На грани миров. 10. Творень

Цикл «На грани миров». Глава 10. «Творень»

---

Утро началось с бетона.

Грузовики — шесть, один за другим, с номерами, которые не значились ни в одном реестре, — пришли на рассвете, когда туман ещё висел между гранитными домами, а поселенцы спали. Солдаты — рота из Управления, которую Пригов прислал ночью, — работали быстро и молча: бетонные блоки, каждый по три тонны, ставили по периметру, стыковали, скрепляли. К обеду первый ряд был готов — стена метра два с половиной, серая, гладкая, без единого украшения, без единой щели.

К вечеру — второй ряд, с колючей проволокой наверху, с КПП у главного въезда: будка, шлагбаум, камеры, пост охраны. Чуть дальше — вышки: невысокие, по четыре метра, с обзором на триста шестьдесят градусов. На вышках — ночная оптика, тепловизоры, датчики движения.

Анатолий стоял у КПП и смотрел, как солдаты натягивают последний участок проволоки, и думал о том, что ещё полгода назад он гонял кошку по подмосковному лесу, а теперь строил секретный объект вокруг космического корабля, спрятанного в горе. Жизнь, думал он, действительно меняется, как берега у реки: сегодня — один, завтра — другой. Но река, похоже, одна и та же.

Владимир подошёл с планшетом:

— Периметр — замкнут. Камеры — двадцать четыре. Датчики — по всему контуру. КПП — на въезде, на выезде, на тропе. Посты — четыре, сменяемость — восемь часов.

— А силовое поле? — спросил Анатолий.

— Сейчас.

Они поднялись в рубку. Пригов — уже там, в кресле у панели «Защита», — кивнул, не оборачиваясь:

— Смотрите.

Он тронул сенсор, и на объёмной карте вспыхнула голубая сфера — купол, который накрывал периметр, гору, поселение и подходы к пещере. Изнутри — ничего не было видно: стены, блоки, проволока. Снаружи — тоже ничего: просто гора, лес, скала. Голубое свечение существовало только на экране, в виртуальной модели, которая медленно вращалась в воздухе — живая, тёплая, с красными точками людей и жёлтыми точками энергии.

— Поле работает на двух уровнях, — сказал Пригов. — Первый — физический: ничего не проходит без разрешения. Ни человек, ни машина, ни дрон. Второй — оптический: снаружи объект выглядит как естественный рельеф. Спутники видят скалу. Дроны видят деревья. Тепловизоры видят фон — ровный, без аномалий.

— А если попытаются пробить? — спросил Анатолий.

— Тогда поле ударит в ответ, — спокойно ответил Пригов. — Не смертельно, но… впечатляюще. Помните, как камень у входа «сказал привет»? Поле — то же, только сильнее.

Владимир кивнул:

— А поселенцы?

— Поселенцы — внутри периметра, — сказал Пригов. — Они наши. Поле их не тронет. Но вход и выход — только через КПП, по пропускам. Я знаю, это странно для людей, которые жили без стен. Но стены — это не клетка. Стены — это защита.

---

Звёздочка, которая выбралась из каюты и шла по периметру с видом инспектора, проверяющего качество работы, остановилась у одного из участков, где голубое свечение силового поля было чуть ярче — на стыке двух блоков. Из стыка вылетела искра — маленькая, голубая, как светлячок. Звёздочка подпрыгнула, поймала лапой — искра не била, а щекотала, будто кто;то провёл перышком по подушечкам. Звёздочка чихнула, попробовала ещё — и следующие десять минут ловила искры, пока Надежда не вышла и не унесла её внутрь, говоря:

— Ты не котёнок. Ты — боевой керл. Веди себя соответственно.

Звёздочка посмотрела на неё с таким выражением, будто говорила: «Я и веду. Проверяю периметр».

---

На следующее утро из Управления приехал Завьялов.

Николай Степанович Завьялов — пятьдесят шесть лет, бывший главный инженер нефтеперерабатывающего завода в Уфе, переведённый в Управление три года назад и с тех пор сидевший без дела, потому что его опыт был слишком конкретным для разведки и слишком ценным для увольнения. Он был невысок, коренаст, с руками, которые помнили каждый вентиль и каждый фланец, с коротко стриженными седыми волосами и голосом, от которого студенты на заводе стояли смирно, а инженеры — слушали с первого слова.

Когда Пригов позвонил и сказал: «Есть работа, но не могу объяснить по телефону», Завьялов ответил: «Владимир Викторович, я двадцать лет ждал такого звонка».

Его привезли на грузовике, вместе с оборудованием — модульным, в ящиках, каждый из которых весил от ста до пятисот килограммов. Завьялов вышел, огляделся, увидел гору, увидел поселение, увидел гранитные дома и замер. Потом повернулся к Анатолию, который его встречал, и спросил:

— Это что?

— Это объект, — ответил Анатолий. — Потом объясню. Сначала — работа.

— Хорошо, — кивнул Завьялов. — Работа — я люблю. Объяснения — потом.

Его повели к подножию горы, туда, где в расщелинах блестела Зарень — золотистая, вязкая, густая, текла по камню, как мёд по ложке, и пахла бензином.

Завьялов тронул её пальцем, потёр, понюхал, посмотрел на свет, потом достал из кармана маленький прибор — карманный вискозиметр, который носил с собой с завода, по привычке, — и замерил вязкость.

— Это не нефть, — сказал он.

— Мы знаем, — кивнул Анатолий.

— Это мечта нефтяника, — продолжил Завьялов, и голос его дрогнул — не от страха, а от восторга, который бывает у профессионала, когда он видит то, чего не может быть, но оно есть. — Из этого можно делать всё. Бензин — высшего качества, без серы, без примесей. Смазочные материалы — которые не замерзают при минус пятидесяти. Пластик — прочнее кевлара. И всё — с минимальной переработкой. Это… — он замолчал, поискал слово, не нашёл и сказал просто: — Это подарок.

— От кого? — спросил Анатолий.

— От горы, — ответил Завьялов, не улыбаясь. — Мне всё равно от кого. Мне важно, что с этим делать. А делать с этим надо завод.

Завод — модульный, в шести ящиках — Завьялов собрал за три дня. Помогали поселенцы: сильные, послушные, с руками, которые привыкли к камню, но не боялись металла. Завьялов командовал — коротко, чётко, без лишних слов, и поселенцы слушались, потому что узнавали в его голосе ту же уверенность, что и в голосе женщины в серой накидке: голос человека, который знает, что делает.

Первый вагон — узкоколейка, которую проложили от горы к поселению и дальше, к выходу из зоны, — Завьялов загрузил лично: контейнеры с Заренью, аккуратно, с прокладками, чтобы не расплескалось. Вагонетка — простая, на ручном ходу, как в старых шахтах, рельсы — узкие, лёгкие, сваренные из труб, которые привезли вместе с оборудованием.

Поселенцы, которые помогали разгружать, открыли первый контейнер раньше, чем Завьялов успел объяснить, что внутри.

— Мы подумали — еда, — сказали они, глядя на золотистую жидкость, которая блестела в ёмкости, как горячий мёд.

— Это не еда, — сказал Завьялов. — Это топливо. Из него делают бензин. Машины едут.

— Машины? — переспросил парень.

— Потом объясню, — вздохнул Завьялов, который уже привык, что после «потом объясню» идёт ещё десять вопросов.

Странник, который стоял рядом и наблюдал, тихо сказал:

— Они никогда не видели машину.

— Понимаю, — кивнул Завьялов. — Я тоже никогда не видел гору, которая делает топливо. Мы квиты.

---

Для Творня — серого порошка, который при добавлении целебной воды и нагревании становился пластичным, а при контакте с Заренью — неразрушимым — переработку поставили на корабле. Игорь Петрович собрал линию в лаборатории: контейнер с порошком, система подачи воды из фляжки Странника (которую пришлось пополнять каждый день — Странник ходил к источнику, набирая свежую, и каждый раз ворчал, что «из фляжки пили, а теперь из неё строят»), нагревательный элемент, форма, и наконец — капля Зарени, которая превращала мягкую лепёшку в серый с золотистым отливом материал, который нельзя ни разрезать, ни поцарапать, ни разрушить.

Игорь Петрович записал в журнал:

«Материал, условное название — „Творень". Исходное состояние — серый порошок, добываемый из холмов у подножия горы. При добавлении целебной воды из горных источников и нагревании до 60 °C — становится пластичным, принимает заданную форму. При контакте с „Заренью" — отвердевает необратимо. Свойства готового материала: непроницаемость для коррозии, механическая неразрушимость, термостойкость от ;150 до +200 °C, масса — ниже стали при прочности — выше. Цвет — серый с золотистым отливом. Потенциальное применение: броня, обшивка, конструкции, инструмент».

Странник прочитал запись, подумал и сказал:

— Творень. От «творить». Хорошее имя. Творец — тот, кто создаёт. А вы — творцы.

— Мы — исследователи, — возразил Игорь Петрович.

— Исследователь — это творец, который ещё не знает, что он творит, — ответил Странник.

Игорь Петрович посмотрел на него поверх очков, открыл рот, закрыл и тихо сказал:

— Это, пожалуй, самое точное определение, которое я слышал за тридцать лет.

---

А в Москве, тем временем, шла своя работа.

Странник сидел у летнего кафе — не того, где укладывал фанатов, а другого, в центре, на улице, за которой виднелось здание с флагом. Кафе было открытое, столики — маленькие, тенты — полосатые, официанты — молодые, неопытные. Идеальное место для наблюдения: люди приходили, сидели, уходили, и никто не обращал внимания на ещё одного пьяного с фляжкой.

Странник покачивался. Пил — маленькими глотками, с видом человека, которому некуда спешить и нечего делать. Перед ним — пустая чашка, пустая тарелка от печенья и салфетка, которой он зачем;то вытирал стол, хотя стол был чистый. Всё это — реквизит, детали маски, мелочи, которые делают «пьяного» настоящим.

Ольга сидела напротив — в светло;сером спортивном, с браслетом;трекером на запястье, с телефоном, который не читала, а делала вид. Браслет слушал мир: лица, голоса, шаги, шорохи. Запись шла непрерывно.

— Тихо сегодня, — пробормотал Странник, хотя сказал это не про улицу, а про то, что видел краем глаза.

— Не очень, — тихо ответила Ольга, не поднимая глаз от телефона. — Вон те. Справа. Два столика.

Странник не повернул головы. Он умел смотреть вбок — не поворачиваясь, не двигая зрачками, тем особым периферийным зрением, которое вырабатывается годами блуждания, когда замечать надо всё, а замечать — нельзя.

Он увидел.

За двумя столиками, через один от них, сидели люди. Трое. И ещё двое — за столиком у ограды. И ещё один — у входа, будто ждал кого;то. Все — одетые под копирку: чёрные костюмы, белые рубашки, галстуки;бабочки. Чёрные, одинаковые, будто сшитые на одного портного. Сидели отдельно, друг с другом не разговаривали. Но смотрели в одну сторону — на здание через дорогу, где работал человек из Управления, который курировал поставки в зону.

— Бабочки, — тихо сказал Странник.

— Вижу, — ответила Ольга. Браслет уже фиксировал: лица — три, лица — два, лицо — одно. Всего шестеро. — Все в одинаковых. Как хор.

— Хор, который поёт чужую песню, — пробормотал Странник и допил из фляжки.

Ольга чуть повернула браслет, чтобы лучше ловил звук. Двое «бабочников» встали — одновременно, как по команде, — и пошли. Шли в ногу, как солдаты, которые забыли, что они в штатском. Шаг — ровный, спина — прямая, руки — по швам. Галстуки;бабочки болтались на ветру, как усы у странных насекомых.

— Не местные, — сказала Ольга. — Местные так не ходят. Местные ходят, как хотят.

— Посольские, — тихо сказал Странник. — Британцы. У них это… форма. Чёрный костюм, белая рубашка, бабочка. Думаешь, совпадение?

— Не думаю. Два и два — четыре. — Ольга спрятала телефон и чуть сдвинула браслет. — Запись идёт. Лица, голоса, походка. Один из них — у входа — говорит по телефону. Браслет ловит.

— Что говорит?

— Не знаю. Нужно ближе. — Ольга помолчала. — У тебя есть чашка.

— У меня есть чашка, — согласился Странник.

— Урони её. Пусть катится к тому, у входа. Ты наклонишься — увидишь, что нужно.

Странник посмотрел на чашку, потом на Ольгу, потом снова на чашку. Потом — пьяно, неловко, будто рука не слушалась — толкнул её. Чашка звякнула, покатилась по столу, упала на брусчатку и покатилась дальше — прямо к тому, что у входа, который говорил по телефону.

— Извините! — крикнул Странник, вставая и покачиваясь. — Извините, я… чашку…

Он пошёл к входу — пьяно, шатаясь, протягивая руки к чашке, будто это была не чашка, а бабочка, которую он пытался поймать. И, наклоняясь за ней у ног «бабочника», увидел — под штаниной, чуть выше щиколотки — провод. Тонкий, тёмный, уходящий в ботинок. Наушник. Скрытый, профессиональный, не любительский.

Странник поднял чашку, улыбнулся пьяной улыбкой, сказал «спасибо, спасибо» — и пошёл обратно, шатаясь, к столику.

— Наушник, — тихо сказал он, садясь. — Проводной. Профессиональный. Под костюмом. Не МИ;6, но близко.

— Британское посольство, — кивнула Ольга. — Тот, что на телефоне, — говорит по;английски. Акцент — не московский. Не русский. Чистый британский.

— Что говорит?

— Браслет ловит обрывки. «…подтверждение… коридор… окно — три дня…» — Ольга нахмурилась. — «Окно — три дня». Это сроки. Они что;то планируют.

Странник кивнул, отпил из фляжки и тихо сказал:

— Значит, мы их не пугаем. Мы их слушаем. Пригов прав: пусть ходят.

---

Они следили два часа. «Бабочники» менялись — одни уходили, другие приходили, всегда в одинаковых чёрных костюмах, всегда с бабочками, всегда по двое;трое. Ольга фиксировала всё: лица, маршруты, время смены, направление взгляда. Двое шли по улице и вернулись через двадцать минут — с пакетами из магазина, который был рядом с зданием Управления. «Покупки», — подумал Странник. «Прикрытие», — подумала Ольга.

А потом случилось то, чего они не ждали.

Один из «бабочников» — молодой, высокий, с лицом, которое было слишком красивым для разведчика, — подошёл к их столику. Прямо к Ольге. Улыбнулся — белозубо, профессионально, как умеют только британцы, которые учились улыбаться в Итоне.

— Прошу прощения, — сказал он по;русски, с лёгким акцентом. — Вы не знаете, где здесь ближайшее метро?

Ольга подняла глаза. Посмотрела на него — медленно, сверху вниз, как смотрят на вещь, которую рассматривают в магазине и пока не решили, нужна ли. Потом улыбнулась — не широко, а чуть, краем губ, и сказала:

— Знаю. Но вам оно не нужно. Вы же не заблудились.

Британец моргнул. Улыбка не дрогнула — профессионализм есть профессионализм, — но в глазах мелькнуло: «Она знает?»

— Простите?

— Вы не заблудились, — повторила Ольга. — Вы идёте по маршруту. У вас есть задача. И метро тут ни при чём.

Британец стоял ещё секунду, потом кивнул — коротко, сухо, будто принимая поражение, — и ушёл. Быстро. Не оглядываясь.

Странник, который всё это время пил из фляжки и делал вид, что не слышит, тихо сказал:

— Ты его убила словом. Я бы не смог. Я бы убил кулаком.

— Кулак — это грубо, — ответила Ольга. — Слово — точно.

— Ты ему сказала, что знаешь, кто он. Зачем?

— Чтобы он понял: мы видим. Иногда этого достаточно. Теперь он позвонит своему начальству и скажет: «Они нас засекли». И они остановятся. Или ускорятся. В любом случае — мы увидим.

Странник хмыкнул:

— А я думал, ты просто хочешь, чтобы он отошёл.

— И это тоже, — улыбнулась Ольга.

---

К вечеру они вернулись на корабль. Ольга передала запись Пригову — через защищённый канал, мгновенно, без помех. Лица, голоса, маршруты, наушник, обрывки разговора: «подтверждение», «коридор», «окно — три дня».

Пригов слушал молча, глядя на объёмную карту, где красные точки людей двигались по улицам Москвы, а голубая сфера силового поля закрывала объект.

— Хорошо, — сказал он, когда запись закончилась. — Лица — в базу. Голоса — в анализ. «Окно — три дня» — это срок. Значит, через три дня они попытаются что;то сделать. Что именно — не знаю. Но теперь мы знаем когда.

— И что? — спросила Ольга.

— А то, — ответил Пригов, — что мы не пугаем. Не перехватываем. Не трогаем. Мы слушаем. Пусть думают, что засекли их случайно. Пусть думают, что мы просто наблюдатели. А мы будем знать, куда они пойдут и что будут делать. И когда пойдут — будем готовы.

Он помолчал.

— Ольга, Странник — хорошо сработали. Продолжайте. Каждый день. Пока не покажут, что им нужно.

---

Вечером в двухкомнатной каюте было тепло и тихо. Надежда — под присмотром Воронцова, который велел ей «не носить тяжести и не чистить картошку», — принесла чай и пирог с яблоками. Завьялов, который уже освоился на корабле и ходил по коридорам, как по своему заводу, сидел в кресле и рассказывал Страннику про нефть.

— Понимаешь, — говорил он, — нефть — это не просто жидкость. Это история. Каждая капля — миллион лет. А Зарень — это… — он замолчал, поискал слово. — Зарень — это как будто гора решила, что миллион лет — это слишком долго, и сделала всё за один день.

Странник кивнул:

— Гора не считает время. Для неё время — это не часы. Это рост.

Завьялов посмотрел на него, потом на свои руки, потом снова на Странника:

— Ты это знаешь или чувствуешь?

— И то, и другое, — ответил Странник. — Гора говорит со мной не словами. Она говорит ростом. Камни растут. Порошок растёт. Семена растут. Зарень — течёт. Всё растёт. Это и есть её язык.

Игорь Петрович, который сидел у стола и записывал, поднял голову:

— А Творень?

— Творень — это гора, которая учится творить, — сказал Странник. — Она даёт нам материал, а мы решаем, что из него сделать. Это не её работа. Это наша.

Игорь Петрович записал и это.

Ольга, которая молчала и смотрела на проекцию леса в иллюминаторе, тихо сказала:

— Сегодня британец подошёл ко мне и спросил про метро.

— И что ты? — спросила Надежда.

— Сказала, что он не заблудился.

— А он?

— Ушёл.

— Испугался?

— Нет. Понял.

Странник хмыкнул:

— Ты его убила словом. Я бы не смог.

— Ты бы не стал, — ответила Ольга. — Ты бы покачнулся, уронил чашку и подслушал, что у него в ботинке.

Странник подумал и кивнул:

— Это тоже метод.

Завьялов, который слушал и не понимал половины, тихо спросил у Игоря Петровича:

— Они всегда так?

— Всегда, — кивнул Игорь Петрович. — Привыкайте.

Звёздочка, которая лежала на бордовом кресле и наблюдала за всеми своими миндалевидными глазами, медленно прикрыла их и замурчала — тихо, ровно, как маленький двигатель, который наконец;то нашёл, что ему нравится: не ловить искры силового поля, не проверять периметр, а просто быть здесь, среди своих, в тепле, где пахнет пирогом и чаем, и где мир, какой бы бурной ни была река, на мгновение замедляется и становится — домом.

Странник допил чай, посмотрел на иллюминатор, где звёзды загорались одна за другой, и тихо сказал:

— Знаешь, Странница… реки могут быть разными. Главное — чтобы привели к одному океану.

Ольга посмотрела на него и кивнула.

— Да. Главное — океан.

1 глава http://proza.ru/2026/09/30/100
11 глава http://proza.ru/2026/10/02/1828