Самый юный защитник Дома Советов

     Есть матери, чьи дети растут, стареют, хоронят их самих — это обычный, положенный природой ход вещей. А есть матери, которым выпадает нести память о сыне через всю оставшуюся жизнь, потому что сын так и остался семнадцатилетним — навсегда, без права на старость, без права на собственных детей, без права дожить хотя бы до восемнадцати лет, до того самого 7 ноября, которым он так гордился.

     Это история Лидии Викторовны Житомирской, матери Александра Сергеевича Житомирского, погибшего в Москве 3 октября 1993 года — в дни, которые страна помнит как «Чёрный октябрь».

     СЫН, В КОТОРОМ РОДИТЕЛИ НЕ ЧАЯЛИ ДУШИ.

     «Он так гордился, что родился 7 ноября», — вспоминала Лидия Викторовна. Для семьи — коммунистической, трудовой, искренне веровавшей в идеалы, с которыми прошла вся советская эпоха, — этот день рождения был не просто датой, а знаком: мальчик родился в праздник, в котором сошлась вся история страны.

     Саша был из тех детей, которых любят все — учителя, соседи, случайные знакомые. Отличник, в котором, по словам матери, уживались любовь к астрономии, к истории флота, к животным и — не по годам зрелая гражданская совесть. «Он какой-то не от мира сего», — говорили о нём школьные учителя. «Политически активный», — отмечали уже преподаватели университета.

     В 1992 году он, один из восьми стипендиатов от всей Бурятии, поступил в московский Университет дружбы народов, мечтая стать учёным-химиком. Мать, провожая его, не могла и представить, что провожает его не в большую жизнь, а навстречу смерти, которая настигнет его меньше чем через полтора года — и не от болезни, не от несчастного случая, а от пули, выпущенной в собственной стране, в собственный народ.

     ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ.

     Осенью девяносто третьего года страна стояла на пороге того, что позже назовут расстрелом собственного парламента. Семнадцатилетний студент не мог молчать. В своём дневнике 30 сентября 1993 года он написал слова, в которых слышится вся та вера, с какой его поколение ещё надеялось отстоять Советскую власть: он писал о конце отступлений и о надежде на победу.

     Мать тревожилась, пыталась перевести сына поближе к дому — ходила к министру образования республики, умоляла. Ей сказали: пусть доучится, он представляет Бурятию. Она послушалась — и эта уступка аргументу «пусть доучится» до сих пор, по признанию близких, остаётся для неё незаживающей раной: что было бы, если бы она тогда настояла на своём?

     «СВОИХ ЖЕ, ИЗ ТАНКОВ».

     Третьего октября Александр вместе с товарищами по общежитию пошёл к Дому Советов, а затем к телецентру в Останкино — туда, где в те часы разворачивалась трагедия, которую миллионы людей в стране до сих пор называют расстрелом безоружных граждан собственной властью. По свидетельствам очевидцев, юношу убили выстрелом из крупнокалиберного пулемёта, установленного на бронетранспортёре, — оружием войны, направленным не против внешнего врага, а против собственного народа, пришедшего отстаивать свои убеждения.

     Несколько дней Лидия Викторовна не могла дозвониться ни до сына, ни до брата, работавшего в аппарате Верховного Совета РСФСР и жестоко избитого в те дни. Посылка, которую она отправила сыну накануне — с носками, которые вязала своими руками, — вернулась домой нераспечатанной. Эта посылка, по сути, стала первой горькой вестью: её мальчик уже не мог её получить.

     Поиски привели мать в Москву — по моргам, по больницам, с одной-единственной фотографией в руках, пока не нашла сына там, где находят последними: среди неопознанных тел в морге института имени Склифосовского. Документов при нём не было — их забрали в давке те же люди, что стреляли в толпу, или потеряли те, кто свозил тела десятками.

     Александру Житомирскому было семнадцать. До совершеннолетия, до того самого праздничного дня рождения, которым он так гордился, оставался месяц с небольшим.

     ПАМЯТЬ, КОТОРУЮ НЕ СТЁРЛИ ГОДЫ.

     Лидия Викторовна Житомирская и сегодня живёт в Улан-Удэ — там же, где родила и вырастила сына, там же, где получила страшную весть. Завод, на котором она работала, давно обанкрочен и закрыт, как закрылось и обанкротилось для её семьи всё, что строилось целым поколением. Она не предала ни своих убеждений, ни памяти сына — осталась верна коммунистическим идеалам, с которыми прожила жизнь, и каждый год, в начале октября, вместе с другими матерями и вдовами несёт портрет своего мальчика по улицам Москвы — туда, где более трёх десятилетий назад оборвалась его жизнь.

     Власти, по мнению многих участников тех событий и их близких, долгие годы старались предать забвению то, что случилось в октябре девяносто третьего, — замолчать реальное число погибших, избежать прямого ответа на вопрос, кто отдал приказ стрелять по безоружным людям у телецентра. Но, как показывает неутихающая память тысяч таких семей, забыть не получается: каждый год страна вновь возвращается к этим дням, к этим именам, к этим семнадцатилетним мальчикам, которые не успели ничего, кроме того, чтобы остаться верными тому, во что верили.

     Александр Житомирский не стал учёным-химиком, о чём он мечтал. Не дожил до своего восемнадцатилетия. Не узнал, чем закончится новейшая история его страны. Но его короткая жизнь и его страшная смерть — одно из тысяч свидетельств того, какую цену заплатили обычные люди за события тех дней, и одно из тысяч доказательств того, что материнская память оказывается сильнее любых попыток эту память стереть...