На грани миров. 11. Океан шумит

Цикл «На грани миров». Глава 11. «Океан шумит»

---

Первая паника пришла из Лондона.

Пригов сидел в рубке, у панели «Связь», и слушал. Канал резонанса камней работал мгновенно, без радиоволн, без помех — просто два камня, которые разговаривали друг с другом сквозь пространство, и чужие уши не существовали для них, потому что не знали, на какую частоту настроиться.

Вестминстер. Закрытое заседание кабинета. Голоса — чёткие, с тем британским акцентом, который звучит вежливо даже тогда, когда внутри — паника.

— Катер не вышел на связь. Сорок восемь часов. Команда — шесть человек — не отвечает. Последний сеанс — сорок миль от российской территориальной зоны. Потом — тишина.

— Russians?

— Мы не знаем. Но другого объяснения нет.

— Что предлагаете?

— Два варианта. Первый — официальный запрос. Но тогда придётся признать, что мы проводили операцию в нейтральных водах. Второй — неофициальный контакт. Через каналы.

— Какие каналы? Russians молчат. Они вообще ничего не говорят. Ни да, ни нет. Это хуже, чем «да». Это значит, они знают и ждут.

— Чего ждут?

— Не знаю. И это пугает меня больше всего.

Пригов выключил канал, откинулся в кресле и посмотрел на объёмную карту, где голубая сфера силового поля медленно вращалась над объектом.

— Ждут, — тихо сказал он сам себе. — Правильно. Пусть ждут.

Потом переключил на Варшаву.

Поляки — нервнее. Голоса — резкие, перебивают друг друга.

— Двоих наших нет! Двоих! Что мне говорить министру?!

— Ничего. Мы не можем сказать, что они были на операции. Их официально не существует.

— Их не существует, а их матери существуют! Жёны звонят! Одна уже в посольство пришла!

— Скажите — учения. Задержка. Связь плохая.

— Связь плохая?! В Балтийском море?! Кто поверит?!

— Никто. Но это единственное, что можно сказать.

Пригов хмыкнул. Потом переключил на Таллин.

Прибалтика — тише, но напряжённее. Маленькие страны боятся громко, а молчат тихо.

— Американцы говорят: «Разбирайтесь сами». Они своих не забирают. Они наших не забирают. Они просто… отказываются.

— Отказываются от чего?

— От всего. От операции. От команды. От знания. Они говорят: «Это была не наша операция».

— Чья тогда?!

— Их двух — британская. Но британцы говорят то же самое.

Тишина. Потом — голос, тихий и злой:

— Значит, нас использовали. Как коридор. А теперь — бросили.

Пригов выключил канал, повернулся к Анатолию, который стоял у двери:

— Паника. Полная. Британцы не знают, где их люди. Поляки не знают, что говорить жёнам. Прибалты поняли, что их использовали и бросили. Американцы делают вид, что ничего не было.

— А наши?

— Наши, — Пригов кивнул на экран, где красные точки поселенцев двигались по своим делам, а голубая сфера закрывала их, как ладонь, — наши — работают.

---

Работа кипела.

Завьялов, который за неделю освоился на объекте так, будто родился здесь, запустил переработку Зарени. Модульный завод — шесть ящиков, которые он собрал за три дня — гудел ровно, как сердце, которое наконец;то начало биться правильно. Зарень — золотистая, вязкая, пахнущая бензином — текла по трубам, как тёплый мёд, и на выходе превращалась в три продукта.

Первый — **зорин**: аналог бензина, чистый, без серы, без примесей, с таким октановым числом, что у Завьялова дрожали руки, когда он увидел цифры. Прозрачный, с лёгким золотистым отливом, будто в нём растворили каплю солнца.

Второй — **смазка**: густая, золотистая, которая не замерзала при минус пятидесяти и не текла при плюс двухстах.

Третий — **пластик**: тёмно-серый, прочнее кевлара, легче алюминия.

Зорин испытали первым. Завьялов взял старый генератор — дизельный, который привезли вместе с оборудованием, ржавый, с изношенными поршнями, который еле тянул и дымил, как паровоз XIX века. Залили зорин вместо солярки.

Генератор кашлянул. Чихнул. Потом — загудел. Ровно, чисто, тихо, будто ему сделали операцию на сердце и заменили всё, что было изношено, на молодое, новое, которое не знало усталости. Дым — исчез. Вибрация — исчезла. Мощность — подскочила на сорок процентов.

Завьялов стоял и смотрел, потом потрогал корпус — холодный. Потом повернулся к Игорю Петровичу и сказал:

— Знаете, я тридцать лет работал с нефтью. И ни разу — ни разу! — не видел, чтобы топливо делало двигатель лучше. Двигатели всегда изнашиваются. А этот… — он потрогал генератор снова, будто не верил. — Этот помолодел.

Игорь Петрович кивнул:

— Зарень — не просто сырьё. Зарень — энергия горы. Зорин — её производная. Он не просто горит. Он восстанавливает.

— Восстанавливает? — Завьялов моргнул. — Вы хотите сказать, что бензин ремонтирует двигатель?

— Хочу сказать, что Зарень делает с металлом то же, что целебная вода делает с телом. Зорин — носитель этой энергии.

Завьялов сел на ящик и тихо произнёс:

— Господи. Я приехал сюда строить завод. А строю… я не знаю, что я строю.

— Вы строите будущее, — сказал Странник, который стоял в дверях и наблюдал. — Просто оно началось раньше, чем вы думали.

Зорин испытали на машине — старый «УАЗ», который привёз Анатолий и который ел бензин, как слон — двадцать литров на сто километров. Залили зорин. «УАЗ» поехал — ровно, тихо, без рёва, без стука, без дыма. Расход — семь литров. Завьялов записал и тихо сказал:

— Семь. Двадцать было. Это не улучшение. Это чудо.

— Мы договорились: чудо — это то, чего мы ещё не объяснили, — напомнил Игорь Петрович.

Смазку испытали на старом станке, который Завьялов привёз вместе с оборудованием — токарный, довоенный, ещё дедовский, с подшипниками, которые скрипели так, что слышно было в соседнем помещении. Завьялов разобрал подшипники, набил смазкой, собрал. Станок запустил — и замер. Скрипа — не было. Стука — не было. Шпиндель вращался так ровно, что Завьялов положил на станину монетку — и она не упала, а стояла, пока станок работал.

— Невозможно, — пробормотал Завьялов, глядя на монетку. — С такими подшипниками — невозможно.

— С обычной смазкой — невозможно, — согласился Игорь Петрович. — С нашей — возможно.

Завьялов тихо выругался — уважительно, как ругаются инженеры, когда техника превосходит их ожидания, и пошёл записывать.

---

Из Творня — серого порошка, который при добавлении целебной воды и нагревании становился пластичным, а при контакте с Заренью — неразрушимым — начали делать.

Первое — бронежилеты. Игорь Петрович разработал технологию: порошок + вода + нагрев = пластичная масса; масса + капля Зарени = отвердение. Получалась пластина — тонкая, серая с золотистым отливом, лёгкая, как титан, и прочная — как ничего из того, что было в распоряжении Управления.

Испытания провели в тире, который оборудовали за периметром. Стреляли из «Макарова» — пули отскакивали. Из АК-74 — отскакивали. Из снайперской винтовки — оставляли вмятину, которую нельзя было ни продолбить, ни пробить.

Завьялов, который никогда не держал оружие в руках, стоял и смотрел, как пуля за пулей отскакивают от пластины, и тихо говорил:

— Это не броня. Это… это стенка горы.

— Это Творень, — сказал Игорь Петрович. — Материал, который гора творит, а мы — формируем.

Второе — инструменты. Из Творня отлили несколько форм: ключи, отвёртки, ножи. Каждый — лёгкий, прочный, с золотистым отливом, который поблёскивал на свету, как солнце на воде. Нож — разрезал стальную пластину, как масло. Ключ — не гнулся, не ломался, не ржавел.

— Если из этого сделать скальпель, — задумчиво сказал Воронцов, — он будет резать так, что рана заживёт быстрее.

— Почему? — спросил Анатолий.

— Потому что Творень несёт в себе след Зарени. А Зарень восстанавливает. Вы видели на генераторе. На «УАЗе». Почему не на живой ткани?

Все помолчали. Потом Игорь Петрович записал: «Гипотеза: изделия из Творня могут обладать восстановительным эффектом при контакте с живой тканью. Требует проверки».

Третье — цистерна для зорина. Завьялов настоял: зорин — жидкость, и её надо хранить, везти, перекачивать. Обычная сталь не годилась — зорин, как выяснилось, взаимодействовал с металлом так активно, что обычная цистерна через неделю становилась лучше новой, но это значило, что цистерна — менялась, а менять цистерну каждый раз — не вариант.

— Надо из Творня, — сказал Завьялов. — Творень не взаимодействует. Творень — нейтрален. Он держит, но не меняет. Зорин в нём будет храниться, как вино в глиняном кувшине — не теряя, не приобретая.

Игорь Петрович сделал расчёты, Странник помог с формой — он, оказывается, умел чувствовать, когда Творень «готов», будто слышал, как масса внутри формы «дышит» и затихает, когда отвердение завершено. Цистерна вышла — два метра в длину, полметра в диаметре, серая с золотистым отливом, с вентиляционными клапанами, которые Завьялов ввинтил вручную, потому что «руками надёжнее, чем машиной, когда не знаешь, как материал отреагирует на резьбу».

Залили зорин. Цистерна — держала. Ни капли, ни испарения, ни запаха. Завьялов постучал по стенке — глухо, ровно, будто стучал по живому камню.

— Вот, — сказал он. — Теперь у нас есть топливо, смазка, броня, инструменты и цистерна. Что ещё?

— Ещё, — сказал Анатолий, — у нас есть Ольга и Странник, которые завтра едут в Москву.

— Зачем? — спросил Завьялов.

— Затем, — ответил Анатолий, — что «бабочники» из британского посольства всё ещё ходят по улицах. А Пригов хочет знать, что они будут делать, когда их правительства запаникуют.

---

Утро было ясным, прохладным, с тем особым московским ветром, который приносит запах метро, кофе и асфальта, разогретого на солнце.

Ольга стояла у выхода из корабля и надевала свой костюм: комбинезон свободного кроя, цвета мокрого асфальта, тёмно-серый с графитовым подтоном, с серебристым кантом по швам. Матовая высокотехнологичная ткань с лёгким металлическим отливом. Узкий рюкзачок в тон, прилегающий к спине. На ногах — ролики, интегрированные в штанины, серебристые, с тёмно;серыми колёсами. Шлем — мотоциклетный, той же гаммы, тёмно;серый с графитовым отливом, серебристыми вкраплениями.

Странник стоял рядом — в своём, свободном, не обтягивающем. Потрогал ткань, кивнул:

— Сегодня — полный комплект?

— Полный, — ответила Ольга. — Пусть посмотрят.

— Кто — «они»?

— «Бабочники». Если они ещё там.

— Они там, — спокойно сказал Странник. — Британцы не уходят, пока им не скажут. А им никто не скажет.

В рюкзачке у Ольги — несколько маленьких стеклянных ампул, запаянных, с Заренью внутри. Золотистая жидкость светилась сквозь тонкое стекло, будто в каждой ампуле было заперто маленькое солнце. Она взяла их нарочно — для «эксперимента», как сказала Игорю Петровичу. Тот посмотрел на неё, как профессор на студентку, которая берёт реагенты «просто посмотреть», и ничего не сказал.

---

Они выехали через пещеру — гранитную, с прожилками, которые светились, будто внутри них пульсировало драгоценное сияние, — потом через лес, где
деревья-тростник стояли ствол к стволу, серо-стальные листья смыкались высоко над головой, и свет падал бледными пятнами, как через решётку, — потом через ограждение, через КПП, где солдат проверил пропуска и козырнул, — и дальше, на трассу.

Ольга — на роликах, в графитовом костюме с серебристым кантом, шлеме, с активированной записью. Странник — в свободном костюме, на роликах, которые уже давно были «его», а не «данными».

Москва встретила их шумом, ветром и запахом кофе.

---

То самое кафе. Те же тенты, те же столики, та же брусчатка.

«Бабочники» были на месте — трое за одним столиком, двое за другим, один у входа. Все — в чёрных костюмах, белых рубашках, галстуках-бабочках, все смотрели на здание через дорогу, все делали вид, что пьют кофе, хотя кофе остывал и никто не притронулся.

Ольга и Странник сели за свой столик — тот же, что и в прошлый раз. Странник достал фляжку, покачался. Ольга — браслет, телефон.

— Те же, — тихо сказала Ольга, не поднимая глаз. — И двое новых. Тот, что подходил ко мне в прошлый раз — нет. Заменили.

— Значит, испугались, — тихо сказал Странник. — Тот, что подошёл, — доложил. И его убрали. Поставили свежих.

— Свежих — не значит умных, — сказала Ольга. — Смотри: двое новых сидят прямо, как на допросе. Спины — ровные. Руки — на столе. Не знают, что делать с кофе. Профессионалы, но не полевые. Офисные.

— Ты определяешь это по тому, как они держат чашку? — удивился Странник.

— По тому, как они держат спину. Полевой — расслаблен. Офисный — напряжён. Эти — напряжены.

Странник хмыкнул и отпил из фляжки.

— Ладно. Что делаем?

Ольга посмотрела на «бабочников», потом на улицу, потом на забор — тонкий, металлический, ограждающий газон вдоль тротуара, — и улыбнулась.

— Паркур, — сказала она.

— Что? — не понял Странник.

— Паркур, — повторила Ольга. — Я покажу им, что такое графитовый костюм. А ты — лежи.

— Лежать? — переспросил Странник. — Просто лежать?

— Просто лежать. Но красиво.

— Я умею лежать красиво, — подтвердил Странник. — Это мой второй талант после «Пьяной руки».

---

Ольга встала, поправила рюкзачок, застегнула шлем и пошла — не к «бабочникам», а в сторону, к забору, который тянулся вдоль газона. «Бабочники» заметили — конечно, заметили: женщина в технологичном костюме, с серебристым кантом, в шлеме и на роликах — не то, что каждый день увидишь на московской улице.

Ольга разогналась — три шага, четвёртый — и прыгнула. Не вперёд, а вверх, на забор. Забор был тонкий — метр высотой, из металлических прутьев, на которые нормальные люди вешают замки с велосипедами. Ольга запрыгнула на него — не на верхнюю перекладину, а на сами прутья, и поехала. По тонкому забору, на роликах, балансируя так, будто забор был широкой дорогой, а не полоской металла шириной в два пальца.

«Бабочники» обернулись. Все. Даже тот, что у входа.

Ольга ехала по забору — быстро, ровно, руки на поясе, корпус прямой, ветер трепал волосы, которые выбились из;под шлема. Проехала метров двадцать, развернулась — на заборе, на прутьях, не спрыгивая — и поехала обратно. Потом — снова, и на этот раз сделала сальто: вперёд, через голову, с забора на забор, с одной секции на другую, будто перелетела через невидимую стену. Приземлилась — мягко, бесшумно, на те же прутья, и поехала дальше, как ни в чём не бывало.

Один из «бабочников» — молодой, из «офисных», — встал. Потом сел. Потом снова встал, будто не знал, что делать с собой. Второй — достал телефон и начал снимать. Третий — просто смотрел, приоткрыв рот, и его кофе окончательно остыл.

Ольга сделала ещё один круг — на этот раз с прыжком через голову, в обратную сторону, и приземлением на забор, который был ещё тоньше — ограждение клумбы, не больше. Проехала по нему, как по канату, развернулась, спрыгнула — мягко, на брусчатку — и поехала к кафе, к своему столику, будто вернулась с утренней пробежки.

Сняла шлем, отряхнула волосы и села.

— Ну как? — спросила она Странника.

— Неплохо, — ответил тот. — Но ты забыла одно.

— Что?

— Зарень.

Ольга улыбнулась, достала из рюкзачка три маленькие стеклянные ампулы — запаянные, с золотистой жидкостью внутри, которая светилась, будто в каждой было заперто маленькое солнце. Небрежно, как бросают мелочь, которую не жалко, положила их на брусчатку, у столика. Ампулы покатились, блеснули на солнце — три золотых огонька на сером камне — и замерли.

— Пусть найдут, — сказала Ольга. — Пусть посмотрят, что это. Пусть пошлют в лабораторию. Пусть попробуют объяснить. И пусть не смогут.

Странник кивнул:

— Ты не просто их пугаешь. Ты им подбрасываешь загадку.

— Загадка — страшнее пули, — сказала Ольга. — Пулю можно пережить. Загадку — нельзя. Она ест изнутри.

---

И тут — тут случилось то, ради чего Странник, собственно, и был здесь.

Двое «бабочников» — из «офисных», те, что новенькие — подошли. Прямо к столику. К Ольге. Один — высокий, с лицом, как страница из учебника: правильный, гладкий, без единой морщины, будто никогда не улыбался. Второй — пониже, пошире, с галстуком;бабочкой, который был завязан чуть криво, и это было единственным, что выдавало в нём человека.

— Простите, — сказал высокий, по;русски, с британским акцентом. — Вы только что… что это было?

— Что? — Ольга подняла глаза.

— Вы… ездили по забору.

— А, — Ольга махнула рукой. — Это тренировка. Утренняя.

— По забору? На роликах?

— А где ещё тренироваться? На обычных заборах — не хочется. На тротуаре — слишком просто. На заборе — в самый раз.

Высокий моргнул. Широкий — тоже. Они стояли и смотрели на Ольгу, как на диковинное животное, которое говорит по;человечески, но должно бы молчать.

И тут — в дело вступил Странник.

Он встал. Покачнулся. Сильно. Так, что казалось — вот-вот упадёт на стол, на «бабочников», на брусчатку. Руки — висели. Ноги — заплетались. Голова — клонилась. Фляжка — в руке, и рука — дрожала, будто фляжка была тяжелее, чем на самом деле.

— Братцы, — пробормотал он, подойдя к высоким ботинкам «бабочника». — Братцы, вы не видели… тут корова не пробегала?

Высокий отступил:

— Простите?

— Корова, — повторил Странник и покачнулся сильнее. — Мне нужна корова. Мне все говорят — корова. А её нет. Нет коровы.

Он сделал шаг — к широкому — и споткнулся. Не упал, а именно споткнулся, будто нога не держала, и лёг — мягко, плавно, как снежинка ложится на землю — прямо на ботинки широкого «бабочника». Не ударил, не придавил, не схватил — просто лёг, всем телом, на чёрные, начищенные, британские ботинки, и замер, будто уснул.

Широкий замер. Смотрел вниз — на Странника, который лежал на его ботинках с закрытыми глазами и тихо сопел, — и не знал, что делать. Пихнуть — нельзя: пьяный, лежит, спит, что с него взять. Отойти — нельзя: ноги прижаты. Позвать официанта — абсурд: «Принесите чай, пожалуйста, и уберите пьяного с моих ботинок».

Высокий наклонился:

— Эй… простите… вы…

Странник открыл один глаз — пьяный, мутный, бездонный — посмотрел на него и пробормотал:

— Братец… у тебя ботинки… удобные. Мягкие. Спасибо.

И закрыл глаз. И снова сопел.

Высокий выпрямился. Посмотрел на широкого. Широкий посмотрел на высокого. Оба — на Ольгу. Ольга сидела с телефоном, делала вид, что читает, и не улыбалась, хотя внутри у неё всё горело от смеха, который нельзя было выпустить, потому что — запись, потому что — работа.

— Может… — начал широкий.

— Может, — согласился высокий.

Они попытались отодвинуться — вместе, синхронно, как учили. Широкий — осторожно, чтобы не наступить на Странника. Странник, не открывая глаз, перекатился — мягко, как кошка — и снова лёг, на этот раз на брусчатку, у самых ботинок, будто ему было всё равно, где лежать, лишь бы близко.

«Бабочники» отступили. Быстро. Не оглядываясь. Один из них — высокий — обернулся на секунду, и его взгляд зацепился за ампулы, которые лежали на брусчатке у столика, — золотистые, светящиеся, как три маленьких солнца, запертых в стекле. Глаза задержались на них на секунду дольше, чем нужно.

— Они заберут, — тихо сказала Ольга, когда «бабочники» ушли.

— Конечно, заберут, — ответил Странник, не открывая глаз. — Они не могут не забрать. Это — их работа: забирать то, что не понимают. Золотистая жидкость в стеклянных ампулах, которая светится без источника питания? Они отправят её в свою лабораторию в Челтнеме, попробуют разложить на компоненты, и не найдут ничего, потому что Зарень — не химия. Зарень — гора.

— А мы?

— А мы — пойдём гулять. — Странник открыл глаза, сел, отряхнулся. — Паркур ты уже показала. Корова — отработана. Теперь — крыша.

---

Они выехали с территории кафе и направились в центр — к той самой стеклянной высотке, закрученной спиралью, с которой они уже скатывались в прошлый раз. Здание стояло, как и прежде: стекло, спираль, солнце в стёклах, будто два неба — одно сверху, другое снизу.

— Опять? — спросил Странник.

— Опять, — подтвердила Ольга. — Но сегодня — с вертолётом.

— С вертолётом?

— Он нас ждёт.

— Кто — «он»?

— Пригов. Он сказал: «Развлекайтесь, но снимите». Снимем — сверху.

Странник хмыкнул:

— Пригов — человек, который говорит «развлекайтесь» и имеет в виду «работайте».

— Это одно и то же, — ответила Ольга.

Они поднялись — рюкзаки-движки загудели, подхватили, и Москва ушла вниз. Крыши, трубы, дворы, деревья, маленькие люди с колясками — всё маленькое, всё тёплое, всё живое.

Вертолёт ждал — на этот раз не телевизионный, а свой, из Управления, с тонированными стёклами и пилотом, который не задавал вопросов. Пилот кивнул, когда они подлетели, и открыл боковую дверь.

— Садитесь, — сказал он. — Круг над центром — двадцать минут. Снимайте, что хотите.

— Спасибо, — сказала Ольга и влетела в вертолёт, как птица в гнездо.

Странник — за ней, с криком, потому что, хотя он уже летал, привычка оставалась: когда земля уходит из;под ног — кричи. Он кричал, но тише, чем в первый раз, и в крике его был не страх, а восторг, который он больше не скрывал.

Они пролетели над центром — над Кремлём, над площадями, над рекой, которая блестела, как Зарень на солнце, — и Ольга снимала: не камерой, а костюмом, который фиксировал каждый метр, каждый поворот, каждый силуэт.

Потом — обратно, к высотке. Вертолёт завис — рядом, метрах в тридцати, — и Ольга показала:

— Смотри. Крыша. Стеклянная. Покатая. Солнце — в ней.

— Вижу, — сказал Странник. — Мы будем снова скатываться?

— Будем. Но сначала — туннели.

— Туннели?

— Туннели. На обратном пути. Против гравитации.

Странник вздохнул:

— Знаешь, я всю жизнь бродил по земле. Думал, что гравитация — мой друг. А она, оказывается, — правило, которое можно нарушить.

— Гравитация — не враг и не друг, — ответила Ольга. — Она — правило. А правила — чтобы знать, когда их нарушать.

---

Они спустились с вертолёта — через дверь, в полёт, на крышу. Стеклянная, покатая, спиральная — как и в прошлый раз. Солнце отражалось в ней так, что казалось, будто они стоят на втором небе.

— Готов? — спросила Ольга.

— Готов, — ответил Странник. — Только не кричи.

— Ты будешь, — пообещала Ольга.

Они сели — одновременно, как на горку — и поехали. Стекло было гладким, и костюмы скользили по нему, как по льду. Сначала медленно, потом быстрее, потом так, что ветер засвистел в ушах.

— Это хуже лифта! — крикнул Странник.

— Это лучше всего! — крикнула Ольга.

Они неслись по стеклянной спирали вниз, к краю крыши, и на этот раз — не за вертолёт, а мимо него, мимо зданий, мимо города, в полёт, в воздух, в свист, в свет.

Потом — парапланы. Оранжевые купола раскрылись — и полёт стал медленным, плавным, тёплым. Москва внизу — огромная, живая, дышащая, с огнями, которые зажигались один за другим, будто город сам решал, где быть свету.

Они приземлились — мягко, на траву, в парке. Ольга свернула параплан, Странник свернул свой, и они сели на скамейку.

— Ну? — спросила Ольга.

Странник молчал. Потом тихо сказал:

— Я каждый раз думаю: вот сейчас — последний раз. Вот сейчас — надоело. А потом — снова. И снова — лучше.

— Потому что ты не боишься, — сказала Ольга.

— Боюсь, — возразил Странник. — Но мне нравится бояться. Это значит — живой.

---

Потом — туннели. Не московские, а корабельные — те, что внутри, служебные, с голубоватым светом и гладким полом.

Ольга встала у начала изгиба и посмотрела на Странника:

— Помнишь, в прошлый раз? Кольцо по полукругу, вниз головой?

— Помню, — сказал Странник. — Я чуть не поседел.

— Сегодня — вместе.

— Вместе?!

— Вместе. Ты — за мной. Делай, что я. И не думай.

— Легко сказать — «не думай»...

Она разогналась и ушла вверх по стене — подошвы роликов стали магнитными, костюм держал центр тяжести. Странник — за ней. Медленнее, осторожнее, но — за ней. Ольга проехала по потолку вниз головой, сделала кольцо по полукругу туннеля, и Странник — поехал. Не так ловко, не так быстро, но поехал — и на секунду, когда висел вниз головой и волосы тянулись к полу, он засмеялся. Громко, от души, и эхо туннеля подхватило его смех и разбросало по стенам, и стены отозвались — голубоватым светом, который стал чуть ярче, будто туннель улыбнулся.

— Ты смеёшься! — крикнула Ольга.

— Я живой! — крикнул Странник. — И гравитация — не начальник!

Они мчались по туннелю, мимо технических люков, мимо светящихся панелей, Ольга делала резкие виражи, уходила на стены, возвращалась на пол, снова уходила вверх — и Странник за ней, уже не боясь, уже не тормозя, уже не думая, а просто — летая. Потому что это было не движение, а свобода, и свобода — это когда ты не спрашиваешь «можно ли», а просто делаешь.

---

Вечером, в двухкомнатной каюте, было тепло.

Надежда — под присмотром Воронцова, который теперь проверял её каждый день и каждый раз говорил «всё хорошо, только не носите тяжести и не чистите картошку» — принесла ужин: картошка — разумеется, с укропом; рыба из корабельного озера; хлеб, который Странник пёк, и который с каждым разом становился лучше, будто тесто тоже реагировало на Творень, из которого была сделана форма.

Завьялов сидел в кресле и рассказывал Игорю Петровичу про зорин:

— Понимаете, Николай Степанович, я всю жизнь работал с нефтью. Нефть — это грязь. Грязь, которую мы чистим и продаём. А Зарень — это не грязь. Это — чистая энергия. Зорин из неё — не продукт переработки, а продукт преображения. Моя работа — не очищать, а просто перелить, как вино из бочки в бутылку. Только вино делает винодел, а зорин — делает гора. Я — только руки.

— А Творень? — спросил Игорь Петрович.

— Творень — это другое, — Завьялов помолчал. — Творень — это материал, который делает меня… ненужным. Я умею работать с металлом, с пластиком, с бетоном. А Творень — не металл, не пластик, не бетон. Он — всё сразу. И я не знаю, что с ним делать, кроме того, что подсказывает Странник.

— А что подсказывает Странник?

— Он говорит: «Слушай материал». Я тридцать лет слушаю металл. Металл — молчит. А Творень… — Завьялов потрогал бронежилет, который лежал на столе, — Творень — говорит.

Странник, который сидел на диване и доедал хлеб, поднял голову:

— Не говорит. Поёт. Творень поёт, как камень в пещере. Тихо, но если слушать — слышно.

Завьялов посмотрел на него, потом на бронежилет, потом снова на Странника:

— Я инженер. Я не умею слушать, как поёт материал. Но я умею делать. И пока я делаю — мне не нужно слушать. Я и так слышу: через руки.

— Через руки — это лучше, — кивнул Странник. — Руки умнее ушей.

Завьялов улыбнулся — впервые за вечер:

— За тридцать лет — первый комплимент от не;инженера.

---

Ольга, которая молчала и смотрела на проекцию леса в иллюминаторе, тихо сказала:

— Сегодня «бабочники» видели паркур. Видели Зарень на брусчатке. Видели «пьяного» на своих ботинках. К утру они доложат в посольство. К вечеру — в Лондон. Через два дня — в Вашингтон.

— И? — спросил Анатолий.

— И они поймут, что мы не просто защищаем объект. Мы — показываем. Мы хотим, чтобы они знали: у нас есть то, чего у них нет. И они не могут этого забрать. Потому что не знают, где оно. И не могут понять, что это. Потому что Зарень — не из их мира.

Странник тихо добавил:

— Ампулы с Заренью, которые Ольга бросила на брусчатку… они заберут. Отправят в свою лабораторию — в Челтнем, в Портон-Даун, неважно. Попробуют разложить на компоненты. И не смогут. Потому что Зарень — не химия. Зарень — гора. А гору нельзя разобрать на атомы и понять. Гору можно только слушать.

— А они не умеют слушать, — сказала Ольга.

— Нет, — согласился Странник. — Они умеют брать. А брать — не слушать.

Звёздочка, которая лежала на бордовом кресле и наблюдала за всеми, медленно прикрыла глаза и замурчала — тихо, ровно, как маленький двигатель, который работает не на зорине, а на тишине, которая бывает, когда все дома, все живы, и мир, какой бы шумный ни был снаружи, внутри — молчит и слушает.

И где-то далеко, за океаном, в кабинетах, где люди в чёрных костюмах и галстуках-бабочках пытались понять, куда исчезли шестеро контрактников и что делать с золотистыми ампулами, которые светились без источника питания и не поддавались ни одному анализу, — там, в тех кабинетах, кто;то впервые подумал: «Может быть, мы не понимаем не потому, что мало знаем. А потому, что слушаем неправильно».

Но подумал — и забыл. Потому что в тех кабинетах не было Звёздочки, не было хлеба, испечённого Странником, не было Надежды, которая приносила чай, и не было корабля, который тихо гудел, будто вторил всему, что было правильно.

А океан — шумел.

1 глава http://proza.ru/2026/09/30/100
12 глава http://proza.ru/2026/10/02/2061