Тимур. Дежурная версия

     Где-то под Архангельском. Закат Союза, как и на гербе. Армия. Доблестные связисты, среди них затесался и я. В общий натюрморт вроде вписывался, да не очень. Очкарик, но очки принципиально не носил – отсюда и взгляд с прищуром, который вначале можно было принять за нерешительность. Скорее, лёгкая настороженность, когда сечь надо быстро.
     Второй год службы. Позади всё то, что из зеленого духа вылепила человека, которому можно доверять, потому что бдишь и службу тянешь.
     Нам со сменщиком доверили карася готовить. Вначале одного, когда он слегка въедет и сам сможет на смене сидеть, тогда и другого дадут. Логика простая: не только мы, но и он стажировать будет, а значит – ответственность по эстафете.
     Паренёк попался хороший, толковый: успел до армии техникум связи закончить, вникал быстро. На второй месяц уже сам на смене сидеть мог бы, да не положено ещё. Вот и катались на КП вместе: я спал, а он службу бдил за двоих.
     Деды же моего призыва решили на общих работах его припахнуть. Это ничего, что наша аппаратная на другом этаже и он – мой карась. Все должны уметь Родину любить: полы в общем зале дрюкать и уметь пайку с чайком для дедов организовать. Я объяснил, что у них своих стажёров хватает, пусть идут лесом. Кто знает, что такое КП связи, тому и рассказывать нечего, а кто не знает – тому и не надо.
     Тимур, а так его звали, родом был из Ташкента. Русский язык – чистый, грамотно поставленный, но видно, что отец его из тех местных. Я понимал, что такие, как он, через год, а то и раньше, будут уже на Планшете, а не в нашем линейно-аппаратном зале. Смотрел на это спокойно. Понимал, человечек он породистый, умный и, что печально, не лишён благородства. А отсюда и опасное для армии чувство собственного достоинства. Эх, не успел он в учебке побывать…
     Как-то, в ночную пересменку, поехал он в полк. Я ему наказал в обед мне пайку привезти, типа на смене останусь: радиорелейку прогреть, связь налаживать. Уж очень мне казарменная суета поднадоела. Смена уехала. Расстелил шинельки, ватник под голову. Включил релейку, чтоб аппаратную прогрела, с гребёнок пару вывел на громкую связь – если в карауле что, чтобы успеть предупредить. Ну и на массу даванул, службу нести, как и положено.
     Часа через полтора звонит телефон. На автомате отвечаю: «Оператор линейного зала, рядовой Сапиенс слушает». Взводный спрашивал, как прошла пересменка, было ли что. «Нет, – говорю, – всё как всегда, но утром я в полк не еду. Останусь на смене, насчёт пайки договорился». Положил трубку и отметил, что лейтёха наш чего-то посреди ночи звонил. Обычно спокойный, даже что-то интеллигентное в нём, никогда ничего быдловатого за ним не замечалось. Всегда ждал, когда мне посылка придёт: мать мне постоянно «Советскую молодёжь» и «Родник» высылала, чтобы я от происходящего не отставал. Я этим хлебом с голодными и делился.
     Не успел после звонка правильное положение принять, как в дверь аппаратной постучали. Входит лейтенант – лицо напряжённое и какое-то растерянное.

– Тимура больше нет…
– Как? Убежал?! – спрашиваю и понимаю, что несу чушь. Зима, ночь, минус тридцать, если не больше. До города кусок порядочный, автобусы только днём.
– Вообще его нет. Умер. В машине, когда в полк ехали.

     Приехал военный следак. Через пару дней заключение: сердечная недостаточность, резкий перепад температуры. Доказывать, что это бред? Что Тимур в связь попал только потому, что повредил ногу, прыгая с парашютом ещё до армии? Что, когда я стоял у его тела, заметил на щеке царапину, которой не было, когда он уезжал? Что несколько человек моего призыва, с которыми он уезжал, после этого неделю держались особняком? Кому и что доказывать? Его матери? Которая, когда приехала за телом сына, всматривалась в лицо каждого, кто с ним был в одной роте. Ища ответ на вопрос не «как это могло произойти», но «КТО посмел».  Жгучий взгляд, помню.
     Прошло время. Утряслось-устаканилось, напряжение ушло, вновь начали шутить. На сменах так же не хватало людей. Приближалась весна, за которой, как солнце, светил дембель. Восемьдесят шестой год.
     Осталась горечь, именно так – горечь. Вину за то, что я не гонял и не ломал Тимура, чтобы он стал как все, я не мог испытывал. Меня самого и гоняли, и ломали, что, по большому счёту, было даже полезно, но не изменили. Да, вины я не чувствовал, разве что досаду, что что-то не сделал.
     Историю эту я подробно никому не рассказывал. Упомянул несколько раз как факт, но внутри она занимала своё место. Живя и участвуя в процессе, оставлял за собой право наблюдать и делать выводы. Мне понравилось то, что прочёл когда-то у Стругацких, и принял за рабочую версию: Создатель даёт проявиться личности и Сам забирает её, когда формирует Свою команду. Каждого – в своё время. Да, версия дежурная, но она мне нравится.