Танец семи вуалей. Глава пятая

                «Танец семи вуалей»,
                или В горячем плену Востока



                Глава пятая:
                «Золото, шафран и пепел»


   Укрощение девушек происходило через грацию и интриги, но для двадцатидвухлетнего Андрея преображение в личную «танцовщицу» и фаворита Селимхана обернулось сокрушительной ментальной ломкой. Обладание столь гибким и изящным юношей на Востоке считалось высшим символом абсолютной власти и роскоши. Селим-хан не собирался отправлять такой «трофей» на тяжёлые работы; из парня – бабника и буяна, было решено вырастить идеального кёчека. А для этого из него требовалось постепенно, капля за каплей, вытравить любую маскулинность. Перевоплощение началось на рассвете, когда тело ещё было сковано сладким дурманом от тех препаратов, которыми он был напичкан. Непреклонные слуги-евнухи перенесли «спящего» парня на горячий мрамор хаммама. Когда кожу обожгло жгучей сахарной пастой – евнухи полностью удаляли с тела все волосы, включая едва пробивающиеся усы и щетину, – дурман начал стремительно отступать. Андрей очнулся от резкой боли, захрипел и попытался встать, но тяжёлые ладони держали его намертво, прижимая к камню. Когда с эпиляцией было покончено, его разомлевшую кожу натёрли благовонными маслами, пока она не стала безупречно гладкой, почти зеркальной и не пропиталась тягучим, сладковатым ароматом мускуса и амбры вместо привычного запаха табака и пота.
   Укрощение гордости продолжилось в гардеробной, где пришедшего в себя и уже связанного шёлковыми шнурами Андрея заставили смотреть, как в медной печи сжигают его вещи: джинсы, футболку, куртку, обувь, а также сигареты, телефон, ключи – и даже початая пачка презервативов, всё полетело в горячую пасть. Так вместе с дымом растаяла и его прошлая жизнь. Настоящий же ужас сковал парня перед зеркалом: его короткую стрижку скрыли под искусной шапочкой, из-под которой на плечи спускались завитые шелковистые локоны. Глаза густо подвели угольно-чёрной сурьмой, сделав взгляд томным, глубоким и пугающе женственным, а губы тронули пигментом кармина.
   Костюм кёчека оказался откровеннее и провокационнее, чем у девушек. Верх наряда составила короткая прозрачная шёлковая рубашка, едва доходившая до рёбер, поверх которой надели бархатный жилет-йелек, расшитый золотом. Этот жилет плотно облегал подтянутый торс, но оставлял спину и рельефный живот до неприличия обнажёнными. Бёдра обернули пышной струящейся юбкой вызывающего шафранового оттенка. На талии затянули кушак с крупными монетами, дабы подчеркнуть каждое движение бёдер. На запястьях сомкнулись металлические обручи, отзывавшиеся глухим звоном при каждом движении рук, а на щиколотках закрепили небольшие браслеты. Его прежнее имя было стёрто навсегда. Евнухи нарекли его Пери: ангелом, лишённым пола и завораживающим своей красотой.
   Танцам Пери обучали отдельно от Фирузе, Дильрубы и Махидевран. Его держали в изолированном крыле под надзором устада – сурового, пожилого хореографа из бывших придворных танцоров. Правила установили драконовские: ему запрещалось смотреть в глаза любому мужчине, кроме Селима, запрещалось говорить без дозволения, а любое проявление размашистой мужской походки каралось немедленно. Как и девушек, его учили двигаться с мягкой, кошачьей грацией, что давалось с великим трудом, особенно первое время.
   Сопротивление Андрея в первые дни было яростным. На любую попытку выругаться или ударить евнуха наставники отвечали изнурительной фалакой. Палки безжалостно обрушивались на его босые стопы. Для танцора это был двойной кошмар: пятки горели адским пламенем, а на следующий день устад заставлял его танцевать через эту дикую, пронзительную боль, «разрабатывая мышцы бёдер». Когда и это не помогло, главный евнух применил самый сокрушительный козырь. Он приблизился к тяжело дышащему парню и вкрадчиво шепнул на ухо:
   – Если ты не прекратишь бунтовать, Пери... Если не хочешь стать красивым кёчеком... мы превратим тебя в евнуха-слугу. Нож палача решит этот вопрос раз и навсегда.
   Эта угроза вынудила его отступить: он притворно опустил подведённые сурьмой глаза, внешне смирившись со своей ролью нежной танцовщицы и послушно зазвенел браслетами, начиная двигать бёдрами в такт ударам барабана, но в глубине души затаилась ледяная жажда мести. Он знал, что в эти самые минуты в соседних залах, разделённая с ним толщей мраморных стен, плачет его возлюбленная, которая под именем Дильруба, – укутанная в мятный шёлк, – пытается преодолеть те же испытания. Теперь их редкие, случайные и безмолвные пересечения в полумраке дворцовых коридоров станут самыми опасными и эмоциональными моментами в золотой клетке Селимхана, но до безумия волнующими; взгляды будут на мгновение встречаться, обжигая друг друга, и тут же затухать под опущенными в знак повиновения головами.