Гоголь, воспоминания современников..

Воспоминания современников рисуют Гоголя человеком крайне противоречивым: замкнутым и одновременно любящим розыгрыши, болезненным и полным творческой энергии, простым в общении с крестьянами и капризным в быту.

; Мастер перевоплощения и мистификатор
Ещё в Нежинской гимназии Гоголь прославился как талантливый актёр. Его коронной ролью была Простакова в «Недоросле» — шестнадцатилетний Гоголь играл старуху так убедительно, что зрители приходили в восторг. Товарищи вспоминали, что в театральных представлениях «не было ему равных».

Эта страсть к перевоплощениям осталась с ним. Он любил представлять знакомых, и однажды, изображая некоего старичка, так точно скопировал его манеры, что человек, никогда не видевший оригинала, принял игру за реальность.

; «Хохол» в высшем свете
В петербургских салонах Гоголь держался скованно, но преображался, когда читал свои произведения. В 1831 году на вечере у фрейлины А. О. Россет он читал «Майскую ночь» в присутствии Пушкина и Жуковского. Хозяйка отмечала: «Гоголь читает очень хорошо, он оживляется, становится не таким неловким... при чтении и акцент его пропадает». Великий князь Михаил Павлович даже прозвал его «Малоросс, прирученный доньей Соль».

; Внешность и привычки
Сестра писателя, Елизавета, описывала его так: «Росту брат был ниже среднего... лицо у него было круглое... всегда у него был хороший цвет лица... Немножко он был сутуловат». Дочь веймарского протоиерея А. Сабинина, видевшая Гоголя в 1845 году, запомнила «светлые волосы», «сгорбленный, очень длинный и худой нос» и «сатирическую улыбку». Она также отметила его нервозность: «он не сидел долго на одном месте: встанет, скажет что-нибудь, пройдется несколько раз по комнате и опять сядет».

; «Живчик» Хлестаков: как Гоголь видел свою пьесу
Гоголь внимательно следил за постановками «Ревизора». Однажды он смотрел спектакль в Москве, где Хлестакова играл Шумский. Гоголь считал Шумского лучшим исполнителем, но остался недоволен сценой вранья. Он объяснял: «Хлестаков — это живчик, он все должен делать скоро, живо, не рассуждая, почти бессознательно». Актёр, по мнению Гоголя, должен был передавать «жар», с которым Хлестаков сам не понимает, как у него вылетают слова.

; «Волшебная» трость и забота о крестьянах
Крепостной Иван Шабельник (1818–1896), знавший Гоголя лично, рассказывал, как писатель приезжал в родную Васильевку. Однажды он остановил работу крестьян, копавших ямы, и раздал им серебряные деньги, которые доставал из тросточки. Позже он обошёл бескоровных крестьян и дал каждому по 2–3 рубля на покупку телки.

; Украинские песни и «присядка» в Абрамцеве
В усадьбе Аксаковых Абрамцево Гоголь чувствовал себя свободно. Дворовый Максимыч вспоминал: «Сядут в зале за фортепиано с земляком своим... Максимовичем и цельный вечер свои малороссийские песни поют». Гоголь мог так разойтись, что «средь залы в присядку пустится, ногой притопывает и поет: "Нехай так, нехай так", а сам, как дитя малое, смехом заливается».

; Капризы за обедом в Италии
В Риме Гоголь часто обедал в траттории «У зайца». П. В. Анненков вспоминал, как писатель поразил его «капризным, взыскательным обращением с прислужником»: он несколько раз менял блюдо риса, находя его то переваренным, то недоваренным, пока не получил то, что хотел.

; «Совсем забыл свою фамилию»
В 1845 году в Веймаре Гоголь попросил А. Сабинину поставить автограф в альбом её матери. Он долго ходил по комнате, а затем написал: «Совсем забыл свою фамилию; кажется, был когда-то Гоголем».

; Последний выход в театр
За несколько месяцев до смерти Гоголь был в московском Большом театре на «Ревизоре». Он сидел в первом ряду, внимательно слушал и «раз или два хлопнул». Однако, заметив, что публика стала обращать на него лорнеты, он тихо вышел из ложи, испугавшись возможных демонстраций.

; «Скрытный» ещё с детства
Товарищи по Нежинской гимназии дали ему прозвище «таинственный Карло». Он редко был полностью откровенен даже с близкими друзьями. О самых обычных вещах говорил «неспроста», облекая их в шутку или недосказанность, и всегда оставлял в душе «уголки, куда не смел заглядывать ничей глаз» .

; Рукоделие и миниатюрные книги
Страсть к рукоделию он пронёс через всю жизнь: вязал на спицах шарфы, кроил платья для сестёр, ткал пояса и шил себе шейные платки . А ещё он питал слабость к миниатюрным изданиям. Известно, что он выписал математическую энциклопедию только потому, что она была напечатана в крошечном формате (около 10;7 см), хотя точные науки не любил .

;; «Гоголь-моголь» и козье молоко
Любимым напитком писателя было козье молоко с ромом, которое он сам иронично называл «гоголь-моголем». Он даже подшучивал над собой: «Гоголь любит гоголь-моголь!» . А за работой он часто катал шарики из хлебного мякиша — уверял друзей, что они помогают ему решать самые сложные задачи .

; Сладости в карманах
Страсть к сладкому была почти детской. В гимназии он постоянно носил в карманах брюк запас конфет и пряников и жевал их даже на занятиях, для чего забивался в самый дальний угол аудитории . Став взрослым, он не расстался с привычкой: в карманах часто лежали куски сахара, которые он грыз во время работы .

;;;; Ходил только по левой стороне
У Гоголя была странная привычка: на улице он всегда держался левой стороны, чем доставлял неудобство и себе, и прохожим . Возможно, это было связано с его постоянной рассеянностью или суеверными представлениями.

; Спал сидя 11 лет
После перенесённой малярии (по одной из версий — малярийного энцефалита) Гоголь страдал обмороками и тафефобией — страхом быть погребённым заживо. Из-за этого он более десяти лет не ложился в постель: спал сидя в кресле или полулёжа на диване, а писал только стоя .

; «Демократ» среди аристократов
В гимназии Гоголь держался особняком и производил на однокурсников странное впечатление: «редко когда мыл себе лицо и руки по утрам, ходил всегда в грязном белье и выпачканном платье» . Это дало повод насмешкам, но одновременно он держался «каким-то демократом» среди детей аристократов, что лишь усиливало отчуждение .

;; Внешность глазами Тургенева
Иван Тургенев, увидевший Гоголя незадолго до смерти (1851), оставил пронзительное описание: белокурые волосы, «длинный, заострённый нос» придавал лицу «что-то хитрое, лисье», а «одутловатые, мягкие губы» при разговоре «неприятно раскрывались и выказывали ряд нехороших зубов». В осанке было «что-то не профессорское, а учительское». Тургенев запомнил его как «умное и странное и больное существо» .

; Маска «мертвого бесстрастия»
Современники отмечали, что Гоголь был гениальным актёром не только на сцене, но и в жизни. Павел Анненков вспоминал, как, гуляя с ним по улицам, Гоголь вдруг «принялся петь разгульную малороссийскую песнь» и пустился в пляс с зонтиком. А попрощавшись и садясь в дилижанс, он мгновенно «поднял воротник шинели, принял выражение мёртвого бесстрастия» и кивнул «тупыми, ничего не выражающими глазами» .

В Риме Гоголь провёл в общей сложности около 12 лет, и этот период стал для него не просто сменой декораций, а временем глубочайшего внутреннего перелома. Он называл Рим «родиной души своей» .

; Жизнь и быт: «ненатопленное тепло» и беспорядок
Гоголь снимал квартиры в районе Испанской площади. Самый известный его адрес — Via Felice (ныне Via Sistina), дом 125. Он искал комнаты с «ненатопленным теплом» — то есть выходящие окнами на солнце, которое он должен был принимать «как можно больше» по предписанию врачей .

Павел Анненков, живший с ним по соседству, оставил описание его комнаты: каменный мозаичный пол, который «звенел под ногами», узкий соломенный диван, письменное бюро в рост Гоголя и полнейший беспорядок — книги, бельё и платье вперемешку на стульях. Единственным украшением был римский ночник на одной ножке, который по вечерам заменял свечи .

; «Искусственный» аппетит и макароны
Римляне звали его «синьор Никколо». Современники вспоминали, что любимым блюдом Гоголя были макароны, которые он мог есть бесконечно . Друзья даже подшучивали над его мнимым «расстройством желудка»: однажды они тайком наблюдали из соседней комнаты траттории Al Falcone, как Гоголь заказал гору еды — макароны, сыр, масло, уксус, сахар, горчицу, равиоли, брокколи — и с «лицом священника, готовящегося принести жертву», колдовал над блюдом. Когда друзья выскочили с криком: «Так вот почему у тебя нет аппетита!», Гоголь ничуть не смутился: «Я пытаюсь вызвать у себя аппетит искусственно!» — и тут же пригласил всех разделить трапезу .

; Рим как театр и «чичероне»
Гоголь обожал водить гостей по Риму и был, по словам современников, «единственным в своём роде чичероне». Александра Смирнова-Россет вспоминала: «Никто не знал лучше Рима, подобного чичероне не было и не может быть» .

Он начинал экскурсии всегда с Колизея. Там он укладывал гостей на траву внутри амфитеатра и заставлял смотреть вверх: «Сейчас вы видите небо таким, каким его видели древние» . Затем шли Форумы, вилла Боргезе, холм Пинчо, собор Святого Петра (который он любил, несмотря на то, что называл его барочный фасад «комодом») . Обязательным пунктом была поездка в Альбано — городок на холме, откуда открывался вид на Рим .

; Кафе и траттории
Среди любимых мест Гоголя в Риме были Antico Caff; Greco на Via Condotti (где позже бывали Гёте, Байрон, Стендаль), кофейня «Del buon gusto» на углу Испанской площади и траттории «Lepre» и «Falcone» . В Caff; Greco сейчас висит мемориальная доска в его честь .

;; «Мёртвые души» как «келья»
Именно в Риме Гоголь полностью посвятил себя работе над «Мёртвыми душами». Анненков писал, что этот роман стал для Гоголя «кельей покаяния», в которой он «бился и страдал» . Гоголь говорил: «О России я могу писать только в Риме, только там она предстаёт мне вся во всей своей громаде» .

Здесь же он работал над «Шинелью», «Портретом», «Тарасом Бульбой» и повестью «Рим», в которой пытался передать своё ощущение итальянской жизни. Правда, не все принимали её восторженно: Александр Тургенев после чтения отрывков записал, что «не с этой стороны желал бы видеть и следить римлян и Рим» .

; «Ближе всего к небу»
Гоголь любил Рим с той степенью растворения, которая удивляла даже близких. Он мог «по полусуткам лежать спиной на аркаде» акведука на вилле Волконской, глядя в небо и на Кампанью, «с воспалёнными щеками» . В одном из писем он датировал послание «год 2588 от основания Города», как будто хотел на мгновение забыть, что христианство существует, и что Россия, Петербург и департамент — не сон .

Он говорил, что в Рим «влюбляешься очень медленно, понемногу — и уж на всю жизнь», и что «ближе всего к небу — из Рима» .