Вертикальные сны

Ртутный вечер благоухал тушёной капустой. Елена сидела на кушетке в полосатых синтетических леггинсах и с аппетитом хрустела черствым багетом, роняя крошки прямо на интерфейсную панель.  Её сембиотический импульсный адаптер  тихо переваривал воздух, подсвечивая фиолетовым мочку правого уха. На растянутой розовой майке лениво сменялись хештеги, от фиолетовой надписи “Пушкин во мне” до мерцающей антрацитом безапелляционной - “музу не трогать”.
— Твой лунный свет во мне, Елена, — торжественно декламировал я, перенастраивая визор. — Лунный свет и полузвон в печаль! Бокал нашей любви опустел наполовину… Как тебе?
Я с надеждой посмотрел на любимую.
— У тебя правый носок дырявый, поэтик, — отрезала Елена, не поднимая головы от усыпанной крошками панели. — И вообще, полупуст он потому, что ты его вчера не допил. Встал в три часа ночи, поплёлся к холодильнику в одних трусах, задел комод из суперопилок и три минуты признавался ему в вечной верности. Я всё слышала.
— Это был разговор с пространством! — возмутился я. — Тоскливость постсоветского бытия требует гипса и сочувствия. Ван Гог, между прочим, тоже пах луком, но стал частью вечности!
— Ван Гог хотя бы ухо себе отрезал, а ты только соль и нитки соседке с верхней палубы доверяешь!
— Какой соседке?
— Той самой, что из отсидки вернулась. И под синглы старых песен о главном в три часа ночи мессу постоянно служит.
— Здесь ты не права, Лена. Или это она не тебе стучит сверху?
; Мне даже Пупкин не стучит, - возмутилась Елена, расправив плечи, от чего цвет ее майки стал белым, а на груди тревожно заискрилось “руками не трогать” и сразу же - “Влад, успокойся”.
Я вздохнул, отвернулся и посмотрел на мерцающие настенные проекции города. Там, внизу, пляшущие «сперматозоиды» - световые точки хлынули в каналы проспектов. Снова клокотал и хохотал ненасытный ветер — где-то на Нижнем Ярусе запускали очередной, десятый по счёту, виртуальный майдан.
— Скажи мне, — прошептал я, осторожно ложась головой к ней на колени, — так ли уж смертны мысли бессмертных? Я ведь удобрял эти чахлые плети духа, поливал их себе на беду…
— Ты лук на подоконнике в баночке из-под майонеза сгноил, вот что ты сделал, — Елена отложила багет и запустила пальцы в мои волосы. Прикосновение её ладони было тяжелым, жарким и до безумия настоящим. — Козёл ты, Влад. Обыкновенный козёл, ведущий стадо баранов. И куда?
Я знал, что она разглядывает проекции нижнего яруса.
— Зато я в вертикальных снах беру вершину! — упрямо выкрикнул я в её тугой трикотажный живот.
— А в горизонтальных — спишь лицом в варенье и причмокиваешь, — вздохнула она. — «Привет, моя Чмоки, я чмокать люблю…» Тьфу. Мальчик ласковый, кот затасканный!
“Бух!” - дрогнула гипсовая стена - гневно заклубились объятья - соседка Люба опять вошла в пик эмоционального резонанса с сожителем. Мы переглянулись. Секундой позже сверху раздался такой звук, будто кто-то с рожденья безрукий оскалил руки и тупо выстрелил из перфоратора прямо в алтарь нашего общего коммунального рая.
— Слесарь Пупкин проснулся, — констатировала Елена. — Сейчас дыры начнёт сверлить.
Уже, - вздохнул я.
Повисла тревожная пауза, а затем стена мелко затряслась. Невидимый бур с надрывным визгом вгрызся в перекрытия, выплевывая бетонную пыль прямо в нашу реальность, грубо и методично прошивая насквозь хрупкую вертикаль моих снов.
— Тем, кто ведомы, — слава! — вибрировал я, глядя в её распахнутые глаза. — Их — в землю!
— Тем, кто покорны, — волю темниц, — шептала Елена в ответ, едва заметно улыбаясь влажным ртом.
— А нам с тобой, Леночка, жидкое солнце и безграничность границ! — воскликнул я, вставая на колени и протягивая ей «Солнце в бокале».
Она провела длинными, испачканными сажей ресницами по моей щеке — словно птица крылом задела. Я подтянулся …
— Выкуси, — тихо сказала она. — Накоси-выкуси, сероглазый. Пошли лучше душ примем, пока зелёный тариф не отключили. А поэзию твою… поэзию мы завтра в бочке сожжём. За неё хотя бы полчаса сухого тепла дают.