Во второй раз. II

Рано утром, когда Иерусалим ещё окутан сизым туманом, незнакомец тихо уходит, оставив на столе "евангелию" на иврите.
Он идет в Старый Город к Стене Плача. На площади почти пусто.
У камней стоит человек в дорогом, но слегка помятом костюме. Это Джо-Джордж Джильдер*.
Он уткнулся лбом в "камни", его плечи подрагивают. Он молится, роняя свои чистые, христианские слезы.
Незнакомец останавливается прямо за его спиной. Он не прикасается к нему, но Его шёпот звучит прямо в сознании Джильдера:
— Ты написал в своей книге, Джо, что роль богатых — не нянчиться с нищими,
а заставлять  их пахать пахать и пахать. Ты утверждал, что бедные должны работать больше тех, кто стоит выше них, чтобы заслужить своё право на жизнь... Посмотри на эти камни Джо.Их строили нищие. Они работали больше всех. И теперь ты им молишся... По плачь  Джо может Они тебя спасут в День Суда.
Джильдер замирает, его слезы мгновенно высыхают на холодном ветру.
Он оборачивается, но позади — никого нет.

Незнакомец проходит чуть дальше вдоль Стены. Там, в стороне от общей толпы,
стоит "Господин Президент" —  величавый старик с сединой.
В его лице угадывается подбородок Трумэна, голливудская улыбка Рейгана и бегающий,
тяжелый взгляд Никсона. Он держит руку на древней стене, словно позирует для вечности.
Незнакомец встает за его спиной. ЕГО шёпот  звучит как приговор:

— Во время инаугурации ты клялся на Библии Мне, мнил себя мудрым царем Соломоном**,
вещающим о христианских ценностях и Сияющем граде на холме. Но ты ведь даже не открывал её, Гари.
Ты приказал привратнику: «Принеси Библию и не забудь стереть с неё пыль».

Ты стёр пыль с обложки Гари но оставил её внутри своего сердца.
Ты использовал Моё имя, чтобы развязывать войны, копить ядерные ракеты и прикрывать свою ложь .
Ты так хотел стать великим. Вы все хотели стать великими, как Бог... хотели править веками.
Моё величие построено на смерти за людей. Твоё — на жизнях тех,
кого ты послал умирать.
... На мгновение в  глазах президента вспыхивает старый
голливудский блеск, а лицо принимает то самое знаменитое, уверенное выражение,

— Послушай, незнакомец, — его голос звучит с хрипловатым, бархатным обаянием президента,
Ты говоришь со мной о лжи? Я знаю Библию лучше,
чем ты думаешь. И я знаю как устроена вера. Ты сам поставил этот мир перед выбором.
Ты назвал себя Сыном Бога***.
Здесь нет полутонов: либо ты величайший обманщик и шарлатан в истории который водит в заблуждение мир более 2000лет,
либо ты действительно Господь. И если шарлатан смог построить цивилизацию свободы, которая победила империи зла...
Он делает эффектную паузу, точно рассчитанную, как в его лучших речах 80х.
-Но шарлатан не может удерживать сердца людей и врать вечно.

Гость подходит на шаг ближе и порывы Ветра с Иудейской пустыни становятся яростнее.

— Ты выбрал веру, Рональд, потому что эта трилемма была тебе удобна. «Лжец, безумец и Бог». Ты завернул Бога в красивую обертку , чтобы продавать этот выбор
как товар. Ты говоришь, что обманщик не мог оказывать влияние две тысячи лет?
Вы все хотели стать великими. Хотели, чтобы ваши имена помнили веками.
Но вы все слабы. Чтобы стать как Я, нужно отдать свою жизнь за нищего
А ты лишь швырял ему крошки со стола пока твои секретари писали тебе речи о милосердии.

Незнакомец замолкает. Президент смотрит на Него, и голливудская маска окончательно
сползает с его лица. Под ней оказывается просто напуганный, глубоко одинокий старик,
у которого отняли его главное оружие — ложь. Ему больше нечего сказать.

Незнакомец уходит от Стены Плача и ближе к вечеру оказывается в оживлённом районе
Иерусалима на перекрестке улиц Яффо и Агрипас 90, около рынка Махане Иегуда, где бары гудят
допоздна. Он заходит в полумрачный молодёжный бар. Вокруг — неон, сигаретный дым,
басы электронной музыки, смех. Молодые израильтяне, туристы, студенты — все пьют,
флиртуют. Путник садится в самый дальний,
тёмный угол за стойкой. Он заказывает просто воду.

К стойке подходит девушка. Её зовут,  Талия.
Она чертовски привлекательна, на ней модная одежда, яркий макияж,
в руках — дорогой телефон, который постоянно светится от уведомлений.
Она выглядит как икона поколения Z: уверенная, раскованная,
вокруг неё всегда крутятся парни. Но Незнакомец видит её насквозь — за этой
глянцевой картинкой скрывается холодный, расчётливый ум, готовый продать любого
ради выгоды, хайпа или минутного признания. Она предаёт тех кто её любит лжёт друзьям ради карьеры.

И в этой фразе — вся горькая суть человеческой слабости, которую Он наблюдает веками.
Предавать тех, кто любит, действительно легче всего. Для этого не нужны армии, не нужны сложные заговоры или великие теории.
Любящий человек беззащитен. Он открывает душу, распахивает двери своей сердца.

  Чтобы предать его, достаточно просто сделать шаг назад и впустить нечисть.
Любовь слепа и наивна  и не ставит стражу у ворот — именно поэтому её так просто продать за горсть шекелей.
Но в этой лёгкости кроется и самая страшная ловушка.
Оказывается, что продать любовь — легко, а вот жить с нечистью ...

Она замечает странного Незнакомец, Его  не здешний взгляд её заводит.
Ей хочется поиграть, «раскусить» Его. Она садится рядом, заказывает коктейль и
заводит разговор — лёгкий, кокетливый, лживый.

Талия поворачивается к Нему, крутя в пальцах бокал, и улыбается той самой улыбкой,
от которой у мужчин подкашиваются ноги.
— Ты не местный, да? — её голос звучит мягко
Выглядишь так, будто пророк с картины. Расслабься, это новый Иерусалим.
Здесь все любят казаться святыми, но ночью все хотят одного и того же. Чего ищешь ты?

— Я ищу то, что ты продала сегодня утром, Талия, — тихо говорит незнакомец.
Она на секунду замирает, её идеальная улыбка слегка кривится, но она быстро берёт
себя в руки и фальшиво смеётся:
— Ой, ладно тебе. Что за загадки? Я ничего не продаю. Я занимаюсь пиаром... или пиар наказуем?

— Ты помогаешь им терять  — незнакомец делает глоток воды. — Ты улыбаешься своей подруге
обещаешь сохранить её тайну и думаешь как дороже это продать.
Ты целуешь  при встрече, но этот поцелуй — лишь знак,  что на этом человеке можно заработать.
Ты соткана из лжи и фальши.
Ты думаешь, что тридцать серебренников в твоём банке на айфоне сделают тебя счастливой?
Талия бледнеет. Неоновый свет бара падает на её лицо, и в этот миг она выглядит не как
королева вечеринок, а как испуганный, пойманный на месте преступления зверёк.
Её руки начинают мелко дрожать, она судорожно хватает телефон, словно ища в нём защиту.
— Кто ты такой?.. — шепчет она, и её голос наконец-то становится настоящим, живым, полным животного страха.
— Откуда ты... Ты следил за мной?
— Я видел, тысячи раз как ты предаешь  — незнакомец встаёт со стула.
— Я ищу то, что ты продала сегодня утром Талия- твою душу она принадлежит мне.
Я уже платил выкуп за тебя. Но не шекелями, которые можно чеканить украсть или потерять.
Я заплатил выкуп за тебя Своим дыханием, Своей кровью и Своим
одиночеством.
Я плачу тебе цену. Мне не жалко этого металла, если для тебя душа измеряется в нём.
Забирай своё дешёвое серебро, но оставайся человеком****.
Он оставляет серебро на столе и уходит. Девушка остаётся сидеть под бездушным светом,
а её телефон продолжает разрываться от сотен пустых, фальшивых лайков, которые блестят на монетах неоновым блеском.


  Виа Долороза. После захода Солнца

Узкая, зажатая каменными стенами улочка Старого города задыхается от полуденной жары, пыли и шума.
По Виа Долороза движется очередная процессия паломников.
Впереди несколько мужчин в белых полотняных рубахах, обливаясь потом и шумно дыша,тащат огромный, сколоченный из грубых досок деревянный крест. За ними идёт толпа:кто-то истово крестится, кто-то поёт псалмы,
кто-то снимает происходящее на ходу , стараясь поймать «красивый кадр для истории».
Сзади напирают туристы, торговцы арабы кричат, предлагая чётки и сувениры прямо в лицо молящимся.

Путник стоит в тени одной из каменных арок, прислонившись спиной к прохладной стене.
Он просто смотрит. Спокойно. Без гнева, без осуждения.
В Его глазах — лишь бесконечная утомлённая глубина человека, который видит, как
страшную смерть превратили в туристический аттракцион.
Один из мужчин, несущих крест — крепкий, средних лет европеец с дорогими часами на запястье,выглядывающими из-под закатаного рукава, — спотыкается на скользком камне. Крест накреняется.Мужчина тяжело вздыхает, на его лице написана смесь искренней религиозной муки и гордости за свой «подвиг».
Он поднимает глаза и на секунду встречается взглядом с незнакомец.
И в этот момент весь грохот улицы — крики торговцев, пение псалмов, щёлканье затворов — для него исчезает.
Наступает абсолютная, вакуумная тишина. Звучит лишь тихий, спокойный, будничный голос незнакомец прямо у него в сознании:
— Зачем ты тащиш это дерево? — Вы думаете, что если пронесёте эти доски по Его следам, то станете ближе к нему?
Вы думаете, что верите в него, потому что вам тяжело нести этот груз перед толпой?
Мужчина замирает с бревном на плече, не в силах отвести взгляд от Его глаз.
— ОН  просил вас не кресты  носить по улицам,
ОН просил вас носить бремена друг друга, ОН просил вас накормить голодного, утешить плачущего и не судить ближнего своего.
Но это слишком тяжело для вас, правда? Гораздо проще сколотить три доски, попотеть под ними час на глазах у туристов,
а вечером вернуться в свои тёплые отели и продолжать жить так, будто ЕГО никогда не было.
Вы любите ЕГО смерть, потому что она избавляет вас от необходимости жить по ЕГО слову.
Вы верите не в НЕГО. Вы верите в свой ритуал. Вы играете в ЕГО и эта не Голгофа а игра.
Незнакомец слегка качает головой, и на Его губах появляется едва заметная, горькая и сострадательная улыбка:
— Оставьте дерево в покое. Идите домой и попробуйте просто быть людьми. Хотя бы до захода солнца.
Толпа сзади напирает, кто-то толкает верующего в спину:
«Эй, брат, чего встал? Проходи, не задерживай процессию!».
Мужчина судорожно сглатывает, его плечо под бревном внезапно становится лёгким, будто дерево потеряло всякий вес и смысл.
Он оглядывается на арку — но там уже никого нет. Только пыль кружится в солнечном луче, да арабы-торговцы продолжают кричать за спиной.
А крест на его плече теперь кажется не святыней, а просто глупой, пустой деревяшкой.


Мужчина(несший крест), догоняет Путника в пустом, гулком переулке. Он тяжело дышит, его бледное лицо покрыто потом.
— Я знаю, кто Ты, — ,  говорит он, глядя прямо в его бездонные, глаза. — Тебя тогда распяли...
И распнут, не задумываясь, снова, как только подвернётся случай. Ты ничего не добьёшься от людей. Но Ты ведь не отступишь, правда?
Потому что Ты просто не можешь жить по-другому... Но ответь мне, зачем Тебе всё это надо? Зачем снова идти на эту муку, ради нас?

— А кто сказал тебе, что Я иду на Голгофу ?
Вы привыкли Меня видеть на кресте, Вы полюбили Мои страдания, потому что вам удобно иметь Бога,
которого можно бесконечно убивать, а потом просить у него прощения. Две тысячи лет вы распинали Меня в каждом нищем,
Две тысячи лет вы прикрывали Моей кровью свои войны,
Вы думали, что эта привилегия человека — плевать Мне в лицо и таскать крашеные доски по улицам — будет длиться вечно?
—  Я дал вам время.
Достаточно времени, чтобы вы научились быть людьми.
Ты спрашиваешь, зачем Мне это надо? Мне — незачем. Это нужно было вам. Но вы предпочли играть в веру, вместо того чтобы жить верой.

Он разворачивается и уходит. Его шаги больше не звучат. Он не растворяется в тумане — он просто становится частью этой звенящей,
пустоты переулка Иерусалима .
Мужчина остаётся стоять, прижавшись спиной к холодной стене.
А завтра будет новый день, город снова взорвется шумом,
по Виа Долороза будет двигаться очередная процессия, где мужчины будут тащить  деревянные кресты
и Иерусалим снова будет похож на тот праздник который всегда с тобой.