Справка

Прямой репортаж


СПРАВКА. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Вечер в редакции «Красного Бурлака» был густым и тягучим, как остывший кисель. Пыль, подсвеченная косыми лучами заходящего солнца, танцевала лезгинку в воздухе, пахнущем старой бумагой, дешёвым табаком и отчаянием. За столом, заваленным рукописями, сидел Геннадий Колодкин. Его тонкие пальцы нервно перебирали страницы с верлибрами, словно это были чётки, а он — отшельник новой, непонятной веры.
— Болото, — прошептал Колодкин, глядя в окно на серый питерский двор-колодец. — Непролазное, засасывающее болото. С таким ментальным багажом нам, россиянам, не увидеть настоящего Будущего. Только вечные страдания, надрыв, поиски бога в грязи и бесконечная рефлексия. Достоевщина...
Дверь скрипнула, и в кабинет грузно вошёл Сергей Зябкин. Его лицо, обычно румяное и пышущее здоровьем, было омрачено праведным гневом. Он остановился посреди комнаты, сложив руки на внушительном животе, и посмотрел на Колодкина, как инквизитор на еретика.
— А ведь это всё твое увлечение верлибром, — прогремел Зябкин, и пылинки в воздухе испуганно замерли. — Это он тебя довёл до такой ручки. Одумайси, Гена! Вернись в лоно русской классики, брось ты эту тлетворность западного гниловизма. Эти твои «строчки-обрубки», «мысли-ошмётки»... Тьфу! Где душа? Где масштаб Толстого? Где бездна Достоевского?
Колодкин медленно повернул голову. В его глазах не было огня, лишь холодная усталость.
— Душа, Сергей, не в количестве страниц и не в глубине страданий. Она в поиске нового языка. Будущее говорит на другом языке. А твой Толстой… он пашет на старой кобыле по кругу.
Зябкин побагровел. Он подошёл к столу и опёрся на него костяшками пальцев, нависая над Колодкиным.
— Невежество! — выдохнул он. — Ты просто не понимаешь фундаментальных вещей! Есть три мировых чуда, которые повлияли на весь дальнейший ход развития земной цивилизации, культуры, социума, экономики и политики!
Он поднял вверх указательный палец, похожий на сардельку.
— Первое чудо — древнегреческая цивилизация, античный мир. Что дал античный мир, думаю, нет надобности перечислять. Демократия, философия, театр!
Второй палец присоединился к первому.
— Второе — итальянское Возрождение. После этого мир стал другим! Искусство, наука, гуманизм!
Зябкин сделал паузу, набрал в грудь побольше воздуха и торжественно воздел третий палец.
— И третье чудо — русская классическая литература! Её признает весь мир, кроме упёртых чмошников, завистливых бездарных вы****ков и просто дебилов!
Он победоносно уставился на Колодкина, ожидая, что тот будет раздавлен мощью аргумента. Но Колодкин лишь поправил очки на тонком носу и посмотрел на Зябкина снизу вверх с вежливым интересом чиновника, принимающего просителя.
— Сергей, — тихо сказал он. — Это очень… убедительно. Монументально, я бы сказал. Но у меня к вам чисто технический вопрос.
Зябкин недоумённо моргнул.
— Справка есть? — так же тихо продолжил Колодкин.
— Что? — не понял Зябкин.
— Справка, — повторил Колодкин, чуть отчётливее выговаривая слова. — Что третье чудо света — это русская литература. Справочка? Такая бумажка? Где черным по белому... Я ж не против. Но мне для отчётности. Я должен справку подшить. В папочку «Фундаментальные основы бытия».
Лицо Зябкина начало медленно вытягиваться. Он открыл рот, потом закрыл. Праведный гнев сменился растерянностью.
— Какая… какая ещё справка? — пролепетал он. — Это же… это общеизвестный факт! Это аксиома!
— Аксиомы, Сергей, это для математиков, — вздохнул Колодкин и постучал пальцем по стопке своих верлибров. — А мы тут с реальностью работаем. С документами. Вот у меня на каждое слово есть документ — моя рукопись. А у вас на ваше «третье чудо»? Печать есть? Подпись ответственного лица? Может, резолюция ЮНЕСКО?
Он заглянул Зябкину в глаза с неподдельной, почти детской серьёзностью.
— Как я и понимаю, справки у вас, Сергей, нет.
Зябкин стоял, обтекая. Его монументальная теория, его три чуда, его гнев — всё это рассыпалось в пыль под холодным, канцелярским взглядом Колодкина. Он чувствовал себя так, будто принёс на алтарь мироздания священный огонь, а его спросили, есть ли у него сертификат пожарной безопасности.
Колодкин аккуратно сложил свои рукописи в папку и встал.
— Вы не расстраивайтесь. Вы поищите. Может, в архивах где-то завалялась. Или запрос напишите в соответствующую инстанцию. Во Всемирную лигу культурного наследия, например.
Он поправил пиджак и направился к выходу. Уже в дверях он обернулся.
— Приходите завтра, — сказал он мягко, почти сочувственно. — Может, к завтрашнему дню и справочка найдётся.
Дверь за ним тихо закрылась.
Сергей Зябкин остался один посреди кабинета. Пылинки, осмелев, снова закружились в последнем солнечном луче. Он смотрел на пустое место, где только что сидел Колодкин, и в его голове гулко, как церковный колокол, билась одна-единственная мысль: «Где, чёрт возьми, достать эту справку?!»
Зябкин рухнул на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Кабинет, казалось, потемнел и сжался. Его великая, стройная, как античная колонна, теория мировых чудес лежала в руинах, разбитая одним-единственным канцелярским словом — «справка».
Он обвёл мутным взглядом комнату. Вот стол. Вот стул. Вот стопка рукописей Колодкина, похожих на кардиограммы умирающего. А где справка? Где документ, подтверждающий величие его Родины? Мысль была абсурдной, но она вцепилась в его мозг, как репей в собачью шерсть.
«А может, он прав, этот червь бумажный?» — пронеслось в голове у Зябкина. — «Может, и на античность есть справка? У греков? Может, Платону выписывали удостоверение философа первой категории? А да Винчи? Получал ли он в мэрии Флоренции разрешение на создание чуда?»
Эта еретическая мысль заставила его вскочить. Нет! Нельзя поддаваться! Это и есть тот самый «западный гниловизм», о котором он говорил, — формализм, убивающий дух! Колодкин просто издевается, применяя своё мелкочиновничье оружие против вечных ценностей.
Зябкин решительно направился к своему столу в углу. Нужно нанести ответный удар. Не справкой, так словом! Он вырвал из блокнота чистый лист и схватил ручку. Его перо должно быть разящим, как копьё Георгия Победоносца!
«Открытое письмо поэту-верлибристу Г. Колодкину», — вывел он крупными, гневными буквами.
«Гражданин Колодкин! — писал он, и ручка царапала бумагу. — Вы в своей бюрократической слепоте потребовали у меня справку на величие русской литературы. Вы уподобились тому червю, что, сидя в яблоке, требует у садовода сертификат на солнце, дающее этому яблоку жизнь! Ваша душа, иссушенная безрифменными пустышками, уже не способна воспринять музыку сфер, звучащую в прозе Толстого, и трагический хорал полифонии Достоевского. Вы ищете печать там, где нужно чувствовать сердцем! Вы просите подпись там, где нужно плакать и каяться!
Справку вам?! Да вот она, моя справка!»
Зябкин с силой обвёл эти слова в жирный круг.
«Это — миллионы читателей по всему миру! Это — полки в библиотеках от Токио до Буэнос-Айреса! Это — экранизации в Голливуде и театральные постановки в Лондоне! Это — слёзы Анны Карениной, топор Раскольникова и вопрос Ивана Карамазова, которые стали частью мирового культурного кода! Кто выдал им эту справку? Жизнь! История! Человечество!
А что есть у вас, гражданин Колодкин? Стопка заумных строчек, понятных лишь вам да паре таких же заблудших эстетов? Ваша поэзия — это справка об отсутствии души. С печатью. И подписью. Подписью самого Мефистофеля!
Одумайси!»
Он с размаху поставил три восклицательных знака, чуть не прорвав бумагу. Удовлетворённо перечитал. Мощно. Хлёстко. По-зябкински. Он оставит это письмо на столе у Колодкина. Пусть тот, придя завтра за своей «справочкой», умоется праведным гневом русского слова!
Утром Колодкин вошёл в кабинет тихой, неслышной походкой. На его столе, прижатый массивной чугунной чернильницей в виде головы Гоголя, лежал лист, исписанный яростным почерком Зябкина. Геннадий аккуратно взял его, надел очки и неторопливо прочёл.
На его тонких губах не дрогнул ни один мускул. Он дочитал до конца, аккуратно сложил письмо вчетверо и убрал во внутренний карман пиджака. Затем сел за стол, достал чистый бланк редакционного запроса и свою перьевую ручку.
Он макнул перо в чернила и каллиграфическим почерком, которому позавидовал бы писарь XIX века, начал выводить:
«Начальнику отдела мирового культурного наследия ЮНЕСКО
господину Жану-Пьеру Дюбуа
от редакции литературного альманаха «Красный Бурлак»
Колодкина Г. П.
ЗАПРОС
Уважаемый господин Дюбуа,
в связи с производственной необходимостью и для разрешения внутреннего редакционного спора прошу Вас предоставить официальную справку, подтверждающую (или опровергающую) статус русской классической литературы XIX века как третьего мирового чуда, оказавшего фундаментальное влияние на развитие земной цивилизации наравне с античной цивилизацией и эпохой итальянского Возрождения.
Особо интересует наличие соответствующего пункта в официальных реестрах Вашей организации.
Приложение: открытое письмо сотрудника С. Н. Зябкина на 1 л. в 1 экз. (в качестве обоснования запроса).
С уважением,
Г. П. Колодкин».
Он аккуратно поставил дату, расписался, вложил письмо Зябкина и свой запрос в конверт и запечатал его. Затем встал, подошёл к столу Зябкина, который как раз входил в кабинет, сияя от предвкушения эффекта своего послания, и положил конверт перед ним.
— Сергей, — сказал Колодкин своим тихим, ровным голосом. — Я тут подумал над вашими словами. В них есть рациональное зерно. Вы правы, нужно обращаться к первоисточникам. Отправьте, пожалуйста, по международной почте. Адрес на конверте. Ответ, я думаю, придёт через пару месяцев. А пока… поработаем.
Зябкин смотрел то на конверт с иностранным адресом, то на невозмутимое лицо Колодкина, и его мир, который он за ночь с таким трудом восстановил, снова треснул и посыпался, на этот раз — окончательно.


СПРАВКА. ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Квартира Геннадия Колодкина встретила бы незваного гостя запахом вчерашнего борща и тихим гудением старого холодильника «ЗиЛ». Сам хозяин, в растянутой майке и трениках с вытянутыми коленками, сидел за кухонным столом, прижимая плечом к уху старую телефонную трубку с витым проводом. На столе стояла кружка с недопитым чаем и лежала раскрытая газета.
— Нет, ты мне скажи, Сергей, — говорил Колодкин в трубку, лениво водя пальцем по заголовку статьи. — Справка есть, что третье чудо света — это русская литература? Справочка? Такая бумажка? Где черным по белому... Я ж не против. Но я должен справку подшить. Как я понимаю, справки у вас, Сергей Зябкин, нет. Так что приходите завтра.
В трубке послышалось возмущенное сопение, а затем раздался голос Зябкина, полный праведного гнева.
— Чё? Подшить? Это прокурор дела шьёт! Чё ты буровишь? Прокурор, что ли, в натуре? Я тебе за базар отвечаю! Санёк Пушкин, Мишаня Лермонт, Федька Достоевский — все реальные пацаны, легавым буду!
Колодкин хмыкнул и поставил кружку на блюдце.
— Ну-ну. Жду твоих пацанов.
Он повесил трубку и занялся своими делами. Прошло несколько часов. Солнце медленно ползло по небу, заливая кухню сначала ярким дневным, а потом и теплым вечерним светом. Колодкин успел дочитать газету, вздремнуть в кресле и даже начать писать какой-то едкий фельетон. Звонков от Зябкина или его «реальных пацанов» не было. Усмехнувшись, Геннадий сам набрал знакомый номер.
— Чо? Всё? Сдулся? — без предисловий начал он, когда на том конце ответили. — Справки у тебя нет? Теперь пацанами мне угрожаешь?
— На репетицию спешу, а то б ответил, — торопливо пробурчал Зябкин. — Ладно, пока можешь расслабиться.
И снова короткие гудки. Колодкин пожал плечами. «Поющий поэт, тоже мне», — подумал он и пошел ставить чайник.
Телефон зазвонил снова, когда за окном уже сгустились сумерки. Колодкин, не глядя, снял трубку.
— Ну, ты чё там? Всё бухаешь? — раздался бодрый голос Зябкина, очевидно, вернувшегося с репетиции. — Слушай, это ж вредно. Для народного хозяйства знаешь какой вред? Опилки, табуретки — всё добро на бухло переводят. Ладно, я добрый сегодня, не буду тебя пацанам закладывать, что ты клив... кливретствуешь Западу, врагам всяким. И что русскую литературу не любишь...
— А я ждал этих пацанов, — лениво протянул Колодкин, разглядывая трещину на потолке. — Зассали. Все поэты — ссыкуны...
— Поэты ходят пятками по острию ножа и режут в кровь свою и наши души! Понятно?!! — взвился Зябкин.
— Да понял я: забздели. Ну хоть кто-то пусть выйдет и прямо все мне выскажет. Мне что, Пушкинзона на дуэль вызывать? Я могу. Или Лермантовича?
В трубке наступила торжественная пауза.
— Нет, — наконец произнес Зябкин с придыханием. — Их глубокое молчание станет лучшим ответом на дерзновение сие. Они выше мелких страстишек. Выше и мудрее.
— Жаль, — Колодкин вздохнул и прошел в комнату. Он открыл ящик старого комода и вынул оттуда два травматических пистолета. — Я уже и пистолеты приготовил. «Макаровы», да... Ну тогда ты, поэт. После репетиции, разогретый — к барьеру! Чо ты там про третье культурное чудо мычал?
— Корова твоя мычит, после того, как пропердится! — оскорбился Зябкин. — А я просвещал тебя, ещё не потерявший тогда надежду, что привнесу хоть крупицу разумного, доброго, вечного... Но тщетно, видимо. Если ты не бросил бухать.
— Я вообще не пью иногда...
— А кто сегодня с утра накатил?! — не унимался Зябкин. — И за все мои старания, рвения ты хочешь меня застрелить...
— Придется, — буднично ответил Колодкин, проверяя обойму. — Ничего личного. Просто — принципы.
— Погиб поэт, невольник чести. Пал, оклеветанный молвой... — трагически продекламировал Зябкин.
— Хорошего человека не убьют. А плохого не жалко... Короче, ты придешь на дуэль? Или скажешь, что бензина нет?
Молчание.
— Ладно, живи пока, — Колодкин положил пистолеты на стол. — А я пойду кого-нибудь замочу. Настроился, понимаешь?
— Я к Вашим услугам, сударь! — внезапно вскричал Зябкин с другого конца провода. — Даже если придется идти до восхода солнца по рельсам, по шпалам, менять на переправах лошадей!
— Поздно, — отрезал Колодкин, выглядывая в окно на свой подъезд. — У меня уже два трупа. Я удовлетворен на сегодня.
— И кто же эти невинно убиенные?! — ахнул Зябкин. — Надеюсь, хоть не младенцы.
— Стрелял по пьяни, без разбора, — Колодкин прищурился, разглядывая суету у подъезда. — Пушкин один, по виду. Второй — Лермонтов, очень похож. Оба были датые. Они в подъезде дебоширили, орали, собаку соседа Мишки напугали... Ну, поэты, что с них взять.
— Какая возмутительная ложь! — задохнулся от негодования Зябкин. — Они не орали — до чего же неприличное слово по отношению к Гениям! — а вели диспут о судьбах потомков декабристов, о высоком предназначении поэта в обществе! И не собака там была, ты не увидел спьяну, а сыскарь из жандармерии, подосланный наушничать за Поэтами! Не пугали они его, а справедливо дали в морду!
— Ну не знаю, — Колодкин пожал плечами. — Я не вникал. Сработал рефлекс прозаика. Видишь поэта — убей поэта. Инстинкт.
— Русская поэзия жива и будет жить вечно! Чего не скажешь о прозе!
— Думаю, я теперь в школьные учебники по литературе войду, — мечтательно произнес Колодкин. — Как лицо, сделавшее контрольный выстрел. Мелочь — а все-таки приятно. Слушай, Сергей, мне пора. Тут чистильщик пришел: эти два козла весь подъезд тут засрали…
— Зря мечтаешь! — прошипел Зябкин. — Соответствующие люди уже получили установку и должные инструкции — моментально при выходе в свет весь тираж этого... безобразного пасквиля, иначе не скажешь, собрать, свалить в одну кучу, сжечь и пепел развеять! А директора типографии, эту продажную шкуру, повесить на берёзе у реки!
Колодкин лениво почесал затылок, слушая яростный шепот Зябкина. В окно он видел, как двое санитаров в белых халатах грузят в машину «Скорой помощи» двух изрядно помятых и пьяных личностей, действительно чем-то неуловимо напоминавших классиков.
— Еврейская мафия, — со знанием дела кивнул Колодкин в пустоту комнаты. — Это понятно. Разберемся. У меня и там свои люди. А сейчас я должен отлучиться: чистильщик, мудила, тряпки забыл, пойду поищу свои... Пока, пока. Держись от рифмоплетов на расстоянии. Время сейчас очень тревожное.
В трубке послышалось прерывистое, полное бессильной ярости дыхание.
— Пока, губитель, сатрап, палач, — наконец выдавил из себя Зябкин.
— И вам не хворать, — добродушно ответил Колодкин и повесил трубку.
Он подошел к окну и посмотрел вниз. Санитары захлопнули двери машины, и она, мигнув синим проблесковым маячком, тронулась с места. Подъездная дверь снова открылась, и из нее вышел сосед Мишка, ведя на поводке своего трясущегося пуделя. Колодкин усмехнулся, взял со стола пистолеты и убрал их обратно в ящик комода. День, определенно, удался.
Сентябрь 2026 года