Механизм

Между книг, запасных шестеренок и запчастей механизма осела пыль, такая густая и липкая, что трудно дышать. У нас в этой комнате редко убираются. По правде сказать, вообще никогда. Механизму не нужен чистый воздух, чтобы дышать, ему не нужна еда и вода. Он лишь сидит и пишет…

Страшно и любопытно. Стальная кисть с пером, зажатым между пальцами, двигается рьяно, почти зло — будто пишет что-то болезненное. Я подошла ближе. Механизм ни дрогнул, ни повернул головы — я ни раз задавалась вопросом, способен ли он вообще двигаться, не считая левой руки. А ведь я оказалась права — его почерк, в отличии от вчерашнего, стал размашистее, агрессивнее. Странный, пишущий стихи робот, на чьем лице потрескавшаяся маска. Я помню лорда, когда он был еще жив и молод — тогда он решил собрать идеального ‘’человека’’, что пишет без остановок. При неизвестных обстоятельствах он умер почти сразу после окончания своей работы…

Потомки его живут в этом же поместье. Никто из них не заходит в бывшую комнату лорда, теперь принадлежащую механизму. Все книги, шестеренки и даже кружка с засохшей заваркой на дне принадлежали ему, но никто не стал забирать их. Так и стоят… Служанки также побоялись входить сюда. Только иногда прилипали ушами к двери и слушали скрип пера о бумагу.

Я подошла ближе к столу. Колбы с чернилами стояли в ряд — пустые и еще сотня полных, под столом валялись перья. Видимо, механизм все таки может двигаться, как-то же ему нужно было менять чернила.  Я простояла возле него много времени — дождь за грязным окном успел перейти в морось. Осмелев, я заглянула за его плечо, глянув на текст, что он писал: буквы плыли, где-то чернила неаккуратно попАдали на пергамент, оставляя кляксы.

Стихи становились сбитыми и повествовали о чем-то знакомом: болезненное детство, смерть брата по вине мальчишки, отец, ненавидящий своего сына… Перо успело пару раз царапнуть поверхность стола, особо резким движением делая дырки на бумаге. История напоминала самого лорда в возрасте тринадцати лет, когда я только появилась в поместье в качестве служанки. И с каждой строчкой, по которой скользили мои глаза, сливаясь со скоростью письма механизма, я все больше убеждалась в том, что все это не надумано. Я точно помнила и его сурового отца с сединой на висках, и его погибшего старшего брата, и вину, что возложил на себя лорд. Помнила его детскую боль и обиду. И эти неаккуратные буквы, корявые «Р» и «Э» все больше напоминали мне о самом Родерике… Будто он сам, снова тринадцатилетний, пишет эти стихи с ужасной и кривой рифмой о своей собственной истории…

Вдруг чернила закончились и механизм прервался. С громким противным скрипом он привстал, разрывая на себе ниточку паутины, и потянулся за новыми, а я, испугавшись, выбежала из кабинета и захлопнула за собой дверь.