Почему финны не любят русских

Человек, которого назовут национальным поэтом Финляндии, — не знал финского языка. Он писал по-шведски. Он думал по-шведски. Он видел мир — по-шведски.

Но именно он, Йохан Людвиг Рунеберг, гимназический учитель из маленького городка Порвоо, создал из ничего — из поражения, из позора, из проигранной войны — финскую нацию. И направил её против России.

Против России, которая не сделала Финляндии ничего плохого. Наоборот — дала ей всё, чего у неё никогда не было.

Как такое возможно? Как можно внушить целому народу, что его враг — тот, кто дал ему свободу, законы, парламент, деньги, столицу?

Об этом — дальше.

Всё началось с Тильзита. Летом 1807 года Александр I и Наполеон заключили мир — и Россия присоединилась к континентальной блокаде Великобритании. Это значило: русские порты закрывались для британских кораблей. Но Швеция — союзница Британии — отказалась. Шведский король Густав IV Адольф не просто отверг требование закрыть порты: он заключил с Лондоном военный союз и взял обязательство помогать англичанам в войне с Данией, союзницей России. Британия, в свою очередь, обещала платить Стокгольму по миллиону фунтов стерлингов ежемесячно — столько времени, сколько продлится война.

Наполеон советовал Александру: «Удалите шведов от своей столицы». То есть сделать то, что через сто с лишнем лет сделал Сталин. Император прислушался. Санкт-Петербург был слишком близко к границе — враждебная держава стояла у самых ворот. В феврале 1808 года русские войска перешли границу Финляндии.

Финляндия тогда была восточной провинцией шведского королевства. Не государством. Не нацией. Провинцией — холодной, бедной, забытой. Шведы управляли финнами с тринадцатого века. И всё это время Финляндия была просто территорией — без своего сейма, без своих законов, без своих денег, без своего правительства, без своего государственного языка.

Зачем превращать проигранную шведами войну в финский национальный миф? Зачем делать из безымянной провинции мифическую родину — и натравливать её на ту самую империю, которая дала ей всё?

Ответ прост.

Потому что Рунеберг был швед. По культуре, по языку, по всему своему существу. И для него Россия — не освободитель, а завоеватель. Восточный варвар, пришедший с той стороны, откуда всегда приходила беда. И Финляндию — шведскую Финляндию — нужно защищать от русских.

Не было объективных причин. Не было угнетения, не было русификации, не было каторги, не было запрета на язык. Была широчайшая автономия, какой Финляндия не знала ни до, ни после. Но Рунеберг не спрашивал финнов, хотят ли они быть свободными. Он решил за них: они должны считать русских врагами. И написал книгу.

Вот так, в тиши гимназического класса, рождался финский национализм. Ориентированный на Швецию. Против России. Без единой объективной причины.

Цикл стихов называется «Рассказы о прапорщике Столе». Столь — по-шведски «сталь». Старый прапорщик рассказывает молодому студенту как шведская армия сражалась за Финляндию с русскими. Баллада за балладой. И в каждой — одна и та же мысль, вбитая, как гвоздь: финский народ сражался героически, а враг пришёл с востока.

Открывает цикл стихотворение «Наш край». Шведское стихотворение. По-шведски. В 1848 году оно стало гимном Финляндии — под музыку композитора Фредрика Пациуса.

Пациус был немцем.

Фридрих Пациус — так его звали при рождении — родился в Гамбурге в 1809 году. В Финляндию приехал двадцатишестилетним, стал преподавателем музыки в университете Гельсингфорса, дирижёром, хормейстером — и «отцом финской музыки», как его назовут позже. Гимн Финляндии написал немец, положивший шведское стихотворение на музыку в немецкой манере. Даже гимн Финляндии — и тот не финский.

И остаётся им — по сей день. Финский текст — перевод, и притом несовершенный. Оригинал, шведский, богаче, точнее, поэтически сильнее. Это не случайность. Это — принцип. Национальная идея формулируется на языке культуры, которая эту идею породила. Рунеберг словно говорит: Финляндия — не просто территория. Финляндия — часть западной, скандинавской, шведской цивилизации. И защищать её — значит защищать этот культурный выбор от восточного напора.

Но вот — парадокс. Самый изящный, пожалуй, из всех, что знала история европейского национализма.

Книга, ставшая фундаментом финского национализма, написана на языке метрополии, от которой Финляндия отделилась. Шведский был языком администрации, культуры, высшего образования в Финляндии с двенадцатого века и вплоть до 1863 года, когда финский получил равный статус. Культурная элита — а именно она формировала национальное самосознание — говорила и читала по-шведски. Рунеберг писал на языке, доступном тем, кто мог действовать: чиновникам, офицерам, учителям, священникам, литераторам. Финский перевод «Рассказов» появился лишь в 1867 году.

И до этого финского национализма не существовало в природе.

Вспомним, как охарактеризовал финнов Николай I: «верные финны, усердные слуги престола и отечества».

Эта характеристика подтверждалась конкретными фактами: например, в Бородинском сражении 1812 года участвовал Финляндский полк, сформированный из уроженцев Выборгской губернии. Преданность престолу финны демонстрировали и в последующие годы — во время подавления польского восстания 1830–1831 годов, а также в период Крымской кампании 1854–1856 годов.

А потом эта удивительная книга начала формировать финскую идентичность.

Для её создания у Рунберга не было никаких оснований, так как на тот момент не было никакого «финского патриотизма». И Рунеберг, создавая «финскую» литературу на шведском языке, осознавал это противоречие. И нашёл выход — изящный, как всё у него.

Ещё в тридцатых годах, работая редактором журнала, он открыто критиковал шведскую литературу за подражательность и блёклость. Старые шведские народные песни, по его словам, настолько бесцветны, что ни одна страна с самостоятельной культурой не создала бы ничего столь слабого. Это была попытка отделить финскую литературу от шведской — доказать, что литература, написанная по-шведски в Финляндии, — не провинциальный придаток Стокгольма, а самостоятельное явление с собственной почвой.

А чтобы не строить финскую поэзию на шведских фундаментах, Рунеберг нашёл неожиданный источник вдохновения — сербские народные песни в немецком переводе. В 1828 году он начал переводить их на шведский, а в 1830-м издал отдельный сборник. Песни о борьбе сербов против турецкого владычества легко ассоциировались с борьбой финнов против русского господства.

Южнославянский фольклор дал Рунебергу поэтику, не связанную ни со шведской, ни с русской традицией: чужой метр, чужие образы, чужой ритм — но на шведском языке и о финской земле. Так возникла конструкция невиданной парадоксальности: финская национальная литература, написанная по-шведски, опирающаяся на сербский фольклор, направленная против России и ориентирующаяся на шведскую культурную идентичность.

В «Рассказах о прапорщике Столе» нет ни одного прямого выпада против России. Ни одного. Рунеберг, подданный русского императора, не мог и, вероятно, не хотел писать антирусскую пропаганду в лоб.

Но вся конструкция цикла работает именно на это.

Война 1808–1809 годов показана как борьба финского народа за свою землю. Противник безымянен, обезличен — это просто «враг», «русские», надвигающиеся с востока. Рунеберг не поносит их и не призывает к мести. Он даже беспощаден к собственным командирам: шведский король Густав IV Адольф и фельдмаршал Клингспор показаны как нерешительные, бездарные военачальники. Комендант Свеаборга Кронстедт, сдавший крепость русским без боя, выведен как трус — прапорщик Столь отказывается произносить его имя вслух.

Но именно это делает пропаганду тоньше и эффективнее. Вина лежит не на финском народе, а на шведской верхушке. Финский же народ сражался героически. И заслуживает — нет, не шведского уважения. Финского. Национального. Собственного.

И тут — главное. Враг не сделал ничего, за что его стоило бы ненавидеть. Империя дала автономию, законы, деньги, столицу, свободу от воинской повинности, собственную полицию. Но Рунеберг не писал о том, что было. Он писал о том, что должно было быть — в его шведском воображении. И его воображение оказалось сильнее реальности.

Почти все персонажи цикла носят типичные шведские «солдатские имена» — простые слова, которыми командиры наделяли рекрутов вместо длинных крестьянских фамилий. Столь — «сталь». Дуфва — «голубь». Свард — «меч». Хуртиг — «быстрый».

Эта традиция — чисто шведская, восходящая к армии, в которой служили финские крестьяне. Рунеберг не просто использует шведские имена — он делает их смысловыми. «Сталь» воплощает несгибаемость. «Меч» — готовность сражаться. «Голубь» — кажущуюся безобидность, которая оборачивается храбростью. Через систему имён цикл утверждает: воинская доблесть Финляндии — наследие шведской военной традиции. И именно к ней нужно обращаться, чтобы понять, кто мы такие.

Свен Дуфва.

«Дуфва» по-шведски — «голубь». Солдатское имя. Умственно отсталый, неуклюжий, всё делающий наоборот. Не может освоить строй. Путает команды. Вызывает насмешки товарищей.

Но в решающий момент, когда звучит приказ к отступлению, Свен понимает его — наоборот. И вместо того чтобы отойти, в одиночку встаёт на мосту. И держит его. Против превосходящих сил. Один.

Он гибнет. Но спасает отряд.

Генерал, осмотрев тело, произносит фразу, ставшую в шведском языке крылатой: пуля выбрала мудро — она прошла не через слабую голову, а через храброе сердце.

Вот так Рунеберг создаёт архетип: даже самый «неполноценный» финн, если у него храброе сердце, стоит насмерть за родину.

Против врага, который не сделал ему ничего плохого.

Мальчик-солдат. Сирота. «Ест чужой хлеб» — то есть живёт на благотворительности. Но он горд.

Его отец ушёл на войну пятнадцатилетним юношей и погиб в битве при Лапуа — сражаясь за Финляндию против русских. Мальчик помнит отца: осанку, плюмаж на шляпе, «светлый» облик. Он не может дождаться, когда сам пойдёт «туда, где пули поют громче всего».

Позор благотворительности можно смыть только одним способом — пойти по отцовским стопам и умереть за страну.

За страну, которую этот враг как раз и создал — дал ей имя, границы, законы, парламент.

Лотта Свард. «Свард» — по-шведски «меч». Ещё одно солдатское имя.

Маркитантка. После гибели мужа осталась при войске. Перевязывала раны. Кормила солдат. Поддерживала дух. Патриотический идеал: жена, мать, сиделица в одном лице, без оружия, но рядом с передовой.

Образ Лотты Свард пережил несколько перевоплощений — каждое в свою эпоху.

Бертольт Брехт, работая в эмиграции в Швеции над пьесой «Мамаша Кураж и её дети» (1939), опирался сразу на два источника: роман Гриммельсгаузена «Кураж» (1670) и балладу Рунеберга о Лотте Свард. Но если у Рунеберга маркитантка — патриотический символ, то Брехт перевернул образ с ног на голову. Его Анна Фирлинг — не героиня, а торговка войной, которая тащит свой фургон от фронта к фронту, теряет всех детей и ничему не учится. Из патриотической иконы Лотта Свард превратилась в антимилитаристское предупреждение.

А в самой Финляндии судьба имени оказалась иной. В 1920 году, после гражданской войны, была создана женская военизированная организация «Лотта Свард» — добровольческий вспомогательный корпус при финских силах самообороны. Во время Зимней войны 1939–1940 годов около ста тысяч «лотт» служили медсёстрами, связистками, наблюдательницами на постах ПВО, пекарями и санитарками.

«Рассказы о прапорщике Столе» были основным чтением в финских и шведских школах с момента публикации вплоть до середины двадцатого века. Но школьным учебником дело не ограничилось.

Во время Зимней войны 1939–1940 годов книгу массово раздавали финским солдатам — бесплатно — для поднятия боевого духа. Поэзия Рунеберга стала оружием. Почти буквально: книга, написанная в сороковых годах девятнадцатого века, была в руках финских солдат в 1939-м.

Но к тому моменту она уже однажды доказала свою поражающую силу.

16 июня 1904 года. Гельсингфорс. Здание Сената.

Эйген Шауман — сын финляндского сенатора — поднимается по лестнице. В кармане — револьвер. Он ждёт генерал-губернатора Финляндии Николая Бобрикова — главного проводника политики русификации, человека, который распустил сейм, ограничил автономию, ввёл русский язык в администрацию.

Вот тут — важно. Бобриков появился в Финляндии в 1898 году. Через девяносто лет после присоединения. Девяносто лет Финляндия процветала под русской властью, и никто её не русифицировал. Но когда русификация наконец началась — в конце девятнадцатого века, — она была не доказательством того, что Рунеберг был прав. Она была следствием того, что Рунеберг сделал своё дело: к концу века Финляндия уже настолько окрепла как нация, настолько отчужделась от России, что империя забеспокоилась и начала закручивать гайки. Книга создала нацию — а нация вызвала реакцию империи. Не наоборот.

Бобриков появляется. Шауман стреляет. Три выстрела. Бобриков падает. Шауман подносит револьвер к собственной голове.

Шауман провёл детство за пределами Финляндии. И, по воспоминаниям, получил патриотическое воспитание — «в духе „Рассказов прапорщика Столя“ Рунеберга».

Книга, написанная в сороковых годах девятнадцатого века, воспитала человека, который в 1904-м выстрелил в представителя русской власти.

А теперь — финал. Финал, какого не придумаешь.

Поэт, создавший текст, который десятилетиями работал на антирусское национальное воспитание, не подвергся никаким репрессиям. Напротив — был окружён почётом.

Николай I пожаловал ему титул профессора и пожизненное денежное пособие. Александр II наградил орденом Святой Анны 2-й степени и возвёл в чин доктора богословия. В 1876 году поэт был избран почётным членом Российской Академии наук.

После смерти Рунеберга в 1877 году и его жены Фредрики в 1879-м Александр II по просьбе финляндского сейма объявил дом в Порвоо, где поэт прожил последние двадцать пять лет, национальной собственностью и музеем. Первый мемориальный дом-музей в Финляндии был открыт в 1882 году.

И был посвящён — человеку, чья книга воспитала поколения финских патриотов. Ориентированных на Швецию. Против России.

Империя не осознала — или не захотела осознать — подрывного характера цикла. Рунеберг не бунтовал открыто. Не призывал к оружию. Не поносил царя. Он просто рассказывал историю войны 1808–1809 годов так, что каждый финн, прочитавший её, знал: у нас есть своя земля, свои герои, своя честь. И защищать их нужно от восточного соседа.

Того самого восточного соседа, который дал им землю, законы, парламент, деньги, столицу и девяносто лет мира.

Когда в 1939 году советские войска перешли границу, «Рассказы» оказались в окопах.

Умственно неполноценный Свен Дуфва уже однажды встал на мосту.

Сталь не ржавеет.