Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 1

ГЛАВА 1.
Прошло тридцать лет. Уголовные безобразия первых лет существования КСИ понемногу утихли, общество научилось дышать ровнее — но эта стабилизация была обманчивой. Она касалась лишь уличного порядка, а не глубинной сути вещей. В промышленном отношении страна осталась в том же катастрофическом состоянии, что и в год падения ЭСИ: экономика застыла в точке слома, не в силах ни рухнуть окончательно, ни подняться. Заводы замерли — окна заколочены, трубы безжизненно застыли, не выпуская ни струйки дыма.
 Хотя вокзалы и рынки, напротив, кипели: в них сосредоточилась вся оставшаяся в стране энергия. Но это было бурление выживания, не созидания: по перронам торопились челноки, таща тяжёлые сумки, а на рынках шла бойкая торговля товарами, которые внутри страны никто не производил — их везли из за рубежа, порой через множество границ, ценой немалых усилий и риска.
Города Верпухово и Гротвино законсервировались во времени. Прежние названия районов, площадей и улиц держались, как упрямые шрамы на теле местности. Урбанистический пейзаж — всё те же серые многоэтажки, обветшалые фасады, облупившаяся краска, ржавые козырьки над подъездами — выглядел уже не наследием эпохи, а свидетельством её поражения. Кое где жильцы пытались облагородить свои дворы и улицы: сажали кусты сирени, ставили скамейки, красили детские площадки в яркие цвета. Но краска быстро выцветала, скамейки ломались, а сирень не хотела расти в скудной городской земле. В воздухе висела хроническая унылость, пропитывавшая всё вокруг: она читалась в опущенных плечах прохожих, в грязных окнах, в редких, будто виноватых улыбках. Бытовые трудности и безрадостность въелись в повседневность, стали её незаметной, но неотъемлемой частью — как сырость в стенах старых домов, к которой привыкаешь и перестаёшь замечать, пока однажды не увидишь плесень на обоях.
ИФМЭ сохранился, но в сильно «урезанном» формате — как тень былой научной мощи. Он продолжал эксплуатировать У 777 и по результатам сеансов выпускал релизы, но в них уже не было прежнего азарта, только сухая констатация, похожая на отчёты о работе котельной. Бывшие лаборатории сдавали в аренду под склады и офисы — что приносило хоть какой то доход. Молодые сотрудники, если и задерживались, то ненадолго: получив минимальный опыт, они уезжали в столицу, а заменить их было некем.
БГК, как и ожидалось, не достроили. Проект закрыли, уникальное оборудование растащили по частям.  Пустые подземные залы и тоннели БГК медленно, но неумолимо стали заполняться грунтовой водой. Её периодически откачивали, но это напоминало попытку вычерпать море чайной ложкой: вода возвращалась снова и снова, будто сама земля не хотела отдавать эти пространства человеку. В прессе время от времени появлялись статьи с предложениями превратить БГК в туристический объект — мол, это привлечёт деньги и оживит регион. Но идей, где взять на это средства, не находилось. Впрочем, «кольцо» — так местные называли периметр БГК — и так пользовалось бешеной популярностью, только не у инвесторов, а у любителей острых ощущений. Со всей страны съезжались диггеры, спелеологи и просто одержимые тайной люди, мечтавшие проникнуть в подземелье и найти секретный цех с «порталом и инопланетянами». Легенды передавались из уст в уста, обрастая всё новыми подробностями: кто то уверял, что видел светящиеся символы на стенах, кто то слышал странные звуки, похожие на голоса, кто то якобы нашёл обломки оборудования с «секретными» маркировками. Но поскольку ни на одной из известных карт БГК того самого цеха, где проходил эксперимент, не значилось, все эти поиски оставались бесплодными, а рассказы так и оставались рассказами.
Павел Лушин, Ольга Воронина и Игорь Синеоков под надзором родных благополучно выросли, получили университетское образование по специальности «физика» и вошли во взрослую жизнь достойными людьми. Но наука, когда то манившая их, как далёкий свет маяка, теперь казалась чем то из другой реальности — той, где ещё были ресурсы, вера в прогресс и надежда на открытия. Ольга вышла замуж за Павла, у них родилась дочь — Вера Лушина, энергичная девочка с живыми глазами и привычкой задавать неудобные вопросы, от которых взрослые замолкали, не зная, что ответить. Игорь Синеоков остался холост. Он боялся, что личная жизнь отвлечёт его от главного — от попыток удержать в себе любовь к науке.
Троица неразлучных друзей жила в частном секторе в Верпухово, их дома стояли по соседству — никакие обстоятельства не смогли разлучить их. Как и в детстве, всё свободное время они проводили вместе: пили чай на веранде по вечерам, спорили о физике, вспоминали старые легенды и пытались не замечать, как мир вокруг становится всё более пустым и серым. Наука в КСИ не финансировалась, и они ею не занимались — не потому, что перестали верить, а потому, что вера без ресурсов превращалась в давящее чувство утраты, которое легче было не трогать, чем бередить.
Павел трудился на должности заместителя начальника полиции Верпухово — должность, которая требовала цинизма, но он старался не дать ему разъесть душу. Каждый день он видел одно и то же: мелкие кражи, бытовое насилие, пьяные драки, подпольные точки с палёной водкой. Протоколы писались по шаблону, дела закрывались за истечением срока или отсутствием состава — и так по кругу, изо дня в день. Иногда, сидя в кабинете за очередной папкой, он ловил себя на мысли, что мог бы заниматься чем то иным, но отгонял её: кому он нужен в другом качестве?
Ольга, сохранившая девичью фамилию, работала туристическим агентом: устраивала экскурсии, показывала приезжим «достопримечательности» района — заброшенные цеха, старые парки, полуразрушенные памятники, чьи надписи уже нельзя было разобрать. В её рассказах прошлое оживало: она говорила о великих проектах и смелых людях, о времени, когда Гротвино было центром научной мысли. Но она знала, что всё это — лишь красивая упаковка для печальной правды: великие проекты рухнули, а Гротвино  стал укором для страны. Иногда, когда экскурсия заканчивалась и туристы уезжали, она садилась на скамейку у входа в заброшенный парк и курила, глядя на пустые аллеи. В такие минуты ей казалось, что она не экскурсовод, а смотритель в музее, который давно закрылся.
Игорь преподавал физику в школе — и делал это так, что даже самые равнодушные ученики на мгновение загорались интересом. Он умел объяснить сложное простыми словами, показать красоту там, где другие видели только формулы. Но зарплата не позволяла жить достойно, и в свободное время он подрабатывал таксистом, разъезжая по серым улицам Верпухово и слушая чужие истории, которые иногда казались ему более реальными, чем его собственная жизнь. Пассажиры рассказывали ему о потерянных работах, о родственниках за границей, о детях, которые не хотят возвращаться в Верпухово и Гротвино,  полные нищеты и безнадежности. Он кивал, молчал и вёз их туда, куда просили, — и эти короткие поездки были единственным временем, когда он чувствовал, что ещё кому то нужен…
Ранним утром в Верпуховское отделение полиции поступил телефонный звонок. Звонивший не представился. Он говорил взволнованно, почти задыхаясь, словно сам боялся того, что сообщал: нашёл в лесу, возле входа в старый тоннель БГК, туристическую палатку и вещи двух человек. Предположительно, неустановленные лица нарушили запрет, порезали колючую проволоку ограждения и ушли под землю.
В подобных сообщениях не было ничего нового — подобное случалось, как минимум, раз в месяц. Но каждый раз городским службам приходилось реагировать: специфические туристы часто не возвращались, и их дальнейшая судьба была неизвестна. Родственники подавали заявления, журналисты писали заметки, кто то из чиновников требовал «усилить охрану». Но охранные посты давно сняли, а на новые в бюджете денег не нашлось. Поэтому все оставалось по-прежнему: отписки задним числом, мероприятия на бумаге, устные выговора без последствий…
В указанное звонившим место поехал наряд — осмотреться и решить, что делать дальше.
Полицейские нашли палатку, исследовали вещи и пришли к выводу, что нужно разворачивать спасательную операцию. Она всегда проходила по одному и тому же сценарию: привлекали добровольцев, осматривали местность в радиусе пары километров — на случай, если туристы выбрались наружу где то поблизости и, будучи ранеными или обессиленными, не могли вернуться или подать сигнал о помощи.
При этом ни добровольцы, ни спасательные команды в тоннели не спускались, если оттуда не раздавались крики. Тоннели находились в аварийном состоянии, и таили в себе опасности, о которых никто не имел понятия. Рисковать людьми, даже профессионалами, было недопустимо. Инструкция предписывала ждать, пока пропавшие сами найдут выход или кто то из них подаст весточку. Ждать, в сущности, чуда.
По той же инструкции, поисковые мероприятия прекращались, когда об этом официально объявлял уполномоченный офицер полиции. В тот день таким человеком был подполковник Павел Владимирович Лушин.
Он подъехал к месту поиска после обеда, когда волонтёры уже закончили осмотр поверхности. Выслушал доклад полицейского наряда, координировавшего поиски по рации: следов на поверхности не обнаружено, собаки след не взяли и, вероятнее всего, уже не возьмут. Прежде чем подписать протокольный рапорт, Лушин решил осмотреть всё лично.
Он подошёл к тоннелю. На входе натоптали так, что рассмотреть отдельные следы оказалось невозможно — только хаотичная мешанина отпечатков, будто здесь прошлись полгорода.
Лушин включил фонарик и прошёл с десяток метров, глядя перед собой. Луч выхватывал из темноты влажные стены, покрытые белёсым налётом, скользкие от влаги камни, ржавые крепления, давно потерявшие функциональность. Воздух здесь был иным — тяжёлым, затхлым, с металлическим привкусом, словно тоннель дышал через бетонные поры чем то, что уже не было ни воздухом, ни землёй. В мокрой глине Павел увидел чёткие отпечатки подошв резиновых сапог, ведущие вниз, в неприятную, склизкую темноту, где слышался тихий, но отчётливый гул — возможно, из за циркулирующего в бетонных трещинах воздуха, а может, из за чего то ещё, о чём Лушин не хотел думать.
Идти дальше не имело смысла, да и, честно говоря, было страшно. Не тем простодушным ужасом, что быстро проходит, — а тяжёлым, вязким чувством, что пространство вокруг знает о его присутствии и не хочет его принимать.  Каждое звучание здесь приобретало неестественную отчётливость: хлюпанье глины под ногами, шорох осыпающегося бетона. Где-то мерно, с точностью метронома, капающая вода. Лушин невольно подумал, что этот звук — как фантомное сердцебиение того, что уже давно не жив, но не знает этого.
Он в раздумье вздохнул. Луч фонарика скользнул по стене тоннеля и случайно высветил какие то цифры. Павел Владимирович удивился и подошёл ближе. На шершавом бетоне, специальным фломастером, были написаны даты. Они крайне заинтересовали Лушина.
Первая часть представляла собой отметки техников, проводивших в девяностых годах плановые инспекции БГК и фиксировавших свои посещения: дата, фамилия, иногда — краткая пометка о состоянии свода или уровне воды. Почерк у всех был разный — кто то выводил буквы аккуратно, как в школьной тетради, кто то торопливо, наискось, спеша уйти. Последняя техническая отметка датировалась девяносто девятым годом — после неё официальная жизнь в тоннеле, судя по всему, остановилась.
Вторая часть надписей была написана на «секретном» языке физиков и охватывала период в двадцать лет. Она начиналась с того момента, как за БГК перестали всерьёз следить государственные охранные службы, и сообщала, помимо дат, об уровне воды в этом тоннеле. Кто то вёл наблюдение из года в год, пытаясь понять: будет ли тоннель когда нибудь проходим, а если да, то когда. Записи сделаны рукой уверенной, привыкшей к точности — но по мере приближения к последним датам почерк становился всё напряжённее, буквы — крупнее, нажим — сильнее. Автор торопился, волновался, или, может быть, впервые за все эти годы почувствовал, что ожидание близится к концу.
Судя по последней надписи, неизвестный своего дождался: Лушин прочитал вчерашнюю дату и краткую фразу — «можно идти». Три слова, выведенные жирным, почти отчаянным почерком, с сильным нажимом. Автор хотел не просто сообщить, а прокричать эти слова сквозь бетон и годы.
Лушин вернул свет фонарика на дно тоннеля, пригляделся и понял: здесь действительно двигалась группа, старательно ступая только по отпечаткам следов друг друга — хотели скрыть, сколько человек прошло. Но Павел, повидавший за годы службы немало хитростей, прикинул: если по ширине шага и глубине отдельных отпечатков, людей было не меньше пяти шести. У него заболела голова — тупая, нарастающая боль, которая всегда приходила, как знамение.
Всё указывало на крупные неприятности впереди: будет много беготни, окриков начальства и неприятного внимания в прессе. Но и умолчать о том, что где то в БГК бродит в поисках приключений группа, он не имел права. На одного пропавшего туриста «сверху» могли закрыть глаза, но на нескольких — нет.
Лушин подумал, что, пожалуй, на этой работе стал слишком циничен. Исчезновение людей уже не воспринималось им как несчастье — скорее как ещё одна задача, которую нужно решать в условиях нехватки ресурсов и времени.
Где то глубоко в тоннеле снова раздался гул — низкий, вибрирующий, будто бетон вздохнул под тяжестью земли. Лушин невольно втянул голову в плечи. Он ещё раз крикнул, что есть сил:
— Эй, есть кто?
Звук собственного голоса слегка оглушил его, убежал эхом по тоннелю — дробный, многоголосый, будто тоннель передразнивал его, — и растворился в далёком подземелье, не оставив даже призрачной надежды на ответ. Только прежнее капанье воды, где то вдалеке — ко всему равнодушное.
— Вот же чёрт! — вдруг вскрикнул кто то за его спиной, там, где Лушин не ожидал. Раздался чмокающий звук падения в грязь. Павел Владимирович вздрогнул и обернулся.
Сзади к нему подошёл руководитель волонтёров — мужчина примерно одного с ним возраста. Он поскользнулся и теперь был обляпан синей глиной с головы до ног. Лушин помог ему сохранить равновесие, поддержав за руку.
— Ты зачем сюда пришёл? Знаешь ведь, опасно! — сказал Лушин, чувствуя недовольство, смешанное с облегчением: присутствие живого человека немного смягчало давящую обстановку.
— На себя то посмотри! Сам что здесь столько времени делаешь? Мы уже стали беспокоиться. А впрочем, неважно! Нашлись наши туристы, сами обратно к палатке пришли. Все тебя ждут, иди командуй «расходиться», а то устали тут торчать, и дел ещё у всех невпроворот. Кому на работу, кому к семье, кому просто хочется забыть этот день как страшный сон!
— Хорошо, хорошо, понял! — сказал Лушин и пошёл следом за мужчиной на поверхность.
Солнце ударило по глазам, пытаясь смыть с него тяжесть подземного мрака. Яркий, резкий свет — после сырой темноты он казался спасительным. Но Лушин знал: мрак уже проник внутрь, осел где то в сердце тяжёлым предчувствием. И те слова на стене — «можно идти» — теперь не будут давать ему покоя.