Метка Шкатулки

#фанфик
Высокий! уровень +18!

ПРОЛОГ: Тайна "Экзорциста"

Металлический ободок из переплетенных узоров, вплетённый в шрам на лбу Скарлетт, вновь тускло мерцал в свете софитов. Филипп Лемаршан наблюдал за ней из-за кулис, перебирая струны своей гитары — «Гибсон Лес Пол», с будто выжженным на ключице символом, которого он сам не понимал. Символ этот — ромб с расходящимися лучами — проявлялся на его коже всякий раз, когда он играл. Родимое пятно. Или клеймо.
Он перевел глаза на постер, что изображал его самого: этот юноша, новый гитарист и солист молодежного ансамбля хэви-металла — воплощение барочной меланхолии и утонченного порока. Темные волосы торчали, как от тока, модным рокерским начесом. Его бледная кожа, усыпанная россыпью веснушек, кажется почти прозрачной, как воск. Взгляд задумчивых, подведенных глаз устремлен в бездну, где наслаждение неотличимо от агонии. Металлические штифты в ухе и кольцо на пальце — это не просто украшения, а знаки его принадлежности к миру, где плоть подвергается трансформации. Серебряный череп на кулоне на его груди — немой символ того, что истинная красота скрыта под кожей, в лабиринтах костей и вен. Он — жрец тайных церемоний, застывший в ожидании болезненного экстаза.
«Экзорцист» выступал в подвальном клубе «Голгофа» на окраине Нового Орлеана. Воздух был густым от пота, ладана и чего-то ещё — металлического, как запах крови на ржавом железе. Скарлетт стояла в первом ряду. Она всегда стояла в первом ряду, чтоб видеть Филлипа. Эта женщина — воплощение роковой, почти демонической красоты. Ее густые, темные волосы подобны тяжелому шелку, а взгляд влажен и смущенно-игрив. В ее облике чувствуется сила, которая может как исцелять, так и разрушать. Это не просто красавица, это — суккуб или муза, вдохновляющая на создание шедевров из плоти и крови. Ее чувственные губы и открытая шея контрастируют со строгими шалями и блузками, создавая образ существа, которое питается страстью и страданием, оставаясь при этом недосягаемым и загадочным. Шрам на голове — аккуратный, хирургический, обрамлённый татуировкой в виде витиеватых арабесок и вкрапления металла — пульсировал в такт бас-бочке. 
Филипп не хотел её. Он говорил себе это каждый вечер, глядя в зеркало гримёрки, пока накладывал "смоки-айс" на веки. «Я не хочу её. Она просто фанатка. Просто девушка с шрамом. Просто...»
Просто он сам собой выдавал странные и жуткие мотивы про безумца, что жадно искал сквозь века любимую, продав душу за возможность снова прикоснуться к ней.
Последние строчки их нового хита "Raise The Dark Passion":

Научи меня, символ на крови,
Как проклинать страсть...
Я плюю в лицо палачам
- У меня есть свой - твой плач...

Вообще вызвали истерию во всех чартах. Просто каждую ночь, с тех пор как он впервые увидел ее, ему снилась одна и та же комната. Каменные стены, факелы, отбрасывающие пляшущие тени. Женщина на коленях, с распущенными волосами, с лицом Скарлетт. И он — Филипп, и в то же время -кто-то другой, кто-то гораздо более древний — стоял перед ней с шкатулкой в руках. Ларцом, который он сам вырезал из чёрного дерева. Изделием, которое он назвал «Конфигурацией Ламентаций». Шкатулкой, которую он создал, чтобы спрятать ее, свою любовь от чужих глаз.
В снах он открывал эту головоломку. И из неё неизменно выходили они - троица созданий из шрамов, черных лоскутов и металла во плоти. Что-то бормотали, выжигая им ножами контуры их шрамов (с дрожью Лемаршан вспоминал, что у его самой преданной поклонницы, и как и у этого типа из снов (как и у него!) была та же метка на ключице)! А потом незнакомцы погружали их в купель из цепей, крюков и крови, где он медленно разрывал лезвиями одежду на Скарлетт и купался в жарких и долгих прикосновениях к ней, пока не просыпался от собственного стона и эрекции.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ВОССТАВШИЙ ИЗ ГРУДИ

...Скарлетт не помнила, как попала в больницу. Врачи говорили: «Чудо». Муж, Ник, говорил: «Тебе повезло». Полиция говорила: «Дэнни получил пожизненное». Но Скарлетт помнила другое. Она помнила холод ванны, в которой ее топили. Помнила, как кровь заполняла лёгкие, как мир становился красным, а потом чёрным. Помнила, как умирала.
И помнила, как что-то схватило её там, в темноте. Что-то с крюками вместо пальцев. Нечто, что сказало: «Ты нужна ему. Ещё не время».
Когда она очнулась, шрам на лбу и висках — длинный, горизонтальный — уже зажил. Слишком быстро. Слишком ровно. И в него она вплела металлический ободок — тонкие полоски серебра, которые нашла в своей палате. Не спрашивайте, откуда она там взялась. Скарлетт не спрашивала. Она просто знала, что должна его носить. И подчеркнуть тату.
Ник приносил ей цветы, держал за руку, говорил о будущем. Но Скарлетт смотрела сквозь него. Она видела сны о другом. Сновидения о человеке с гитарой. О руках и губах, которые касались её так, как Ник никогда не касался, как никто - никогда. Сны, в которых она стонала, выгибаясь на холодных простынях, и просыпалась с влажным бельём и солёным привкусом на губах.
Она увидела парня из ночных видений, Филиппа, когда супруг пришел на прослушивание очередного кандидата, на замену их безумца, что напал на его любимую, на басуху и куплеты («Экзорцист» искал нового фронт-мэна). И она пошла на эту встречу. Не для того, чтобы подпевать или привычно получить порцию аккордов вместо чашечки кофе. Просто чтобы увидеть его.
...Филипп вышел на сцену. Высокий, худой, с бледной кожей и глазами цвета старого янтаря. В его руках была гитара. И когда он заиграл первую ноту, Скарлетт почувствовала, как шрам на её ключице вспыхнул огнём.

ГЛАВА ВТОРАЯ: КОНФИГУРАЦИЯ

Ник Бош был человеком практичным. Он не верил в сны, в предчувствия, в карму. Он верил в упорный труд проб применения всех способностей и в искусство. И когда Скарлетт подала на развод, а «Экзорцист» опять взлетели на вершины чартов с песней «Blood and Rust» — песней, которую Филипп написал за одну ночь, песней о девушке, что встретила парня из снов, а он рассказал ей легенду о том, как они целовались на костре, умирая в прошлой жизни, — Ник начал верить во что-то другое.
Он нашёл шкатулку на блошином рынке в Трем;. Старик-антиквар, с лицом, покрытым шрамами, как старая карта, сказал: «Это не шкатулка, месье. Это дверь». Ник заплатил. Дом был заложен. Он не сказал Скарлетт. Она всё равно бы не ответила — она была на репетиции, смотрела на Филиппа так, как никогда не смотрела на Ника.
Шкатулка-головоломка была красивой. Чёрное дерево, инкрустация серебром, геометрические узоры, которые, если смотреть слишком долго, начинали двигаться. Ник открыл её в подвале своего дома, подвигав элементы на манер кубика Рубика. Он ожидал чуда (ему обещали исполнение желаний, чем, по легенде, и занималась эта вещица). Он ожидал, что вернёт жену.
Из шкатулки вышла женщина. Нет — не женщина. Существо. Кожа цвета старого пергамента, натянутая на кости. Губы, сшитые чёрной нитью, но двигающиеся, шепчущие. Глаза, зашитые, но видящие. И запах — запах гвоздики, ладана и разложения.
— Ты открыл Конфигурацию, — сказала она голосом, похожим на звук разрываемой ткани. — Ты хочешь чего-то.
— Я хочу вернуть свою жену, — сказал Ник.
Существо улыбнулось. Нить на губах натянулась, и из-под неё выступила кровь.
— Нет, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы она страдала. Так же, как страдаешь ты. Мы можем это устроить. Но сначала — ты.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ЛЕВИАФАН

Ник не помнил, как оказался в Лабиринте. Помнил только холод — не физический, а экзистенциальный, холод, который проникал в кости и не отпускал. Стены были сделаны из плоти. Потолок — из кристаллов, растущих внутрь, как зубы в пасти гигантского зверя. Воздух был влажным и тёплым, как дыхание.
Его вели. Цепи, прикреплённые к крюкам, впившимся в кожу на плечах, на губах и на позвонках, натягивались, когда он спотыкался, плоть протыкалась и шевелилась в металле, сквозь металл. Существо, которое вело его, называлось «Стёганая». Её тело было покрыто шрамами, как одеяло из лоскутов. Она не говорила. Просто вела.
В центре Лабиринта, под гигантским ромбом Левиафана — геометрической фигурой, вращающейся в пустоте, испускающей холодный свет, — стоял он. Пинхэд. Жрец Ада. Ангел Страданий. Его голова была покрыта сеткой шрамов, в каждом пересечении — булавка, вбитая в кость. Глаза — щели, в которых не было ничего человеческого. В руках он держал шкатулку. Ту самую. Ту, которую Ник открыл.
— Ты ищешь справедливости, — сказал Пинхэд. Его голос не был громким. Он был везде. В стенах, в воздухе, в крови Ника. — Но справедливости не существует. Существует только боль. И те, кто её причиняет.
— Я хочу вернуть свою жену, — повторил Ник. Цепи натянулись, крюки разорвали кожу на плечах. Он не закричал. Он уже не чувствовал боли.
— Твоя жена, — сенобит поднял руку, и в воздухе возник образ. Скарлетт. Но не та, которую знал Ник. Другая. В длинном платье, стоящая на коленях перед человеком со шкатулкой. Человеком, чьё лицо Ник не мог не узнать - такое же было у нового гитариста группы. — Твоя жена — не твоя. Она никогда не была твоей. Её душа была обещана задолго до того, как ты появился.
— Кому? — прошептал Ник.
Пинхед повернулся. За его спиной, в стене, образовалось окно. За окном — комната. Каменная. Факелы. Женщина на коленях. Она была копией его бывшей жены, только в старинном платье и с модной прической и диадемой эпохи балов. И человек... Теперь -  с шкатулкой-головоломкой в руках (той самой, что привела Боша в эту грань Преисподни). Этот образ был пропитан духом викторианского декаданса и готического ужаса. Молодой человек в цилиндре и потертом сюртуке держал в руках светящийся ларец — открывающий порталы в иные измерения. Его перчатки скрывают, возможно, изуродованные или, наоборот, идеальные руки.
— Его звали Филипп Лемаршан, — сказал Пинхед. — Он был мастером. Он создал Конфигурацию. Но не для того, чтобы открыть двери. А для того, чтобы закрыть их. Спрятать свою любовь от тех, кто хотел её уничтожить. Он заплатил обрядом крови (принеся в жертву кусок своего пальца) и поклонению черным молитвам. Его женщину звали... — Пинхед сделал паузу. — Скарлетт.
Ник смотрел на окно. На женщину. На её лицо. На шрам на её ключице — тот же самый, что у его жены. Тот же самый, что у Филиппа. Родимое пятно в форме ромба.
— Реинкарнация, — сказал Пинхед. — Души не умирают. Они возвращаются. И иногда — они помнят. Даже если не хотят.
— Но почему? — Ник упал на колени. Крюки в плечах провернулись, разрывая мышцы. — Почему она выбрала его? Почему не меня?
— Потому что карма — это не выбор, — сказал Пинхед. — Это долг. Долг, который тянется сквозь века. Филипп Лемаршан продал свою душу, чтобы спасти её. Он создал шкатулку, которая открывает двери в наш мир. Но он не знал, что двери открываются с обеих сторон. И что цена спасения — вечное служение.
Пинхед поднял шкатулку. Она раскрылась, как цветок из плоти и металла. И из неё вырвался свет.
— Ты можешь уйти, — сказал Пинхед. — Но все равно ты уже не тот, кем был. Мы дадим тебе шанс. Один. Используй его с умом.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ФАРУХ

Фарух держал тату-салон прямо в квартирке старого района. Его руки были покрыты хной и шрамами. Его один глаз был закрыт уже тринадцать лет — он ослеп при первом клиенте, который был недоволен результатом работы. Но он видел. Видел больше, чем полностью-зрячие.
Ник нашёл его через слухи. Слухи о человеке, который читает кожу, как книгу. Который может вытащить историю из татуировки, из шрама, из родимого пятна.
— Ты хочешь знать, кто ты, — сказал Фарух, когда Ник вошёл. Он сидел на полу, скрестив ноги. Перед ним лежала игла — длинная, из чёрной кости и молоточек. — Я могу показать. Но это будет больно.
— Мне уже не больно, — сказал Ник.
Фарух улыбнулся. Его зубы были черные до дёсен от сигар.
— Тогда садись. И не двигайся.
Игла вошла в кожу на груди Ника. Он ожидал боли. Но вместо боли пришёл... холод. Холод Лабиринта. Холод Левиафана. Холод вечности.
Игла двигалась под кожей, вычерчивая линии. Фарух не смотрел. Он чувствовал. Его пальцы скользили по груди Ника, по его животу, по его горлу. И постепенно, под кожей, проступал рисунок.
Ник посмотрел вниз. И закричал.
На его груди, вырезанный из плоти и крови, был портрет. Его портрет. Но не тот, которым он был. Другой. Голова, покрытая металлическими пластинами, сшитыми грубыми нитями. Глаза, заменённые на чёрные стеклянные линзы. Рот, растянутый крюками до ушей. И на лбу — символ. Тот же самый. Ромб с лучами.
— Что... — прошептал Ник.
— Ты сенобит, — сказал Фарух. — Или будешь им. Твоя душа уже принадлежит Лабиринту. Ты можешь уйти сейчас. Но ты вернёшься... Они всегда возвращаются.

ГЛАВА ПЯТАЯ: КРОВЬ И РЖАВЧИНА

Филипп проснулся от того, что кто-то стоял в дверях спальни. Скарлетт спала рядом — её волосы разметались по подушке, шрам на ключице мягко мерцал в свете уличных фонарей в такт сиянию на плече Лемаршана (они устали сопротивляться невольному и взаимному влечению и провели вместе ночь). Филипп знал этот запах. Запах гвоздики. Ладана. Ржавчины.
— Ник, — сказал он.
Тот стоял в дверях. Его кожа была серой от ярости. Его глаза были чёрными от помутненного рассудка. На его груди, под рубашкой, что-то двигалось — под кожей, как крюки в океане крови.
— Ты, — сказал Ник. Его голос был не его голосом. Он словно был голосом Лабиринта. — Ты забрал её у меня.
— Я не забирал, — Филипп сел на кровати. Скарлетт пошевелилась, но не проснулась. — Она сама ушла от тебя.
— Ложь. — Ник шагнул вперёд. В его руке появился нож — не обычный, а длинный, изогнутый, с зазубринами. — Ты заколдовал её. Своей музыкой. Своими снами. Я видел. Я видел, что ты с ней делаешь. Каждую ночь. В её снах.
Филипп встал. Его рука нащупала на прикроватной тумбочке шкатулку — ту самую, которую он вырезал. Он не помнил, откуда она у него. Но она была с ним с детства. Она была с ним всегда.
— Ник, послушай меня, — сказал он. — То, что ты видел, — не моя вина. Ты можешь мне не верить, но я видел похожие. Мы с ней действительно связаны словно, но...
— Ты контролируешь её, — Ник перебил его, прыгнул.
Нож вошёл в плечо Филиппа. Боль была ослепительной, но короткой — как вспышка молнии. Филипп упал, опрокинув тумбочку. Шкатулка покатилась по полу.
Скарлетт проснулась. Она закричала — не от страха, а от ярости. Она вскочила с кровати, схватила лампу и обрушила её на голову Ника. Лампа разбилась. Ник пошатнулся, но не упал. Он повернулся к ней.
— Ты, — сказал он. — Ты была моей. Ты должна была быть моей.
— Ты становишься таким же, как твой дерьмовый Дэнни! Знаешь... Я иногда чувствую, Ник, что никогда не была твоей, — сказала Скарлетт. Её голос был твёрдым. — Ты никогда не видел меня. Ты видел только то, что хотел видеть.
Ник зарычал. Он схватил её за горло, прижал к стене. Нож в его руке дрожал.
— Ах ты ж сука! Может, Дэнни-то и прав тогда был!.. Ну тогда я сделаю тебя такой, как из снов, — прошептал он. — Но своих! Тогда ты будешь знать. Вспомнишь обо мне. Тогда ты будешь чувствовать...
Он приставил нож к её ключице. К шраму. Другой рукой он резко дергал скрепкой по коже и по металлическому ободку.
И тогда воздух разорвался.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: АНГЕЛЫ СТРАДАНИЙ

Три фигуры вышли из стены. Буквально — стена разошлась, как плоть, обнажая чёрную пустоту за ней. И из этой пустоты вышли они.
Пинхед. Стёганая. И третий — существо, которое Филипп не знал. Его звали Хирург. Тело, покрытое серой кожей, с коллажем из кусочков плоти, пришитых к одеянию. Через пупок продета цепь, на которой висели хирургические инструменты. Его руки были длинными, тонкими, с пальцами, которые оканчивались скальпелями.
— Достаточно, — сказал Пинхед.
Ник обернулся. Нож в его руке задрожал. Он всё ещё держал Скарлетт за горло, но его хватка ослабла.
— Ты, — сказал он. — Ты обещал мне. Ты сказал, что я могу уйти.
— Я сказал, что ты можешь уйти, — сказал Пинхед. — Я не сказал, что ты можешь остаться. Теперь — наш.
Он поднял руку. Цепи, появившиеся из воздуха, обвили Ника, оттащили его от Скарлетт. Крюки впились в его кожу — в руки, в ноги, в грудь. Он закричал. На этот раз он чувствовал боль.
— Отпустите его, — сказал Филипп. Он стоял, держась за плечо, из которого текла кровь. — Он не понимает, что делает.
— Он понимает, — сказал Пинхед. — Он понимает больше, чем ты думаешь. Но это не имеет значения. Ты — реинкарнация Создателя. Того, кто построил Лабиринт. Ты — тот, кому мы служим.
Филипп посмотрел на шкатулку. Она лежала на полу, открытая. Внутри неё была темнота. И в этой темноте что-то двигалось.
— Я не помню, — сказал он. — Я не помню ничего из этого.
— Ты вспомнишь, — сказал Пинхед. — Когда придёт время. А пока — у тебя есть выбор. Ты и она. — Он указал на Скарлетт, которая стояла у стены, держась за горло. — Вы можете стать одними из нас. Мы предлагаем вам это быстро и без боли. По доброй воле. Править Лабиринтом. Путешествовать между реальностями. Или вы можете уйти. Вернуться в свой мир. И жить. Но тогда... вы будете помнить. Всегда.
— А он? — Скарлетт указала на Ника, который висел на крюках, истекая кровью.
— Он — цена, — сказал Пинхед. — Он должен быть разорван. Вашими руками. Или нашими.
Филипп посмотрел на Ника. На человека, который когда-то любил Скарлетт. Который, возможно, всё ещё любил её. Который сошёл с ума от горя и ревности.
— Нет, — сказал Филипп. — Я не буду.
— Я тоже, хоть ты и сволочь — сказала Скарлетт, обратившись к бывшему мужу.
Пинхед молчал. Его глаза-щели не двигались. Булавки в голове не дрожали.
— Благородство, — сказал он наконец. — Редкое качество. Даже среди нас. — Он повернулся к Хирургу. — Отпусти его.
Крюки исчезли. Ник упал на пол, хрипя, истекая кровью.
— Мы заберём его, — сказал Пинхед. — Он будет служить. А вы будете смотреть на это. Но останетесь в своем измерении. Снова и снова, вечно.
Он поднял шкатулку. Она закрылась. Стена за Пинхедом начала затягиваться.
— Мы будем видеться, — сказал он. — В снах. 
Стена закрылась. Ник исчез, вернее - то, что от него осталось - его долго и упорно разрезали наживую на символ Левиафана, крик его еще звенел в ушах пары, а глаза точно залепил фонтан крови от этого процесса. Лабиринт исчез. Остались только Филипп и Скарлетт. В разгромленной спальне. С кровью на полу, из которой сам собой нарисовался все тот же проклятый символ - метка шкатулки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: КЛИП

«Экзорцисты» сняли клип на песню, ставшую еще культовей прежних, «Leviathan», через три ночи. Филипп написал её за один час — после того случая. Песня была о путешествии в ад. О сенобитах. О том, как справиться со своими демонами. Или не справиться.
Режиссёр, молодой парень с татуировками на лице, хотел, чтобы всё было «по-настоящему». Он не знал, насколько был прав, вывливая потом на продукт ушаты од.
В клипе Филипп стоял в центре комнаты, покрытой плотью. Стены дышали эхом Левиафана. Пол двигался. Вокруг него ходили сенобиты — Стёганая, Хирург, Пинхед. Они не были актёрами. Но это знали лишь они, Филипп, что не знал, как они там оказались. Он не спрашивал.
(И... Скарлетт, что стояла за камерой. Она больше не боялась их. Она смотрела на Пинхеда, и Пинхед смотрел на неё. Между ними было что-то — не вражда, не страх. Понимание.)
В финале клипа Филипп открывал шкатулку. И из неё выходил свет. И в этом свете был Ник. Сенобит. Тот самый, которого бывший его новой девушки (впрочем, в свете последних событий, Лемаршан и разведенная вдова Бош встречались с осторожностью и робостью) видел на татуировке. Голова, покрытая металлическими пластинами. Глаза — чёрные линзы. Рот, растянутый крюками.
Он улыбался.
Клип стал хитом. Миллионы просмотров. Фанаты писали: «Это гениально! Откуда вы взяли этих актёров? Где вы их нашли?» Филипп не отвечал.

ЭПИЛОГ: СНЫ

Филипп и Скарлетт жили вместе. Не как муж и жена. Не как любовники. Как что-то другое. Что-то, у чего ещё не было названия.
Они покрыли символы шкатулки Лемаршана новыми татуировками. Символы, которые они придумали вместе. Символы, которые, как они надеялись, закроют двери навсегда.
Но двери не закрылись. Только приоткрылись в другую сторону.
По ночам они видели сны. Разные сны. Скарлетт видела женщину в длинном платье, стоящую на коленях. Женщину с её лицом. Женщину, которую сжигали на костре. Филипп видел мужчину с шкатулкой. Мужчину с его руками. Мужчину, который плакал, вырезая по дереву узоры.
Иногда в снах появлялись сенобиты. Стёганая, которая гладила Скарлетт по волосам и говорила: «Ты помнишь меня. Я помню тебя». Хирург, который показывал Филиппу инструменты и говорил: «Ты создал нас. Мы созданы для тебя».
И Пинхед. Всегда Пинхед. Он стоял в углу сна, молчаливый, неподвижный. И когда Филипп или Скарлетт спрашивали его, чего он хочет, он отвечал одно:
— Просто оберегать. Мы защитим вас. Всегда. От всех. Кто вас хоть пальцем тронет. Хоть мыслью.
Они просыпались в холодном поту. Смотрели друг на друга. И понимали: это не закончилось. Это никогда не закончится.
Кармическая связь. Связь, которая тянется сквозь века. Связь, которая началась с любви и закончилась болью. Или наоборот.
Филипп брал гитару. Скарлетт садилась рядом. И он играл. Песни о сенобитах. О Лабиринте. О любви, которая сильнее смерти. И слабее кармы.
И где-то, в глубинах Лабиринта, Пинхед слушал. Булавки в его голове дрожали. И если бы он мог улыбаться, он бы улыбнулся.
Потому что Создатель вернулся. И на этот раз — с гитарой.