Несостоятельные планы, III

В ординаторской тускло горела настольная лампа. При виде света, пробивающегося из щели под дверью, сердце бешено заколотилось: а вдруг, там Ласточка?.. Владимир чуть помедлил у двери, прежде чем потянуть за ручку. Он постоял так, прислушиваясь и стараясь унять сердцебиение, представляя, как она там, через тонкую фанерную перегородку. Наверно, сидит за столом и пишет – кстати, а в самом деле, чего это врачи только и делают, что пишут, пишут, пишут?.. Ох уж эта бюрократия, спасу от неё нет. Во всех сферах труда, и в медицине – особенно, как будто нарочно. Внутри, где-то в районе грудной клетки, полыхал тёплый костёр, яркий и сильный, горел и всё никак не хотел угасать. Можно убедить себя не любить. Но перестать любить по-настоящему – нет, невозможно. Наверное, стоит принять и смириться? Как с кошмарами. При воспоминании о кошмарах болезненно заскребло на сердце, и Дэннер распахнул дверь, скорее, машинально. Ласточка обернулась, чем спровоцировала на месте сердца умеренной мощности взрыв.
— Так-та-ак. — Она встала, разглядывая Владимира с ласковой улыбкой, подошла, мягко ступая, и остановилась напротив. На ней под халатом было бордовое шерстяное платье с высоким воротом, а волосы убраны в затейливый узел на затылке, который ей очень шёл, подчёркивая шею и изящную линию подбородка. Владимир раньше никогда не разглядывал у людей нижние челюсти, а после истории с Томасом, похоже, сделал это чисто машинально. Его передёрнуло.
Октябрина, усмехнувшись, сняла с него промокшую от снега шинель, мягким, но решительным движением, как раздевают малышей после прогулки.
— Пьяный, мокрый и весь в земле. Ещё и в парадном. — Её тонкая ладошка погладила по плечу, легко, не то лаская, не то смахивая капельки растаявшего снега. — Признавайся, ты из могилы вылез?..
А Дэннер смотрел на неё – такую родную, уютную и по-прежнему трогательно-хрупкую, смотрел и всё никак не мог взять в толк: как вообще ему могла взбрести в голову эта совершенно абсурдная мысль – отказаться от неё?! Разве он смог бы от неё отказаться? Это же просто невозможно! Это как вычерпать Тихий океан кофейной чашечкой – настолько глупо, что уже даже и не смешно, хотя и впору хорошенько посмеяться.
— Ласточка…
— Ага. Ну-ка, быстро в душ. И переоденься в сухое, заболеешь. А я тебе чаю сделаю. — Октябрина как ни в чём не бывало отошла к холодильнику, осторожно наклонившись, открыла морозильную камеру. Это ребёнку не понравилось, и он брыкнулся в животе, отчего Ласточка хихикнула, невольно обхватив себя свободной рукой. — Ишь ты!.. Брыкается… Ты же ничего не имеешь против пиццы на завтрак? Тут только она и осталась, зато аж четыре вида! Во. Тебе с чем?
— Да неважно. — Да какой, в туман его десять раз, завтрак?! О чём она толкует, он же ей должен самое главное сказать! Вот, сейчас! Потому что… потому что – а чёрт его знает, почему именно сейчас. Наверно, потому что невозможно дальше. Кончились силы. Кажется, он с минуты на минуту замертво упадёт, и больше уж не встанет никогда, а она тут про завтрак.
— Ну, ты чего? А? — Ласточка запустила программу на пульте электродуховки и устало устроилась на стуле. Видимо, ей было уже тяжело долго стоять. — Ну, расскажи. Что случилось-то?
Вот уж, действительно, хороший вопрос. И что тут скажешь?.. Про Сэд – нельзя, про Томаса тоже табу – кто их знает, беременных – про Иммануила и бордель… пожалуй, тоже не стоит сейчас. Про то, что его играючи обвела вокруг пальца одинокая парализованная девчонка без малейшего намёка на социальные навыки, тем более, стыдно. Ласточка вопросительно поглядела на него, на этот раз молча.
Владимир глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и вдруг осознал, что так ничего ей и не ответит. Речевой аппарат взял внештатный выходной. Хотелось одного: обнять её и никогда-никогда больше не отпускать. Дэннер опустился на пол и прижался к ней, спрятав лицо у неё на коленях. Тут же прохладная тонкая рука ласково погладила его по волосам. Вторая опустилась на спину, обнимая. Ласточка тихонько вздохнула.
— Ну, не хочешь – не говори. Устал… ну, конечно же, столько трудиться без отдыха. Давай, в душ, переодеваться, завтракать и спать. А я всем скажу, чтобы тебя не тревожили.
— Да не надо ничего… — Дэннер заговорил, но пошевелиться ещё боялся – было страшно случайно сбросить её руку. — Ласточка… ты просто побудь со мной, хорошо? Ты мне очень, очень нужна. Пожалуйста…
— Конечно, я с тобой. Ну, куда я денусь? Тут я. И не уйду. Но тебе срочно необходимо согреться, слышишь?.. Слушай своего врача, — весомо прибавила Октябрина, с лёгкой доброй усмешкой. — Ну?.. Будешь слушать?
— Пять минут, — совсем тихо отозвался Владимир, не поднимая головы.
— Хорошо.
Отпустить. Просто надо отпустить. Вот, примерно как лечь на гранату. Именно так. Осознать приоритет жизни и здоровья вверенных тебе гражданских и – да, именно, пускай убить себя, уничтожить, разорвать! Но – спасти других. Любой ценой. Только бы спасти. А что при этом с тобой будет – неважно, совершенно никому не интересно, и тебе в первую очередь, да и не жалко совсем, потому что сам ты – давно не живёшь, так, труп ходячий, стреляешь по команде да хватаешься за бутылку по ночам чтобы уснуть, а ведь они-то – живут! Живут! Она – живёт, и достойна жить, из них двоих только она и достойна, чудесная, добрая, чистая, невероятная, удивительная, прекрасная. Невозможно, невообразимо дорогая ему. Она заслуживает жизни, она должна жить.
Поэтому – пора отпустить её.
— Я ведь… ну…
Взгляд – глаза в глаза. В её серых глазах – прежний мягкий свет, чистый прекрасный свет, никуда не делся, не ушёл, не сумели его погасить ни пытки, ни горести. «…Но в этом взгляде, ласковом и милом, по-прежнему сияет чистота…» И невероятно тяжело отпустить её хрупкие пальцы, отодвинуться, отстраниться.
— Я… попрощаться зашёл.
Свет не меркнет, он не погаснет никогда, нет в мире такой силы, что сумела бы его погасить, спасительный свет её солнечной души. Он бессмертен.
— Значит, вы закончили? Уезжаешь?
Я же никогда от тебя не уеду. Просто не смогу. Я всегда буду с тобой.
— Я всегда буду с тобой. Слышишь?.. Всегда. Умру – так тенью твоей стану! Я хотел сказать… можно, я просто пока побуду рядом? Я больше не заведу этого разговора про любовь, и всё такое… только ты не отталкивай меня. Прошу.
— Дэннер…
Тонкие сильные руки его подхватывают, тянут вверх, прося подняться выше, на уровень глаз, и он подчиняется этим рукам, потому что не может им не подчиниться.
— Ласточка… ты только не думай, что я…
Её пальцы ласково перебирают его растрепавшиеся волосы, машинально заправляют за ухо непослушную прядь, и он невольно подаётся вперёд, ближе, но Ласточка быстро целует его в висок и отстраняется.
— Ну, всё, перестань. Давай-ка ты просто отдохнёшь. Пойдём. И не заставляй меня тебя тащить, мне тяжело.
Её тонкая рука доверчиво ложится в его ладонь, и их пальцы крепко переплетаются, словно сами собой. В коридоре по-прежнему тишина. Гулко резонирует звук шагов.
— Благодарю тебя.
— Да не за что. — Она улыбается.
— Можно?.. — Он невольно улыбается в ответ. Она кивает, и он, наклонившись, и взяв её лицо в ладони, долго целует её. Она не отталкивает, хотя и не отвечает почти, замерев насторожённо, словно боясь пошевелиться. Хрупкие руки дрожат, прижимаясь к его плечам. — Хотя бы один раз…
— Это уже не первый раз.
В широко распахнутых глазах блестят слёзы, но Ласточка улыбается. Нервно, но старательно. Он знает, что она хочет его подбодрить.
— Я знаю. Прости.
— Не извиняйся, не за что.
— Есть.
— Твоя комната прямо по коридору. Последняя дверь. Прошу тебя, пожалуйста, поспи.
— Как скажешь.
Она вновь дарит ему улыбку, быстро обернувшись – на этот раз искренне, и убегает, так поспешно, что едва не подворачивает каблук.
Остаётся самая малость.
— Декстер. Зайди ко мне сейчас, разговор есть.
— Да с радостью. Выпить есть чего у тебя?
— Обижаешь.
— Момент.

Джейми вышел из палаты.
Моника уснула, и даже не заметила, как он ускользнул. Иммануил раздражённо махнул ему рукой – мол, уходи. Декстер и сам был рад пойти и выспаться, но сейчас не спалось. Было немного обидно. Хотел помочь, а бестолку. Девчонке явно никто не нужен, если только психиатр. Ну, или робот. И уж, тем более, по-простому, по-людски её не интересует. Вот и он: пришёл поддержать её, а его только грязью облили, да ещё выгнать попытались. Ну, и чего тогда силы тратить, они и так последние. Тем более, с командиром-то, судя по его пьяному в умартину голосу, явно более продуктивный разговор намечается.
Дэннер, переодетый в списанную хирургичку, благоухающий дезодорантом и шампунем, с чуть влажными после душа волосами и свежими ранками от бритвы, ещё слегка кровоточащими, уже успел накрыть поляну в комнате отдыха охраны, ныне пустующей и никому не нужной – вся охрана сейчас, в связи с экстренной ситуацией, находилась на постах, там же и спала. Впрочем, поляна – сильно сказано, на тумбочке красовалась лишь бутылка бурбона, судя по элитной марке, одолженная из запасов Иммануила, да полбуханки хлеба в качестве закуски. И пицца. Пицца с натюрмортом не коррелировала совершенно – свеженькая, горячая, аппетитная. Явно же Ласточка впарила.
— Как служба?
— Одно слово: наливай.
Дэннер, усмехнувшись, протянул стакан.
— Ты где это налакался-то так?
Командир не ответил. Джейми пожал плечами и отхлебнул виски.
— Ладно, понял, к делу. Ну, излагай. Я весь внимание.
— Дело есть, — заговорил Владимир лишь только после того, как налил по второй. Его слегка повело, но он выпрямился.
— Конечно же есть. Ещё б ты меня без дела позвал.
— В общем… я хочу, чтобы ты… — голос сорвался и болезненно заскрипел, — чтобы ты позаботился о ней.
— О ком? — осторожно уточнил Джейми, невольно затаив дыхание. Дэннер поглядел на него как на дурака и выдал слегка раздражённо, как будто бы удивляясь, что тут можно не понять:
— О Ласточке! Я хочу, чтобы ты о ней позаботился!
Фельдшер хватанул ртом, задохнулся, чуть не выронил стакан и уставился на друга ещё более красноречиво.
— А ты куда собрался?!
— Я никуда не собрался, я здесь. Но мне нужно, чтобы… чтобы у неё был кто-то… и чтобы у тебя кто-то был, — совсем уж не своим, и каким-то деревянным голосом выговорил Дэннер. — Вот… тебе я доверяю, как самому себе. Я долго думал, и решил, что буду рад, если вы будете счастливы. Я же вижу, что вы друг другу нравитесь, и…
— Да стой ты! — заорал несчастный Джейми, вскакивая и опрокидывая с тумбочки чей-то забытый ноутбук. — Притормози! Совсем поехал, что ли?!
— Сядь, — строго велел Дэннер уже в своей прежней, невозмутимой и властной манере. — И успокойся.
Джейми плюхнулся на койку так резко, что пружины даже не заскрипели, а взвизгнули жалобно, напоминая маленького пёсика, которого пнул злой хулиган. И поинтересовался, спокойнее:
— У тебя белочка, что ли? Али башкой где приложился? — Голос ещё слегка подрагивал, но Декстер послушно взял себя в руки – понимал, что от истерик сейчас никакого толку. Владимир преспокойно нарезал хлеб, абсолютно твёрдой рукой, и даже слегка улыбался – но Джейми-то знал, видел, что он совсем не так спокоен, как показывает, узнавал этот характерный, остекленевший взгляд – так мертвеет живое сияние глаз, когда стараешься загнать боль внутрь, сдерживаешь из последних сил её натиск, не даёшь ей вырваться, когда молчишь, но на самом-то деле хочется орать на пределе голосовых связок, дико и нечеловечески, а ты молчишь. И улыбаешься. Потому что привык прятать истинные чувства. Владимир никогда не разменивался на крики и слёзы, он привык не показывать бушующий в груди ураган, и делал это настолько мастерски, что люди не замечали его. Пожалуй, кроме самого Джейми, да ещё Октябрины, от которой положительно ничего невозможно скрыть, о нём и не знал-то никто.
Джейми поднял ноутбук и принял стакан. Рука подрагивала, но это, скорее, от усталости. Он устал не только физически, он устал психовать. Наверное, сделалось легче. Или это просто нервная система защищается от перегрузки.
— Да что ты городишь, командир? Ты же понимаешь, что не нужен я ей. Мы оба знаем, что она тебя любит. Ничего не выйдет. Не пойдёт она ко мне…
— А ты сделай так, чтобы пошла! Учить тебя ещё буду… знаешь же, как действовать.
— Да не пойдёт она. — Джейми выпил и прищурился на Дэннера: — Я же вижу. Слушай. Одно дело, как человек смотрит на тебя. И совсем другое – как он смотрит на остальных, будто бы их и вовсе нет. Так вот я – в числе остальных. Понимаешь? Что бы я ни делал – всё бесполезно. Я это принял, прими и ты.
— Думаешь, я этого хочу?
— Нет, не думаю. И, если тебя интересует моё мнение…
— Благодарю. Нет.
Фельдшер только вздохнул.
— Поговоришь с ней, войдёшь в контакт… не буду тебе рассказывать, чай, не маленький.
— Знаешь, командир… и только попробуй опять меня заткнуть – рожу разобью, не погляжу, что раненый! — неожиданно твёрдо заявил Джейми, перехватив его внимательный взгляд, — я, конечно, понимаю, что ты это всё затеваешь из лучших побуждений. Но не проси меня об этом. Пожалуйста. Я… не хочу… не хочу быть заменой.
…Не хочу отнимать у тебя единственный шанс на нормальную жизнь, на любовь, на счастье – вот истина, та истина, которую озвучивать нельзя. Я столько лет наблюдаю, как ты себя убиваешь, как не можешь защититься от ударов судьбы. Как хоронишь близких одного за другим, как раздаёшь душу по частям тем, кто никогда этого не оценит, не оставляя ничего себе. Ты же и мне когда-то точно так же кусок сердца отдал, едва увидев – просто взял, да и пожалел вот так вот абсолютно незнакомого мальчишку. Столько раз спасал, вытаскивал, становясь ближе и дороже любящего и мудрого старшего брата, которого у меня никогда не было. И я единственный из живых, кто остался у тебя, и больше некому о тебе позаботиться. А сейчас вдруг появилась она – ну, не чудо ли?.. И не нужно больше сердце раздавать… «Я буду с тобой, я буду о тебе заботиться», обещал Монике, и тратил на девчонку последние остатки сил, чуть не сдох из-за неё – и что же получил в ответ? Обвинения в «издевательствах»?.. Нет уж, довольно. Есть Ласточка – и она тебя по-настоящему ценит. И поэтому другого выбора здесь быть не может, ты должен быть с ней.
— Я не смогу, — вслух сказал Джейми, когда внутренний монолог, наконец, стих. Владимир отпустил его взгляд, но лишь для того, чтобы протянуть ему пиццу.
— Держи. Захмелеешь.
Фельдшер машинально ухватил закуску. Запах был чудесный, и есть хотелось просто зверски. Но было как-то совсем не до того. И даже пицца казалась безвкусной, как будто он жуёт кусок поролона.
— Я не прошу тебя стать заменой. Я прошу тебя дать шанс вам обоим. Я же не слепой, Джейми. Я вижу, как ты её любишь, как с ума по ней сходишь. Думаешь, я не догадался, за что ты на меня разозлился тогда, в палате?.. Дурак ты, чертёнок… счастье – оно хрупкое. Так вот, коль уж оно выпало – так бери его, и не дури. А обо мне не думай, я-то переживу как-нибудь, не впервой. А ты нам всем троим поможешь… шестерым, дети ещё. Ты не думай, я же вас не брошу, я помогать буду. А у меня есть Софья, мне любви хватает, не переживай.
Дэннер спокойно рассуждал, разливал виски, а во взгляде застыло проклятое стекло. Джейми вдруг разозлился.
— Софья… а мама, часом, твоей Софье не нужна ли?
Дэннер удивлённо обернулся к нему, но сказал только:
— Пока что ей к отцу бы хоть привыкнуть. Можешь, конечно, разбить мне, как ты выразился, рожу, — тут он усмехнулся, с добрым снисхождением, и Джейми сделалось стыдно за свои слова, — или ещё чего там разбить, на усмотрение. Но я не передумаю.
Джейми поболтал в стакане остатками виски.
— Я не разозлился. Глупостей не говори… просто больно это, понимаешь? — Фельдшер поднял взгляд. Он знал, что глаза у него лихорадочно блестят, да и в целом, он как-то совершенно неубедителен, и понятия не имел, как донести правду. Но это была его правда, и он обязан был стараться – до победы или нет, неважно, правда стоит того, чтобы за неё побороться.
— Понимаю.
— Ну, вот…
— Прости меня.
— Да ну, брось, — даже удивился Джейми. — Вот ещё чего выдумал, извиняться… вообще-то, я рад за тебя. Ты даже не представляешь, насколько! Я… я тогда увидел вас там, в палате, — он устало засмеялся, — и, знаешь, только одно в голову пришло: вот оно, значит, как это – сердце на двоих… Просто мне, наверно, такого не дано. И от этого больно.
Дэннер молча смотрел в стену, отвернувшись. Он выглядел отрешённым, но Джейми знал, что он слышит каждое его слово.
— Вот поэтому, — продолжал Декстер, внезапно воодушевившись, — план несостоятелен. Да и потом… что я, всю жизнь потом буду себя предателем чувствовать… каким-то… вором паршивым! Мне чужого счастья не нужно, — решительно объявил он, — и уж, тем более я скорей умру, чем отберу его у тебя. Понятно? — Джейми сверкнул глазами.
Знал бы ты, как сильно я тебя люблю. Ты же брат мне, пусть не по крови – кто, вообще, сказал, что родство непременно бывает только и исключительно по крови? – но самый настоящий брат. И ты как никто другой во вселенной заслуживаешь её, ту, что исцелит израненную твою душу, спасёт тебя, и ту, которую взамен спасёшь ты.
Дэннер неожиданно улыбнулся.
— Понятно. Только ты ничего у меня не отбираешь. Я сам отдаю, добровольно.
— Вижу. А я не возьму.
— Ну, что ж. А я – отказываюсь. Твоё дело подбирать или нет. В любом случае, это счастье будет кем-то взято, на неё конкурс как на бюджетку в МГУ. Я просто хочу, чтобы этим кем-то оказался именно ты, только и всего.
Декстер вскочил.
— Ну, ты… упрямый баран!
— Не ори, башка болит. И выпей.
— Всё равно… — Джейми машинально ухватил стакан и опрокинул, не чувствуя вкуса. — Ты… Упёртый, совершенно невыносимый… идиот!
— А раз невыносимый – так больше и не носи, — Владимир, хитро улыбнувшись, склонил голову набок как кот, ласково щурясь на возмущённого Декстера. — Но ты же знаешь, как сделать правильный выбор, правда? А теперь кыш отсюда, меня отключает.
— Меня тоже, — буркнул Декстер. Здесь стояли две кровати-этажерки, и Джейми, спешно запихав в рот кусок пиццы, чтобы не словить приступ гастрита, забрался на верхнюю койку и влез с головой под одеяло. Он слышал, как скрипнули пружины – похоже, Владимир таки свалился, и, судя по глухому удару, слегка не рассчитал траекторию.
— Выключить свет, — скомандовал Дэннер, и комната мягко погрузилась в темноту. Снаружи уже рассвело, но окна не было. Светился только роутер над дверью, и датчик пожарной сигнализации на потолке. Джейми повозился.
— Спишь?
— Уже нет.
— А чего это за китаец приехал там, не в курсе?
— Он японец.
— А-а. Так, чего он приехал-то? Важный такой. Союзник, что ли?
— Нет. Нашей Моники батька.
— Чего-о?!.. Да иди ты.
— Честное офицерское. Вчера нашёлся.
— Ну, дела… Твоя, что ли, работа?
— Не поверишь. На этот раз – даже не моя.
Джейми помолчал немного.
— Ну, хорошо, что нашёлся.
— Ага.
— Дэннер…
— Ну, чего тебе?
— Ты поговори с Алисой как проснёшься. У неё там новости какие-то есть для тебя.
— Спасибо. Поговорю.