и девушка – белокурый ангел, чем-то напомнивший Аврору – отошла, а взамен неё явилась чернокожая красотка с водопадом смоляных чёрных кос и пухлыми мягкими губами.
— Пожалуйста, — сказал Владимир. — Это не то, что мне сейчас нужно.
— Это – как раз то, что тебе сейчас нужно, — громко возразил Иммануил. — Разрядка… о, погоди-ка. Момент. Дамы, прошу извинить. И, да! Налейте ему, заставьте его напиться! Он, когда пьяный – чуть менее невыносим!
Девушка слегка толкнула Владимира ладошками в грудь, отчего он легко потерял равновесие – в одном фрау была права: вино действительно оказалось добротное. Чернокожая чаровница ловко сунула ему вновь наполненный бокал и умостилась на коленях, уютно прильнув тёплой кошечкой. Иммануил куда-то умчался вверх по лестнице. Вернулся он пару минут спустя и решительно потянул Владимира за рукав.
— Пошли.
— Куда это?
— Я всё уладил. Пошли.
— Что ты уладил?.. — подозрительно прищурился Дэннер, но Иммануил с неожиданной силой выдернул его из недр предательски-мягкого дивана, ухватив за руку. Девушка, ничуть не смутившись, вольготно расположилась на освобождённом месте, подмигнула Владимиру. Чёрт решительно потащил его на второй этаж, где втолкнул в одну из дверей и немедленно её захлопнул. Дэннер сообразил, что проще капитулировать, вздохнул и шагнул вглубь комнаты. Сидевшая за столом девушка полуобернулась, разглядывая гостя.
— Привет, — чувствуя себя полным идиотом, сказал Дэннер. Она улыбнулась.
— Привет.
— Можешь оказать мне услугу?
— Это моя работа – оказывать услуги, — снова улыбнулась девушка. Владимир невольно разглядывал её. Изящная, но сильная, фигуристая и светлая, в отличие от предыдущей: кожа её похожа на нежный речной жемчуг в лунном свете, гладкая, белая. А волосы цвета горького шоколада искрящейся волной ниспадают на гибкую спину, нежным шёлком касаются аппетитных бёдер. Девушка поднялась, и тонкий шёлковый халатик распахнулся, являя полные белые груди, в ложбинке которых мерцал серебряный кулон, покачиваясь в такт шагам. Она приблизилась мягкой походкой, глядя снизу вверх лучистыми карими глазами. Уточнила тихо и ласково: — Чего ты хочешь?
— Хочу, чтобы мой друг отцепился, — честно ответил Дэннер, машинально отступая к двери. До сего момента мысли туманил только алкоголь – а тут… ну, откуда, чёрт побери, она взялась, и почему она такая красивая?! Девушка распахнула и без того огромные глазищи, и губы её, полные, изящно очерченные, тоже чуть приоткрылись, показывая жемчужные зубки.
— Что?.. О… значит, тебя не интересуют девушки? — Взгляд её метнулся вниз. — А, нет, вижу, интересуют.
Владимир, разозлившись, одёрнул китель, и злость помогла ему сбросить наваждение.
— Ты можешь… хм… провести со мной пару часов – скажем, за игрой в шахматы, или разговорами, что захочешь – а ему сказать, что… что я к тебе обратился по специальности?
— А-а. — Красавица кивнула. — Могу, разумеется. Вот только – зачем? Почему бы и не по специальности?
— Да потому, — Владимир, несказанно обрадовавшись, что его наконец-то слушают, и следуя невербальному приглашению, устало опустился на кровать, — что по специальности я не хочу.
— Я тебе не нравлюсь? — лукаво прищурилась девушка и протянула ему стакан с водкой.
— И почему все пытаются меня споить?.. — фыркнул Дэннер, принял стакан и беззлобно передразнил: — Нравишься, сама же видишь.
Она усмехнулась. Необидно, по-доброму. И взглядом указала на стакан. Дэннер послушно выпил. В голове шумел лес берёзовый, непреодолимо тянуло плюхнуться на кровать, вырубиться и пережить интоксикацию. Но это было бы невежливо, и Владимир держался. Со стойкостью истинного самурая.
— Но тогда – в чём дело?
— Ты, правда, не понимаешь?.. Да в том дело, что я не хочу вступать в интимную связь с человеком, который этого не хочет. Это, если хочешь, мне субъективно неприятно. Понимаешь?
Девушка присела рядом, закинула ногу на ногу и задумчиво кивнула. От неё пахло утренней кофейней. Ваниль, терпкий мёд и корица с ноткой лимонной горечи, молоко и сладкий кофе. Ароматы кружили голову. Дэннер старался не смотреть на её ноги.
— С чего ты взял, что я тебя не захочу?
— А с того самого. Что я для тебя – очередной придурок, которого надо обслужить, отыграть роль, притвориться. Это – не то.
— Ясно. — Она потянулась за графином, и халатик распахнулся снова. В этой позе на гибкой талии обозначился мягкий девичий животик, плавно переходящий в треугольник тёмных волос, и было в этой естественности нечто трогательно-невинное, беззащитное. Она, эта естественность словно окутывала девушку мягким сиянием, ореолом нежности и хрупкости. Прозрачная водка полилась в стакан, заплясали радужные блики на хрустальных гранях. Владимир отодвинулся, ощущая, как взвившаяся внутри жаркая волна требует своего, и машинально принимая запотевший стакан. — Но ты слишком усложняешь, sugar. Чин-чин.
Звякнули стаканы, и на этот раз она выпила.
— А может, ты вовсе никакой не придурок. — Девушка окинула Владимира таким взглядом, что его моментально бросило в жар, и вовсе не от водки. — Клиенты встречаются разные. Мне редко кто нравится. А ты симпатичный.
— Ты же всем это говоришь.
— Говорю. — Девушка лукаво улыбнулась. — Но не всем – искренне.
— И это тоже.
— И это тоже, — эхом повторила она и ласково прищурилась: — Слушай. Ну, ты же умный. Сам погляди. Думаешь, в нашу профессию все идут не от хорошей жизни?
— Думаю, да, — честно ответил Дэннер.
— Полный бред. Многие попадают сюда потому, что хотят зарабатывать на жизнь тем, что им нравится делать.
— А тебе нравится? — прямо спросил Владимир. Он вдруг неожиданно для самого себя встал, подошёл к ней и, протянув руку, осторожно коснулся подбородка девушки, побуждая смотреть в глаза. Но в карих глазах не увидел ни боли, ни тоски, ни апатии. В них, мерцая золотыми солнечными искрами, плескалось веселье и добрая насмешка. Девушка вновь улыбнулась и ответила просто:
— Да. Я верю, что приношу людям радость. Исцеляю раны. Если бы у меня были деньги, я бы, наверно, выучилась на медсестру, или стала бы психологом. Но здесь – я могу сделать больше, чем самый внимательный психолог. И я могу тебе помочь. Хочу тебе помочь.
— Ну, Иммануил…
— Что?..
— Да неважно. — Дэннер вздохнул и уселся обратно. Помолчали. — Как тебя зовут?
— Сапфир.
— Я спрашиваю твоё настоящее имя. Или не скажешь?
— Скажу… просто обычно никто не спрашивает.
— Значит, мне удалось тебя заинтересовать, — Дэннер устало засмеялся, откинувшись на подушку и глядя в потолок. Потолок кружился.
— С первых минут. Наташа. А ты?..
Владимир не ответил.
— Хочешь отвлечься. Что ж. — Наташа присела рядышком, прихватив графин. — Ну, рассказывай.
— Что? — покосился Дэннер.
— Какая она. Та, кого ты должен забыть.
— Для чего это?
— Для того, что сегодня я ненадолго стану ею. А я же должна знать, кем мне становиться.
Дэннер отрицательно мотнул головой. Ему это показалось несправедливым.
— Лучше ты сегодня побудь собой.
— Правда?.. Я тебе нравлюсь?
— Ты хороший человек. Я вижу. И не по разговорам, а просто.
Наташа распахнула глаза. Рука её скользнула вниз, на колени, бессильно упустив стакан, к счастью, пустой. Голос зазвучал тревожно и тихо.
— Ты-ы так не говори… зачем это…
— Да не вру я, — отчего-то вспыхнул Дэннер. — Я в людях разбираюсь.
Наташа помолчала, размышляя.
— Ты сказал – «человек». Это для меня неожиданно… прости, если обидела.
— Для меня, вообще, вот это вот всё, — Владимир, засмеявшись, обвёл рукой вокруг, — неожиданно. И меня трудно обидеть, почти невозможно. Не думай об этом.
— Хорошо. — Она кивнула, быстро улыбнувшись – совсем-совсем как Ласточка. От этого сердце вдруг заколотилось так сильно, что казалось, будто оно вот-вот разорвётся, и Владимир бы вскочил машинально, если бы Наташа, отставив графин, не прильнула к нему, погладив по шее и потянувшись к его губам, опаляя дыханием. Её прикосновения сообщали коже наэлектризованность, ощутимую, чувствительно покалывающую, как разряды тока. Голова закружилась с удвоенной силой, дыхание сбилось. Он вдруг увидел её глаза совсем близко – большие и сияющие, как золотые звёзды. — Не буду. Поцелуй меня…
— Постой…
— Как скажешь, я сама.
Её тёплые губы приникли к губам, и девушка прижалась к нему, нежная, мягкая, и такая невыносимо-уютная, что где-то внутри, в бешено рвущемся сердце провернулась огненная лисица.
— Как её зовут? — прошептала она между поцелуями.
— Неважно… — Владимир обхватил сильные, мягкие плечи, и сам не заметил, как вырвалось поневоле тихое «Ласточка… моя Ласточка…»
— Значит, я буду ею… — жаркое дыхание пламенем обожгло кожу, когда тонкие ловкие пальцы расстегнули ремень, — буду для тебя твоей Ласточкой…
И обрушилось небо.

Снег всё так же сыпался, сыпался бесконечно, налипал на ветровое стекло. Легче не стало. Владимир чувствовал опустошение, и ещё, время от времени, какую-то апатичную, беспросветную тоску. Болезненно тянуло разреветься, как в детстве, в обманчивой надежде на облегчение от слёз, но слёз не было. Мыслей не было. Вообще ничего не было. Будто все силы выпили. Дэннер смотрел, как дорога стремительно убегает под капот, и машинально отсчитывал движения «дворников».
Иммануил, напротив, так и лучился бодростью. Он живенько давил на газ, распевая весёленькие песенки и ухитряясь хлебать бурбон прямо за рулём. Ночь выцветала, приближая утро.
— А ты молодец! — прервал концерт без заявок чёрт, останавливаясь на светофоре. — Довести проститутку до оргазма, ещё и не единожды! Как ты это делаешь? Колись, а. — Он подтолкнул Владимира плечом.
— Отстань.
— Надо же, какие мы буки, — расхохотался Иммануил и затянул Йодль, что было уже совсем невыносимо.
— Тормози, — не выдержал Дэннер.
— Чего так?..
— Останови машину!
— Ладно-ладно. — Иммануил шутливо вскинул ладони. — Раскомандовался, командир. Пешком пойдёшь, что ли?
— Пойду, — кивнул Дэннер, отстёгивая ремень.
— Э-э… совсем паршиво, я понял. Хоть вискарь возьмёшь?
— Вискарь давай. Слушай, — Владимир снова приоткрыл дверь и заглянул в салон, когда чёрт уже готовился отпустить сцепление, — спасибо, что хотел помочь. Я это ценю. Правда.
— Пожалуйста, — буркнул совсем расстроенный Иммануил, не обернувшись. Вид у него был надутый. — Ну, увидимся в Парадайзе. И прошу тебя: никого не убей. Нам сейчас это не на руку.
— Постараюсь. Ну, счастливо.
— Счастливо.
Владимир захлопнул дверь, и Хаммер, светящийся, как огромный светлячок, взревел мотором и растворился в снежной круговерти.
Дэннер направился медленным шагом вдоль дороги, по пути машинально взрыхляя грязный снег носками сапог. Наблюдение за тем, как он разлетается серыми комьями, отчего-то доставляло ему необъяснимое удовольствие. Такое же необоснованное, болезненное, как и его состояние, как и вся эта поездка, как и чувства, пребывающие в полнейшем хаосе. Что ему оставалось делать?.. Хейгель оказался самой мелкой сошкой в криминальной цепи Парадайза и его влиятельных кураторов. У него внезапно объявилась дочь, которую тут систематически насиловали и увечили, пока он был не в курсе. В городе Морена. Ну а при мысли о том, что этот ненормальный садист Котов сотворил с Ласточкой, тряслись руки и начинала противно кружиться голова.
Была одна светлая искорка – Моника, но и тут Иммануил сообщил ему радостные новости. И ото всего этого, от беспомощности и бессилия, от разочарования и чернухи, сердце разрывало в клочья. Настолько, что дышать было в буквальном смысле невозможно – каждый вдох теперь приходилось проводить осознанно и старательно. Разбирается он в людях, как же, разборчивый до безобразия, а Моника его одурачила легко и не утруждаясь. Хоть бы подраться, что ли, с кем-нибудь, но все хулиганы, как назло, разбегаются от него как мыши от фонаря. Похоже, у него, наконец, окончательно съехала крыша, и люди это чувствуют.
Наташе он соврал, но себя-то не обманешь: ни черта не стало легче. Невыносимая, непреодолимая, невозможная тяга к Ласточке не только не прошла, а и усилилась десятикратно, и навязчиво виделось, что никто, никто кроме Октябрины в целом огромном мире, во всей Вселенной, в бесконечности пространства и времени не поможет ему, и не спасёт, потому что никому больше не под силу обуздать этот мучительный ледяной огонь у него внутри. Но поделиться с ней, рассказать такое – преступление. А посему он ни под какими пытками ей бы об этом не рассказал. Это её убьёт.
Просто всё дело в том, неожиданно осознал Дэннер, что друзья были последним бастионом во враждебном и штормовом безумии мира, в его всепоглощающем хаосе, последним спасительным лучиком света, и он им верил. А теперь непонятно, кому вообще можно верить.
Поразмыслив немного, Владимир направился в сторону свалки в старом квартальчике, к знакомым маленьким домикам. Зная, что всё равно рано или поздно туда придёт. Просто не может не прийти.
…Входная дверь в старую квартиру Сэд так и осталась распахнутой настежь, и через порог намело серого снега из разбитого подъездного окна. Свет погас, в пустых комнатах неприветливо пел сквозняк. Владимир постоял недолго на пороге, прислушиваясь. Где-то вдалеке лаяла собака, а дом угрюмо затих, подобно обречённому перед казнью. Моника ушла, и маленький домик в четыре квартиры осиротел. Теперь у него, как у одинокого больного старичка, никого больше не осталось, и он медленно умирал в одиночестве, всю жизнь служивший людям, и вот, несправедливо ими брошенный.
Взгляд упал на ржавые градины кровавой мороси, пестреющие на светло-голубой выцветшей штукатурке. Владимир опустился на колено и махнул ладонью, сгребая снег. Под ним чернела застывшая кровавая лужа, растоптанная двумя парами следов. В одних он сразу признал ботинки Сэд по рисунку протектора. Другие – тяжёлые мотоциклетные сапоги – были незнакомы. Внезапно похолодевшей рукой Владимир подозвал «стрижа», отдал команду. Дрон деловито запорхал по лестничной клетке, выхватывая фрагменты картинки слабым светом диодов и тихонько жужжа. Покружив по этажу и досконально изучив обстановку, он приземлился на пол, выпустил тонкие металлические лапки и принялся изучать биоматериал. Соскрёб с плитки ржавую пыль, подняв душное облачко с железным запахом, забрал образцы в нутро и зажужжал громче, анализируя. Некоторое время спустя браслет пиликнул, принимая данные отчёта о химическом анализе. Кровь ранее принадлежала человеку, активно употреблявшему наркотики. Но этого недостаточно – тут такого добра полным-полно. Ага-ага, вон и шприцы грязные валяются.
— Гич, ты тут?
— Где мне ещё быть?
— Не знаю. В трансе.
— Весьма вероятно.
— Можешь подъехать по адресу? Тут недалеко, я пришлю координа…
— Нашёл тебя.
— Найдёшь по маячку, я здесь ненадолго.
— Добро.
Шаман отключился. Дрон пиликнул и упорхнул по кровавому следу. У кого-то кровь капала крупно и часто; её частично смыли дожди и снег, её замела городская взвесь бетонной пыли, грунта и битумных масел, но её было много, и дрон то и дело выхватывал её затерявшиеся молекулы. Мелькнул маячком по правую руку входной фонарик Синей Совы. Вечность назад там подавали отвратительный виски, и подают, наверно, по сей день. Вот и подворотня, где стоял по утрам мёртвый барыга в засаленной олимпийке, чьё тело Хейгель наверняка скинул в метро, к другим таким же несчастным. Шаг-шаг-ещё-шаг. Сапоги мерно скрипят снежинками, сминая хрупкую красоту. Мыслей нет. Дрон порхает впереди, блестяще-белый – следуй за белым роботом… следуй за белым кроликом… в круговорот безумных видений, навстречу спятившей королеве. Силы давно иссякли, но сапоги упрямо сминают снег. Он не остановится. Он должен убедиться.
Вот и свалка; груды отходов, словно горный ландшафт в миниатюре. Вот тут – хребет обломков снятого асфальта, как вулканический шлак, здесь – скалы-обломки бетонных плит, а вон там – озеро, и под прозрачной водой гниёт навеки замерший на дне скелет дракона – остов автомобиля. Путь лежит в долину щебня, к остаткам разрушенного здания ЦТП.
«Стриж» просигналил и завис. Владимир выудил из мусорной кучи рваный плащ и стряхнул им снег. Тело, конечно же, растащили собаки, и от него осталось не так уж много. Здесь, на открытом воздухе, оно разложилось довольно быстро, да ещё животные обеспечили убитому достойное погребение сообразно экологичным сибирским традициям. Остался корпус, обглоданный крысами и расклёванный птицами, да голова с клочьями заскорузлых волос. Владимир надел перчатки и внимательно изучил объеденный череп. Так и есть – от нижней челюсти практически ничего не осталось, не хватало половины зубов. Дэннер опустился на обломок плиты, чудом сохранивший кровавые пятна, и закурил.
Он не знал, сколько времени просидел вот так вот, неподвижно, в серых утренних сумерках и одиночестве, не отрывая отрешённого взгляда от пустых глазниц покойника. Время исчезло. Растаяло, истончилось. Владимир не чувствовал холода, его не тревожил сырой промозглый ветер. Собака всё продолжала надрываться где-то неподалёку, будто стремилась предупредить о чём-то. Дэннер слушал собаку. Слушал ветер. Он слушал все окружающие звуки – лишь бы не слышать более собственных мыслей.
Встрепенулся от звука знакомых лёгких шагов.
— И что же любопытного тебе поведал мертвец?
Владимир не обернулся. Шаман подошёл поближе, разглядывая останки.
— Полагаю, нам с мертвецом нужен переводчик.
— Сделаем. — Гич преспокойно кивнул, скинул с плеча потрёпанный рюкзак и принялся неспеша раскладывать алтарь. Владимир наблюдал, как он быстро и точно вычертил круг со звездой, защитные символы и руны по её периметру, зажёг свечи и сандаловые ароматические палочки, поставил подношение духам – красное вино, сигара, чёрные бобы, вулканическая соль и пряный ритуальный хлеб. Следом кинул на алтарь игральные кости, положил камни и ритуальный обсидиановый нож с хищно загнутым лезвием. Этим ножом, острее бритвы, шаман сделал лёгкий надрез, разбавив вино в чаше собственной кровью и терпким тягучим настоем из трав, тоже похожим на кровь. Потом закрыл глаза, глубоко вздохнул и запел. Вначале тихо, едва различимо, но постепенно голос окреп, возвысился, а Гич поднялся, не прекращая петь, и пошёл вкруг, на ходу извлекая бубен. Он обошёл девять кругов, и, наконец, остановился, опустился на колени и выпил чашу. И рухнул на землю. Владимир едва успел подстелить свою шинель и устроить голову друга у себя на коленях, зная, что от наркотика могут начаться судороги, в ходе которых можно легко её разбить.
Транс продолжался недолго, чуть меньше часа. Наконец, Гич открыл глаза и приподнялся.
— Ну, всё. Его звали Томасом, и убил его человек по имени Сэд, было это в начале октября текущего года. — Шаман вздрогнул от холода и рефлекторно обхватил себя за плечи. — Что-нибудь ещё?
— Нет. Благодарю, Гич.
Шаман уселся, пошатнувшись, и поспешно набросил куртку. Его трясло, и Владимир протянул ему бутылку с остатками виски.
— Спасибо, — сказал Гич и основательно к ней приложился. — Не расстраивайся. Всё не так однозначно.
Владимир безнадёжно махнул рукой, принимая бутылку обратно.
— Да куда уж однозначней… я вновь попался, и на сей раз – надолго.
— Возвращался бы ты в Парадайз. Тут небезопасно.
— А мне всё равно. Веришь?.. — Дэннер серьёзно поглядел на него и прикурил. Вспыхнул слабый огонёк зажигалки. — В Парадайзе будет хуже. В Парадайзе я непременно натворю чего-нибудь не того.
Шаман вздохнул.
— Хочешь, я тебе снотворного дам? А наутро протрезвеешь, и опять возьмёшь всё под контроль.
Дэннер поразмыслил немного и в итоге решил, что он прав. В самом деле, какой смысл торчать на свалке? Никакого смысла. В Парадайзе хоть выспаться можно, всё польза.