Шарниры

В этом мире мне совсем не нравилось. После того случая я хотел залечь на дно, но телепорт сломался, и я вынужден был остаться здесь.

Живых здесь не было, только таскающие свои тела по улицам люди. Точеный профиль мужчины с безжизненными глазами выглядел искусственно в свете неоновой синей подсветки. Он прошел мимо меня почти неслышно, от куклы его отличал только легкий наклон головы в мою сторону. Возможно, он тоже из попаданцев, только, в отличии от меня, случайный.

Это случилось полгода назад. Мы были в месте неспокойном, месяц провели там, по уши в работе. Нас отправили именно в то время и место из-за потери данных в архиве про эту войну. И мы лезли на рожон, в попытке выведать больше, посещали собрания, но потом нас перестреляли.

Меня смогли возродить. Но моего брата нет. Точнее, его данные оказались утеряны — последнее сохранение, которое он делал пару тысячелетий назад, стерлось. Он не смог узнать меня. Он не помнил, что оказалось равноценно потере.

В этом мире все было спокойно, но отвратительно, поэтому ссылали сюда либо провинившихся, либо сломанных. А я пришел сам. Нет, не пришел — я сбежал со службы, которой посвятил… всю свою жизнь, если можно так ее назвать. Со своего первого сохранения.

Холодная морось прогнала с улиц ‘’людей’‘. Остался я один. В моих руках лежали те самые записи, за которые погиб брат… нет, за которые погибли мы оба. Подсветка фиолетового неона тянулась к моим рукам, пытаясь поглотить холодом каждый шарнир.

Глаза резануло. Я зажмурился, думая, что это очередная вывеска, но свет был теплым. Таким же, как когда-то виделись мне запчасти глаз брата.

Я поднял голову на фонарь, от которого шел этот свет. В его стекло бился мотылек. Крошечный, но настоящий, такой же, как на одной далекой планете. Он летел на свет, обжигаясь, чтобы в конце-концов умереть, забрав с собой часть этого сияния.

Шелест крыльев продолжался. И в его трепыханиях я увидел себя.





                ***



Номер 002. Да, именно он — я лично сделала ему эти аккуратные руки, которыми он сейчас держит сигарету. Глупый, разве они могут курить? Могла только 001, но именно из-за таких человечных привычек ее и разобрали.

Но ведь на самом деле и его брат стал слишком опасен. Задавал вопросы, сразу же, как только его восстановили после той миссии, где он ‘’погиб’’. Лучшим решением было стереть его, но кто же знал, что 002 сбежит. И снова эта ‘’семейка’’ проявляет человеческие черты, да где же кроется проблема? Все таки мы перестарались? Теперь они действительно как люди?

Моя нога запутывается в проводах, тянущихся по земле, словно мусор, грязь прилипла к сапогу. Противный мир, в общем, то что нужно для сломанных номеров. Но, как бы не хотелось всех отправлять сюда, это небезопасно — еще взбунтуются, например, как хотел это сделать брат 002го, то есть, 003тий. Поэтому намного легче их просто стереть. Тогда и оболочки остаются, новенькие и правильные, не нужно тратиться.

— Здравствуй, 002. — моя улыбка, кажется, вовсе не ободряет его. — Дитя, зачем ты сбежал? Твой брат жив, я ведь смогла… починить.

Он не смотрит на меня, даже не смотрит.





                ***





Ее улыбка. Одна лишь улыбка, но она сама собой заставляет поднимать голову, фокусироваться на ее глазах. Настоящих глазах… Нет.

Взгляд снова упирается в грязный асфальт.

— Вы не восстановили его. Он мертв.

Она качает головой, я зафиксировал это краем глаза. Что это значит? Кажется, сарказм? Удовлетворение вопросом? Отрицание? Что?

— 002, — она говорит ласково, садится рядом, кладет руку на мое холодное плечо, скрытое одеждой, почти как у человека. — ты ведь знаешь, твой брат сильно пострадал тогда. Его ячейки памяти не подлежали восстановлению, милый мой, он больше не мог…

Она вдруг прервалась.

Что-то внутри меня сжалось, как будто провода в груди запутались узлом.

Ложь.

— Учащенное дыхание, частое сглатывание слюны, напряжение век, чрезмерное фокусирование зрительного контакта… — я перечислил правильно, как компьютер, так, что она на секунду улыбнулась. — Вы врете мне. Или недоговариваете.

Ее улыбка стерлась с лица.





                ***





Как я и думала, он решил испортить все. Но надежда все же была… что ж.

— Ты действительно лучший из моих произведений, 002, ты запомнил все, что было необходимо для твоего предназначения. — свет вывески слева нервно замигал, почти в такт моего сердцебиения. Или показалось?

— Что случилось с ним?

— Я сказала всю правду.

— Ложь. — неоновый синий вновь моргнул и погас, оставляя нас в полутьме.

Он поднес сигарету к губам и затянулся. Действительно, курит. До меня донесся запах дыма.

— Твой брат правда сломался. — он наконец повернулся, огоньки глаз светились теплым желтым светом, который раньше никогда бы не напугал. — Он начал сомневаться в вашей миссии, 002. Он поставил под вопрос все, что делали вы, ваши братья, ваши сестры, все, кого я создала.

Его брови нахмурились — снова удивляет меня.

— Значит, он задавал вопросы. И… — он вдруг остановился. Зрачки сфокусировались на моем лице, 002 повернулся в мою сторону. — Вы стерли его.

По асфальту справа ветер протащил упаковку, оглушительно шуршащую.



                ***



Я действительно глуп. Она — наша мать, создатель, только и только она могла обманывать нас так незаметно, отправлять на смерть, а после стирать  раз за разом. Может, меня уже тоже стирали? Делали настоящим… компьютером, роботом?

— Он не был опасен. Он был живым, мама! Зачем же вы создаете нас, если потом выбрасываете, стераете? Как, как…

Ее губы вдруг стали тонкой полоской.

— Довольно. — она прервала меня, также, как всегда. Милость сменилась на холодный тон.

Мои руки задрожали. В моей памяти руки брата порой были такими же — тряслись, не слушались. В какие же моменты это было? Кажется…

— Все назвали потерю 003 несчастным случаем. И я в этом помогла.

…когда она отдавала приказы. Точно, когда невозможно было ослушаться. И тело ломало от чувства неправильности, я не сразу понял…

— Ты не должен говорить никому. Тебя починят, 002.

…почему с ним происходило это. Но сейчас меня самого почти трясло.

Огоньки глаз замигали, я поднял свое тело на ноги.

Я и не замечал, что воздуха в этом мире так мало.

— Стоять, 002. Ты не уйдешь.

Но те провода в груди, то странное… чувство, его больше не было — они распутались, как бы я не хотел, не мог перепутать красный провод с зеленым.

Ноги больше не дрожали. Ветер унес противный затхлый запах, в воздухе, обычно влажном, сейчас пыль, до боли врезается в тело вместе с порывами.

Шарниры заскрипели.