Скажи

На берегу Атлантического океана, рядом с исландским городком Вик в регионе Сюдюрланд стоит небольшая будка наподобие автобусной остановки. Никто не знает, как она появилась, ибо разговоры о ее возведении никогда не велись. Просто одним утром ее обнаружили недалеко от черного песчаного пляжа Рейнисфьяра с вулканическим песком – и далее обсуждали уже только то, что там происходило.

Первым столкнулся со странным свойством будки Гудмундур, бармен из пивоварни «Smidjan Brugghus». После смены, светлой июньской ночью он почувствовал необходимость пойти к воде. День выдался тяжелый, клиенты пили без меры, вспыхивали стычки – пришлось напрячь всё свое самообладание, изыскать все резервы находчивости и дипломатичности, чтобы не допустить потасовку. Под конец один турист пристал с тягучими философскими разговорами – они были такими же черными, как колонны из застывшей лавы, стоящие в океане недалеко от берега. Гудмундур зашел в недавно появившуюся будку, на стене которой – обращенной к океану – была прорезана птица: огромная золотистая ржанка. В её силуэте виднелись тёмные волны. Бармен приблизился к контуру раскинувшихся крыльев, какое-то время рассматривал океан и наконец выдохнул: «Уфф… Если бы я мог высказать этим дебилам всё, что я о них думаю…»

И тут птичий силуэт загудел, будто гнездо с осами. Парень почувствовал, как из него, подобно железякам на магнит, потянулись слова. И вдруг как полетели! Всё, что вспыхивало и клокотало внутри всю долгую смену, понеслось из губ – слова, как полупрозрачные летучие мыши, пролетали через вырезанную птицу и устремлялись к темнеющей воде, исчезая в волнах.
 
Сам бы Гудмундур ни за что не решился бы вслух, в одиночку, как алкоголик без компании, вытряхнуть из себя все эти фразы, а тут это само произошло каким-то необъяснимым образом.

Вторым человеком, кто столкнулся со странным фокусом кабины, была Уннер. В очередной раз разругавшись с мужем, она убежала на берег, потому что от отчаянья ее буквально разрывало изнутри. Храфн не слушал ничего из того, что она пыталась ему сказать – как обычно, торопился наскочить с обвинениями. Проходя мимо кабины, Уннер притормозила, подошла ближе. Невольно залюбовалась, как сквозь вырезанный силуэт ржанки переливались оловом волны в розовых брызгах заходящего солнца.
«Как красиво,» - выдохнулось. И следом к загудевшему контуру крыльев из самой глубины тела сами собой потянулись все те слова, которые она так хотела сказать Храфну. Всё, до последнего звука, вылетело из нее едва видными божьими коровками и унеслось к розовым волнам. Только когда последнее словечко из тех, что так важно было сказать, выпорхнуло из ее губ, внутреннее напряжение резко ослабло и наступила блаженная тишина.

Ни Гундмундур, ни Уннер никому не рассказали о том, что произошло с ними в кабине у пляжа. А вот Ингибьёрг не удержалась и поделилась с подружкой. Уже год Ингибьёрг страдала от неразделенной любви к тренеру из спорткомплекса. Застенчивость измучила ее. Всё их общение исчерпывалось общими фразами в коридоре или его советами в зале. Однако внутри у Ингибьёрг копились и копились невысказанные чувства. Она постоянно вела с ним внутренние диалоги обо всем: о диетическом питании, о самых эффективных упражнениях, о первых листьях, о зацветшей сирени, о цвете скал на рассвете. И, конечно, о нем: какая у него классная тату на шее, какие кубики пресса, какая ямочка на подбородке, как красиво бегут вены по тыльной стороне ладони… Завершая как-то ранним утром пробежку по берегу, она решила подойти к кабине и рассмотреть ее как следует. Ей сразу понравилась вырезанная птица, сквозь которую виднелись волны. «Птица океана,» - задумчиво произнесла Ингибьёрг. И вдруг услышала лёгкое гудение от стен. Отступила на шаг, но процесс уже запустился: сердце словно кто-то слегка сжал, а потом отпустил – и в этот момент в нем будто открылась дверь: все слова, что хотелось ей сказать Ульфюру, как металлические стрекозы, устремились к магниту воды.

Высказавшись, Ингибьёрг ощутила такое облегчение, о каком и мечтать не смела.

Но самое загадочное произошло с Дагюром, местным сантехником. После нелепой смерти девятнадцатилетней дочери, которая возвращалась на своей машине с репетиции хора к празднику и в темноте врезалась в столб, он не находил себе места. Жена окаменела – будто из нее выкачали кровь и заполнили сосуды бетоном. А Дагюр с первой минуты, когда ему сообщили об аварии и смерти Фрейи, заметался, как тигр по вольеру. Боль рвала на части – но не разрывала до забытья. Боль стояла в горле, жгла легкие и, как безумный слепень, носилась по всем клеткам тела. Дагюр выл по ночам в подушку, уходил к океану и плавал туда-сюда, опустив лицо в воду, пока дыхание полностью не заканчивалось. Перехватывал судорожно воздух – и опять сновал под ледяной водой. Однажды, идя после плаванья домой, завернул к будке. Подошел к окну-птице. Предрассветное небо на горизонте начинало светлеть, но в прорези море казалось лишь чуть светлее базальтовых столбов. Опершись руками о кромку крыльев, Дагюр застонал. И тут из него вслух вылетело: «Доченька, милая, ну как же так?! Как такое могло произойти, ты ведь такая ответственная! Мы же так тебя любили, ты наше солнышко единственное… Не верю, не могу поверить, как такое могло произойти. Этого не может быть, ну не может! Где же ты?.. Где ты сейчас, есть ли?..»

И тут среди прозрачных бабочек, вылетавших из его рта в прорезь птицы, заметались золотистые мотыльки, и он услышал тихий, через помехи, голосок: «Папочка, у меня всё хорошо, только я очень далеко. Не плачь, мне хорошо – мы скоро снова будем вместе, только держитесь с мамой друг за друга, не грустите.»

Дагюр задохнулся от шока - голос Фрейи он перепутать ни с кем не мог. Сильно сжал ладонями уши, отпустил. Он слышал легкий шум волн, набегавших на берег, в небе прокричала чайка. Но в голове эхом отдавался нежный тембр его любимой хористки, светловолосой маленькой Фрейи, пробивавшийся сквозь шумы, будто они говорили по старому дисковому телефону.

Придя домой, он рассказал всё жене, пять раз повторив «только поверь мне, я не сошел с ума». И она оживилась, в глазах загорелся огонь. Маргрет оделась и, велев мужу оставаться дома, побежала к будке. Вцепилась руками в крылья ржанки, потом погладила их, потом снова вонзилась пальцами. Слова сами полились из губ, полетели прозрачными пчелами.

И, как Дагюру, услышался ей мелодичный голос дочери, который словно несли в крыльях золотистые мотыльки - через помехи он повторил то же, что говорил отцу: «У меня всё хорошо… Скоро мы снова будем вместе, только держитесь с папой, держитесь, не плачьте. У меня всё хорошо…»

Маргрет выдохнула и долго стояла, боясь пошевелиться. Наконец двинулась к дому и там первым делом крепко обняла мужа.

Так вышло, что её в будке видел сосед-пекарь, вышедший на раннюю прогулку с собакой. С этого дня в загадочное строение полился поток посетителей. Всем хотелось выговориться, излить наболевшее, высвободить слова, которые образуя спресованные породы, тяжестью лежали в глубине тела. К будке ходили днем и ночью, потом образовались очереди. Горожане вставали поодаль, чтобы невольно не подслушать чужие монологи. Но в какой-то момент необъяснимый эффект перестал проявляться. Когда очередь жаждущих стала больше двух десятков человек,  подошедший к вырезанному силуэту птицы Йонас не услышал характерного гудения и не ощутил магнитной тяги слов к выходу. Всё, что отягощало сердце, даже не шевельнулось. Йонас упирался руками в стенки, гладил прорезь, даже проехался щекой по ней - бесполезно. Вышел молча - каким и заходил.

Вслед за ним не удалось выдавить ни слова каждому из очереди. Разочарованные люди разбрелись по домам. В городе гадали, почему перестала работать магическая будка: число людей достигло определённой цифры, сверх которой будка не откликается? Или слова перевалили допустимый предел откровений? А может, океан отказался дальше принимать в себя человеческие излияния? Версии множились, но истина так и осталась непроявленной. Будка с вырезанной в стене золотистой ржанкой и сейчас стоит у чёрного пляжа, но очередей к ней давно нет. Хотя удивительное свойство, возможно, покинуло её не навсегда. Кто знает?..