На грани миров. 9. Берега бурной реки

Цикл «На грани миров». Глава 9. «Берега бурной реки»

---

Полковник ФСБ Владимир Викторович Пригов, руководитель отряда боевых пловцов, стоял в рубке корабля и смотрел на объёмную карту, которая медленно вращалась в воздухе — живая, тёплая, с красными точками людей и жёлтыми точками энергии.

Рубка была самым защищённым местом корабля — круглой, с толстыми стенами, с полусферой в центре, которая медленно вращалась, излучая мягкий голубой свет. По периметру — панели управления: гладкие, отзывчивые, с русскими надписями. «Навигация», «Обзор», «Связь», «Защита», «Энергия», «Жизнеобеспечение», «Диагностика», «Маскировка», «Сканирование».

Пригов тронул панель «Обзор», и в воздухе развернулась объёмная карта — гора, поселение, пещеры, тропы. Модель была прозрачной, слоистой: можно было «снять» скалу и увидеть внутренние помещения. Красные точки — живые существа. Жёлтые — источники энергии. Серые — пустоты. Голубые — силовые поля.

Он тронул «Сканирование», и карта изменилась: наложились тепловые контуры, акустический спектр, вибрации. Другая вкладка показала работу маскировки: корабль перенаправлял свет и тепло вокруг себя, оставаясь невидимым для радаров и спутников. «Связь» показала канал, работающий через резонанс камней — без радиоволн, мгновенно, без помех.

Пригов постоял, глядя на карту, потом повернулся к Анатолию и Владимиру, которые стояли за его спиной, и сказал:

— Жизнь изменяется, словно бурная река. Сегодня мы видим один берег, завтра — другой. Полгода назад я сидел в кабинете и подписывал бумаги. А сейчас стою на космическом корабле и смотрю на мир, которого не понимаю. И знаете, что? Мне это нравится.

Анатолий хмыкнул. Владимир не улыбнулся, но глаза блеснули.

— Но нравится — это не значит расслабленно, — продолжил Пригов, и голос его стал жёстким. — Разведка доложила: вокруг нашей зоны противники активизировались. США, Англия, Франция, Польша, Прибалтика — все хотят знать, что мы тут нашли. Спутники крутят, дроны запускают, агенты шныряют. Пока молчат, но молчат не от уважения — от непонимания. А когда поймут — будет поздно тянуть.

Он тронул панель «Защита», и на карте вспыхнула голубая сфера — силовое поле вокруг объекта, купол, который закрывал гору, поселение и подходы к кораблю.

— Силовое поле держит периметр, — сказал Пригов. — Но поле — это щит, а не меч. Меч — это информация. Надо начать работу на корабле: просматривать заседания секретные противников. У нас есть канал связи, который не перехватить. У нас есть корабельные системы, которые могут сканировать и слышать то, что проходит по их закрытым сетям. Надо слушать. И реагировать очень быстро, имея челноки и боты под невидимостью.

— Челноки? — переспросил Анатолий.

— Челноки, — подтвердил Пригов. — Малые корабли. Тот же принцип маскировки, что у большого. Невидимы для радаров, для тепловизоров, для глаз. Быстрые, манёвренные. Два человека — экипаж. Четыре бота — десант.

Владимир кивнул:

— Боевые пловцы?

— Боевые пловцы, — подтвердил Пригов. — Твои люди, Анатолий. Отберёшь шестерых. Обучишь управлению челноком за три дня. Потом — ждём сигнала.

---

В тот же день Странник сидел в Москве — на улице, около летнего кафе, за маленьким столиком с пустыми чашками, которые официант забыл убрать. Покачивался. Пил из фляжки — маленькими глотками, с видом человека, которому нечего делать и некуда идти, хотя на самом деле ему было куда идти и было что делать, но сейчас он работал.

Работа называлась «Пьяная рука».

Лето ещё не отпустило Москву окончательно: тёплый ветер носил по тротуару сухие листья, солнце стояло низко и било в глаза, прохожие шли мимо, не обращая внимания на ещё одного пьяного у кафе. Москва умеет не замечать — это её главный талант и её главная защита.

Ольга сидела напротив, в светло;сером спортивном костюме, с открытой бутылкой воды, и делала вид, что читает телефон. На самом деле она вела запись и фиксировала всё, что происходило вокруг: лица, голоса, маршруты. Запись шла в костюм — не в тот, технологичный, а в простой браслет на запястье, который выглядел как фитнес;трекер, но слушал мир лучше, чем уши.

— Холодно, — пробормотал Странник, хотя было двадцать градусов. — Зябко. Не по сезону.

Ольга не ответила. Она видела то, чего Странник видеть не мог — потому что смотрела в другую сторону. По тротуару, с востока, шла группа молодых людей: четверо, в спортивных куртках, с короткими стрижками, с тем особенным взглядом, который бывает у людей, которые ищут, к кому бы придраться. Не гопники — скорее, фанаты какого;то клуба, которые после матча разогреваются и хотят продолжения.

Ольга чуть повернула браслет, чтобы записать лица.

— Идут, — сказала она тихо, не шевеля губами.

Странник кивнул — еле заметно, только подбородком — и продолжил качаться.

Группа подошла к столику. Один — высокий, с шеей толще головы — остановился и посмотрел на Странника сверху вниз.

— Чё расселся, дед?

Странник поднял на него мутные глаза, улыбнулся пьяной улыбкой и спросил:

— Я вас знаю?

Тот нахмурился:

— Чё?

— Я вас знаю, — повторил Странник, и голос его был таким мягким, таким пьяным, таким безобидным, что хотелось ему помочь. — Вы… вы из… — он сделал вид, что вспоминает, и рука его, пьяно поднятая над головой, словно потеряла опору и упала.

Рука ударила по столу, задела пустую чашку, и та полетела — не к парню, а в сторону, по дуге, будто сама решила улететь. Парень инстинктивно дёрнулся, отклонился — и в этот момент Странник сделал второй шаг, которого парень не увидел.

Нога Странника, которая только что стояла неловко, будто подкашивалась, вдруг стала твёрдой и подсекла — не сильно, не больно, но точно. Парень потерял равновесие, и в следующую секунду Странник, не вставая со стула, мягко положил его на брусчатку — так, что тот даже не понял, как оказался внизу.

Второй прыгнул. Странник перехватил его руку — пьяно, неточно, будто случайно — и крутанул. Второй полетел на первого.

Третий замер. Четвёртый — тоже. Они смотрели на двух своих, которые лежали на брусчатке с таким выражением, будто мир перевернулся, и не могли понять, как.

Странник снова покачнулся, посмотрел на них пьяными глазами и пробормотал:

— Осторожно, братцы. Тут ветер. Зябко.

Третий и четвёртый подхватили своих и ушли — быстро, не оглядываясь, будто за ними гнался сам ветер.

Ольга, которая всё это время сидела с телефоном, сказала, не поднимая глаз:

— Четыре секунды.

— Могло быть три, — возразил Странник. — Но я не хотел пугать официанта.

Официант, который стоял у двери и видел всё, действительно испугался — но не Странника, а того, как быстро всё закончилось. Он подошёл, посмотрел на брусчатку, где только что лежали двое, потом на Странника, который снова пил из фляжки, и тихо спросил:

— Вам… принести ещё чаю?

— Несите, — сказал Странник. — И печенье. Печенье — обязательно.

---

Когда официант ушёл, Ольга наклонилась ближе и тихо сказала:

— Запись прошла. Лица — в базе. Походка, голоса, маршруты — всё есть.

— Хорошо, — кивнул Странник. — А теперь скажи мне, Странница: зачем ты меня привезла сюда? Не для того же, чтобы я укладывал фанатов.

— Не для того, — согласилась Ольга. — Пригов хочет, чтобы ты поработал в городе. Походил, посмотрел, послушал. Ты умеешь быть незаметным — когда пьяный, на тебя не смотрят. А ты видишь всё.

Странник хмыкнул:

— Все эти годы я думал, что брожу, потому что не могу остановиться. А оказывается, меня готовили к разведке.

— Тебя никто не готовил, — сказала Ольга. — Ты сам.

— Это ещё хуже, — вздохнул Странник. — Значит, я сам виноват.

---

Вернулись на корабль к вечеру. В коридоре их встретила Надежда — бледная, с рукой, прижатой к животу.

— Надя?! — Ольга подбежала. — Что случилось?

— Ничего, — ответила Надежда. — Просто… голова кружится. С утра.

— С утра?! И ты молчала?

— Я не молчала. Я работала. Чистила картошку.

Ольга посмотрела на неё, потом на Анатолия, который уже шёл по коридору, и сказала:

— Папа, Наде плохо. Надо в медблок.

В медблоке — стерильном, но не холодном, с капсулами, похожими на коконы, и панелями, на которых бежали символы, сменяющиеся на русские, стоило приблизиться, — их встретил корабельный доктор. Вернее, не корабельный — свой. Капитан медицинской службы Воронцов, которого Пригов включил в группу переселения: спокойный, немолодой, с руками, которые не дрожали ни от усталости, ни от волнения.

— Садитесь, — сказал он Надежде, указывая на капсулу. — Сейчас проверим.

Капсула закрылась — мягко, без щелчков, будто обняла. На панели побежали линии: пульс, давление, температура, биохимия. Воронцов смотрел, морщился, снова смотрел.

— Ну? — спросила Ольга, которая стояла у двери и не могла стоять на месте.

— Беременность, — сказал Воронцов. — Восемь недель. Всё хорошо. Просто ей нужен отдых, а не чаны с картошкой.

Тишина.

Анатолий, который стоял в дверях, моргнул. Потом посмотрел на Надежду. Потом снова на Воронцова. Потом тихо сказал:

— Надя…

— Я знаю, — ответила Надежда. — Я знала с утра. Просто не хотела говорить, пока вы все заняты.

— Мы все заняты?! — Ольга чуть не задохнулась. — Надя, ты…

— Я в порядке, — сказала Надежда и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой всем вокруг становилось спокойно, будто она знала что-то, чего не знали они, и это что-то было хорошим. — Просто мне нужен отдых. И чай. И печенье.

— Печенье — обязательно, — раздался голос Странника из коридора. — Я настаиваю.

---

В лаборатории, пока Воронцов занимался Надеждой, Игорь Петрович работал. Он не отдыхал, не отвлекался, не ел — только работал, и глаза его горели тем особым огнём, который бывает у учёных, когда они стоят на пороге чего-то, что изменит всё.

Золотистая жидкость — вязкая, густая, пахнущая бензином — лежала перед ним в нескольких сосудах: в одном — при комнатной температуре, в другом — нагретая до двухсот градусов, в третьем — охлаждённая до минус ста пятидесяти.

Жидкость держала. При нагревании — не закипала, не испарялась, не меняла вязкость. При охлаждении — не замерзала, не кристаллизовалась, не становилась хрупкой. Температурный диапазон, в котором она оставалась стабильной, был таким широким, что у Игоря Петровича дрожали руки — не от холода, а от осознания.

— Это невозможно, — пробормотал он, глядя на показатели. — Ничего земного такого не умеет. Даже силиконовые масла теряют свойства при экстремальных температурах. А эта… она просто не реагирует.

Он записал: «Золотистая жидкость. Диапазон стабильности: от минус 150 до плюс 200 градусов по Цельсию. Вязкость — постоянная. Химический состав — частично определён, но содержит элементы, не идентифицированные в таблице Менделеева. Гипотеза: жидкость является продуктом взаимодействия горного порошка с глубинными источниками, аналогична нефти по функции, но не по происхождению. Потенциальное применение: смазочные материалы для экстремальных условий, теплоноситель, хладагент, защитное покрытие».

Потом он взял серый с золотистым отливом шар — тот самый, который не ломался и не резался — и капнул на него золотистую жидкость. Капля легла на поверхность, растеклась тонкой плёнкой — и шар засиял: не светом, а каким;то внутренним свечением, будто жидкость пробудила в нём что;то спящее.

— Она не просто смазка, — тихо сказал Игорь Петрович. — Она активатор. Она будит материал.

Странник, который заглянул в лабораторию — тихо, как умел, — посмотрел на шар, потом на жидкость, потом на Игоря Петровича и сказал:

— Гора делает не материал. Гора делает инструмент. А вы решаете, что им строить.

Игорь Петрович посмотрел на него поверх очков:

— Ты это сейчас придумал или давно знал?

— Давно, — ответил Странник. — Но не умел сказать.

---

На следующее утро учёный  Игорь Петрович с сопровождением — Анатолий, Владимир и двое специалистов из Управления, которые приехали с Приговым, — вышли на дальний склон горы, туда, где тропа огибала скалу и выходила на широкую террасу, поросшую растениями, которых не было ни в одном справочнике.

Цветы — крупные, с лепестками, которые отливали стальным блеском, будто покрытые тонкой плёнкой металла. Кусты — невысокие, с мелкими листьями, которые шевелились без ветра, будто дышали. И — семена.

Игорь Петрович первым заметил их: мелкие, тёмные, собранные в гроздья, будто ягоды, только твёрдые. Они лежали на земле, между стеблями, будто кто-то рассыпал их нарочно.

— Семена, — сказал он, присев на корточки. — Посмотрите: они везде. Между цветами, под кустами, в трещинах камня.

Анатолий собрал горсть. Владимир — другую. Специалисты из Управления — третью и четвёртую.

— Что с ними делать? — спросил Владимир.

— Посадить, — сказал Игорь Петрович. — Полить. Посмотреть, что вырастет.

---

Посадили в тот же день — на участке рядом с поселением, где уже были яблони и вишни, посаженные вчера. Сделали отдельную грядку: разрыхлили чернозём, разложили семена, присыпали землёй, полили из трубок, которые выходили из земли и капали водой ровно и тихо, будто плакали от счастья.

На второй день — взошли.

Не слабые ростки, которые едва пробиваются сквозь землю, а сильные, уверенные побеги — уже по локоть высотой, с толстыми стеблями и листьями, которые блестели так, будто их уже покрыли лаком. Рост был таким, что Анатолий, который приехал проверить утром, остановился и постоял молча, глядя на грядку, которая вчера была пустой, а сегодня зеленела.

— Это не рост, — сказал он. — Это телепортация.

— Это не телепортация, — возразил Игорь Петрович, который уже стоял рядом с
«Эхо-М» и видел на экране ровную пульсацию. — Это скорость. Растения здесь живут по другим часам. Наши часы — для них медленные.

Через неделю — полностью выросли. Кусты — выше человеческого пояса, с толстыми стеблями, с крупными листьями, с цветами, которые распустились за один день и запахли так, что пчёлы — если бы они здесь были — бросили бы всё и прилетели. Цветы были необычные: крупные, с лепестками, которые меняли цвет — от серебристого утром до золотистого в полдень и бордового к закату.

— Они чувствуют свет, — тихо сказал Странник, который пришёл посмотреть. — Как мы. Только быстрее.

Игорь Петрович тронул один лепесток — мягкий, тёплый, будто живой.

— Если эти растения можно есть, — сказал он, — то через месяц поселенцы будут жить лучше, чем мы в Москве.

— Если нельзя, — сказал Владимир, — то через месяц у нас будут красивые кусты и несчастные поселенцы.

— Проверим, — сказал Анатолий.

— Кто проверит? — спросил Странник.

— Не ты, — ответил Анатолий.

— Почему?

— Потому что ты попробуешь, скажешь «вкусно», и все поверят тебе, а не анализам.

Странник подумал и кивнул:

— Справедливо.

---

А в рубке, тем временем, шла своя работа — тихая, незаметная, но от неё зависело больше, чем от всего остального.

Пригов сидел у панели «Связь» и слушал. Канал, работающий через резонанс камней, был мгновенным и не перехватываемым — ни радиоволны, ни спутникового ретранслятора, ни оптоволокна. Просто два камня, которые резонировали друг с другом через пространство, и звук шёл — чистый, без помех, без шифрования, потому что шифровать было нечего: канал не существовал для чужих ушей.

Пригов слушал закрытые заседания. Не все — только те, которые касались объекта. Система корабля сканировала — не сети, а пространство: вибрации, которые проходили сквозь стены кабинетов, сквозь бронированные двери, сквозь экраны, за которых садились люди, думавшие, что они одни.

Первые дни — тишина. Фоновый шум: голоса, шаги, шелест бумаг. Потом — обрывки фраз, ничего серьёзного. Потом — больше.

На четвёртый день Пригов услышал то, что заставило его сесть прямо.

Англия. Закрытое заседание комитета по обороне, Вестминстер. Голоса — чёткие, с тем особым британским акцентом, который звучит вежливо даже тогда, когда обсуждают войну.

— …российский объект в зоне аномалии подтверждён. Состав — неизвестен. Технологии — неизвестны. Но масштаб… масштаб таков, что мы не можем его игнорировать.

— Какие варианты?

— Наблюдение. Проникновение. Изъятие образцов.

— Изъятие?

— Да. Мы предполагаем, что русские нашли источник энергии нового типа. Если это так — наше превосходство в технологиях перестаёт существовать. Мы не можем этого допустить.

— Сроки?

— Три недели. Команда — готова. Поляки и прибалты — предоставят коридор.

Пригов слушал и не двигался. Потом переключил на Прибалтику.

Таллин. Закрытое совещание министерства обороны. Голоса — резкие, нервные, с тем особым напряжением, которое бывает у маленьких стран, которые чувствуют себя важными, потому что рядом большие.

— …американцы подтвердили: объект — космический. Русские маскируют его, но наши радары засекли аномалию теплового следа. Если мы предоставим базу для заброски команды — США гарантируют защиту.

— Какую защиту?

— Ту, которую мы не можем обеспечить сами.

— А если русские узнают?

— Они не узнают. Операция — скрытная. Команда — шесть человек. Заброска — через Финляндию, морем. Время — две недели.

Пригов выключил канал, откинулся в кресле и посмотрел на Анатолия, который стоял у двери и слышал всё.

— Две недели, — сказал Пригов. — Команда — шесть человек. Заброска — через Финляндию, морем.

Анатолий кивнул:

— Боевые пловцы.

— Боевые пловцы, — подтвердил Пригов. — Твои. На челноках, под маскировкой. Перехват в Балтийском море, до подхода к нашей зоне. Тихо, без следов, без шума. Команду — нейтрализовать, оборудование — изъять, суда — затопить.

— Нейтрализовать — это убить? — спросил Анатолий.

— Нейтрализовать — это обезвредить, — ответил Пригов. — Убивать — не нужно. Связать, обезоружить, передать. Пусть их правительства объясняют, что шестеро вооружённых людей делали в территориальных водах России.

— А если они сопротивляются?

— Тогда — как учили. Но я не хочу трупов. Трупы — это вопросы. Живые — это ответы.

---

Анатолий отобрал шестерых. Все — из его отряда, все — боевые пловцы, все — с опытом. Двое — молодые, но крепкие. Двое — постарше, с Афганом и Сирией за плечами. Двое — молчуны, которые умели всё и не говорили ничего.

Обучение управлению челноком заняло два дня, не три. Челнок был прост: управление — через сенсоры, которые отзывались на прикосновение и на голос, навигация — через ту же систему, что и на большом корабле, маскировка — автоматическая, включалась при запуске. Размер — небольшой, как катер, только обтекаемый, с двумя креслами и местом для четырёх десантников.

На третий день, ночью, два челнока вышли из корабля — через шлюз корабля. Челноки были невидимы: не для глаз, не для радаров, не для тепловизоров. Они неслись над землёй на высоте пятидесяти метров, потом — над морем, на высоте двадцати, потом — ниже, к воде, и наконец — на уровне волн, так, что вода расходилась под ними, но не пенилась.

Анатолий вёл первый челнок. Владимир — второй. В первом — четверо боевых пловцов, во втором — двое, плюс оборудование.

Челноки шли к Балтике — быстро, бесшумно, невидимо.

---

Перехват случился на рассвете, в сорока милях от территориальных вод России, в нейтральной зоне, где финский катер — небольшой, с затемнёнными окнами — шёл на восток.

Челноки зависли над водой — в ста метрах от катера, невидимые. Анатолий смотрел на экран: тепловые контуры — шесть фигур на борту, всё двигаются, двое на палубе, четверо внутри. Оружие — по экрану: короткоствольное, четыре ствола, плюс оборудование — ящики, которые излучали слабый электромагнитный сигнал.

— Готовы? — спросил Анатолий по внутренней связи.

— Готовы, — ответили шестеро голосов, и все шесть были одинаково спокойны.

— Работаем.

Первый челнок опустился — бесшумно — над катером. Из шлюза вышли четверо — в чёрном, в масках, с аквалангами, которые были не нужны, потому что челнок доставил их сверху, но привычка есть привычка. Двое спустились на палубу — мягко, как кошки, — и заняли двоих на палубе: руки за спину, наручники, кляпы. Беззвучно. Двое других вошли внутрь — и через тридцать секунд четверо внутри тоже лежали на полу, связанные.

Всё — за минуту. Без выстрела, без крика, без шума.

Владимир на втором челноке принимал оборудование: ящики — аккуратно, без тряски. Внутри — дроны, датчики, образцы анализаторов, которые не должны были работать в российских руках.

— Всё? — спросил Анатолий.

— Всё, — ответил Владимир.

— Катер?

— Затопить.

— Затопить.

Челноки ушли — вверх, на высоту, в невидимость. Катер пошёл ко дну — медленно, без взрыва, без следов, просто набрал воды и ушёл под поверхность, будто его никогда не было.

Шестеро связанных, четыре ствола, шесть ящиков оборудования — всё это лежало на челноках, которые неслись над Балтикой, невидимые для мира.

---

Когда челноки вернулись на корабль, Пригов стоял в рубке и ждал. Шестеро связанных сидели в грузовом отсеке — молчали, потому что кляпы ещё не снимали. Оборудование — в лаборатории, где Игорь Петрович уже потирал руки.

— Ну? — спросил Пригов.

— Чисто, — ответил Анатолий. — Без выстрелов, без следов. Катер — на дне. Команда — здесь.

— Кто они?

— Двое — британские, двое — польские, двое — американские. Все — контрактники. Ни одного действующего военного, которого можно было бы отследить.

— Значит, частная операция, — кивнул Пригов. — Официально — их не существует. Неофициально — их правительства знают. И теперь они не знают, где их люди.

Он помолчал.

— Пусть посидят. Потом — допрос. Потом — через каналы — вернём. Но не сразу. Пусть их правительства понервничают.

Анатолий кивнул и пошёл к выходу. У двери обернулся:

— Владимир Викторович, а Ольга?

— Что Ольга?

— Она хочет лететь на челноке.

— Нет, — ответил Пригов.

— Она просила.

— Нет.

— Она трижды просила.

Пригов посмотрел на Анатолия, потом на Владимира, потом снова на Анатолия.

— Скажи ей: когда научится не просить трижды, а просто делать — тогда поговорим.

---

Вечером в их двухкомнатной каюте собрались все. Надежда — уже отдохнувшая, с чаем в руках, под присмотром Воронцова, который велел ей «не носить тяжести и не чистить картошку». Звёздочка — на бордовом кресле, с лапами, поджатыми под себя, и глазами, которые следили за всеми одновременно.

Игорь Петрович рассказывал про семена:

— За неделю — полное созревание. Цветы меняют цвет по времени суток. Лепестки — тёплые на ощупь. Я попробовал экстракт — на «Эхо-М» — и спектрограмма пошла волной, которую я видел только один раз: в пещере, когда Странник тронул резонатором.

— Что это значит? — спросила Ольга.

— Это значит, что растения — не просто растения. Они резонируют. Они часть системы горы, как камни, как порошок, как жидкость. Гора — не просто скала. Гора — это организм.

Странник, который сидел на диване и пил чай из своей фляжки (в фляжке сегодня был чай, а не целебная жидкость — Надежда настояла), тихо сказал:

— Я говорил. Гора — живая.

— Ты говорил, — кивнул Игорь Петрович. — Но я не верил. А теперь верю.

— Это хорошо, — сказал Странник. — Лучше поздно верить, чем рано не верить.

Владимир, который молчал, поднял глаза от планшета:

— Пригов звонил. Говорит: операция прошла чисто. Англичане и прибалты ищут свой катер. Не найдут. Американцы молчат. Поляки — тоже. Все молчат, потому что говорить — значит признать.

— Значит, тишина, — сказала Ольга.

— Тишина, — кивнул Владимир. — Но ненадолго. Пригов говорит: готовьтесь к следующему. Они не остановятся.

— Мы тоже, — сказала Ольга и посмотрела на Странника.

Странник кивнул, поднял фляжку и сказал:

— За бурную реку. Которая сегодня — один берег, а завтра — другой.

Все подняли чашки. Звёздочка, которая не могла поднять чашку, просто моргнула — медленно, достойно, будто согласилась.

И корабль тихо гудел, будто вторил, и где-то далеко, за стенами, за пещерой, за лесом из деревьев-тростников, за ограждением, за силовым полем, мир продолжал вращаться — не зная, что в нём уже есть место, где люди научились слушать гору, растить сады на камне, летать невидимо и танцевать с саблями так, что небо соединяется с землёй.

А Странник, допив чай, тихо сказал:

— Знаете, когда я был молод, один старик сказал мне: «Жизнь изменяется, словно бурная река. Сегодня мы видим один берег, завтра — другой. Но река — одна». Я не понимал. А теперь — понимаю. Река — одна. И мы — на ней.

Ольга посмотрела на него и тихо ответила:

— Да. И мы — на ней.

И за иллюминатором, в проекции леса, которая медленно меняла время суток, звёзды загорались одна за другой — не торопясь, чтобы каждый успел увидеть.

1 глава  http://proza.ru/2026/09/30/100
10 глава http://proza.ru/2026/10/02/1706