Котам можно всё. Глава пятьдесят восьмая

ГЛАВА 58. СОН РАЗУМА

Не сразу, но пришло понимание моей главной ошибки. С чего я взяла, что обычная белая мышь сможет справиться со шпионской миссией? Да, бегать по лабиринту, выискивая единственно возможный проход – это самое любимое занятие любой лабораторной мыши. Все ее навыки и умения заточены под это. Но это всего-навсего мышь, от нее не стоит ждать большего. Что за затмение на меня нашло, в самом деле? Я смотрела «Сон разума» широко открытыми глазами и понимала: как была далека от разгадки.

– М-м-да. – Глубокомысленно изрек Сеймур после того, как по экрану побежали финальные титры. – Кто бы мог подумать? Что мышонка наш… того… не в ту сторону разведывать попрется.

Действительно с разведкой получилось не очень хорошо. Это стало предельно ясно на сорок шестой минуте фильма, когда пошел эпизод с подпольной больницей, где игравший принципиального журналиста Залесский оказался в плену у сумасшедших ученых, вздумавших очистить весь мир от человечества, путем создания вируса безумия, чтобы людьми правил инстинкт, а не разум и все вернулись в пещеры. В принципе, дальше этого эпизода можно было не смотреть – сюжет был банальнейший: что-то вроде зомби-апокалипсиса, только не с зомби, а со звероподобными одичавшими людьми, потерявшими вслед за обликом все человеческие качества.

– М-м-да-а. – Вздохнула я, по глупости отсмотрев все два с половиной часа тупого экшена. – Мышонка наш вместо того, чтобы спуститься по вентиляции в подвал, поднялся наверх – в кинозалы. Наверное, его привлек запах попкорна.

– Определенно. – Покивал кот. – А я-то думал, чем это таким вкусненьким тянет? Если бы камера так не тряслась, и в вентиляционной трубе было посветлее, я бы сразу смекнул, что разведчика занесло не в ту степь.

А я-то радовалась, что хоть на одном кусочке записи предельно четкое изображение… Еще и оператор фильма снимал этот эпизод с одного ракурса, без приближений и смены позиции камеры.  Идиотка. Как можно было так лопухнуться. Нашли, называется, опытного шпиона… Сплошная мышиная возня. Бессмысленная и глупая.

Теперь я уже радовалась, что не заявилась со своими жуткими подозрениями в полицию. А если бы мне при всем при этом пришло в голову обвинить во всех смертных грехах Володуха… Меня бы наверняка посчитали безумной кретинкой с параноидальными отклонениями. И это еще в лучшем случае. В худшем же – Дух затаскал бы по судам за клевету. Какое счастье, что Никита оказался достаточно здравомыслящим и осторожным, не стал потакать моим капризам.

С другой стороны, расследование продолжалось. Версию о причастности нашего бывшего преподавателя можно было отмести. Не зря же мне приснилась метла? Но в ужасное уныние вгоняла необходимость проверить также остальных фигурантов «Дела Горского», чьи фотографии висели на доске расследования. У кого из них были более весомые причины желать зла моему однокурснику?

Мотивы декана не стоило принимать всерьез, а вот что касается физрука… Тут можно было покопать. Не в лотке, конечно, где всегда обнаруживалась целая куча «подарочков». Вроде магнитиков с холодильника, пропавших непонятно когда, или монет, то и дело высыпавшихся с моих карманов. Покопать надо было мысленно, просеять все возможные идеи через мелкое сито и выбрать наиболее удачный вариант.

И я вернулась в собственную остывшую постель досыпать последние предутренние часы, намереваясь во что бы то ни стало приснить себе физрука. Если мой спящий разум справился с Володухом, чем хуже Александр Григорьевич? Атлетически сложенный стареющий спортсмен с идеальной осанкой. Если бы не низкий рост, редеющая шевелюра и изрытое оспинами лицо – от женщин не было бы отбоя. И может он не относился бы столь предвзято к Максу Горскому – красавчику, знавшему себе цену?

Я упала на подушку и закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ физкультурника – светлые ломкие волосы с рыжеватым отливом, старательно зачесанные на проплешину на макушке, орлиный взор глубоко-посаженных глаз, нос, больше напоминающий клюв хищной птицы и пухлые чувственные губы, совершенно не сочетающиеся с остальными чертами лица. Может именно поэтому наш физрук практически никогда не выпускал изо рта свисток, веревочка от которого болталась на шее, точно удавка висельника, которому по какой-то причине отсрочили казнь?

Представить во всех деталях учителя физкультуры было несложно. Я даже вообразила на нем его самый лучший спортивный костюм, один в один похожий на форму нашей олимпийской сборной. Представить-то представила, а вот сон почему-то не шел. Может потому что образ получился какой-то излишне статичный, со смазанными деталями, лишенный живости и, к тому же, какой-то плоский, и поэтому не вызывал совершенно никакого  эмоционального отклика?
Я вертелась на подушке и так, и эдак, стараясь выбрать оптимальное для сна положение, пока мой Распуш не пристроился под боком и не затянул свои обычные мурчательные мантры, отгонявшие зло и навевавшие грезы…


– Что ты делаешь? ¬– Спросила я у Сеймура. Его уже не было рядом со мной, зато шорох бумаги раздавался из дедовского кабинета, дверь в который почему-то оказалась распахнутой настежь, и оттуда – из маленького окошка с незадернутыми шторами струился лунный свет, разгоняющий темноту, точно огромной метлой, собранной из кучи тонких лучиков, пробившихся сквозь полупрозрачные кисейные гардины. Тикали часы, вероятно отсчитывая последние оставшиеся до рассвета минуты, и кто-то шибко деятельный топтался в соседней комнате, что-то ронял и шуршал бумагой. – Это ты, Сеймур? – Окликнула я, оторвав голову от подушки. – Что ты там творишь?

Шум ненадолго затих, будто кто-то вслушивался в ночную тишину, а потом зашуршало с прежней интенсивностью и даже громче и быстрей, будто этот кто-то торопился завершить свои неведомые труды, пока его не застали на месте преступления.

 «Да что же это такое происходит? – Конкретно разозлилась я. – Если это роется в бумагах кот, мог бы и откликнуться. Неужели он думает, будто я не услышу столь шумное возюканье в ночной тишине? Что он себе позволяет? Кто разрешил ему копаться в дедовской библиотеке? Придумал тоже, читать при луне».

Я отогнала прочь навязчивую мысль, прилипчивую, точно жвачка, что это вовсе не мой пушистый-распушистый орудует на дедовских книжных полках, а полчища белых мышей, тайно заказанных им и припрятанных в библиотеке, обустраивают норки и грызут ценные фолианты ночною порой, пока все спят и ничего не слышат. Не думаю, что мой кот мог бы позволить себе нечто подобное. Уж скорее он сам листал странички какой-нибудь кошачьей энциклопедии, чтобы наутро поразить меня своими знаниями, блеснув эрудицией и посрамив строящего из себя всезнайку Никиту, неизменно выигрывающего все споры.

Шорох между тем не утихал. Наоборот, становился все интенсивней, будто тому, кто там рылся, было уже плевать на конспирацию. Он просто хотел быстрее покончить со всем этим, а потому пошел вразнос.

Мое терпение тоже лопнуло, я поднялась с постели, и как была – босиком тихонечко прокралась в кабинет, чтобы не спугнуть орудующего там наглеца.

– Сеймур. – Ужаснулась я, узрев открывшуюся моему взору картину. Взобравшийся на спинку кресла кот тянулся своими когтистыми лапками к нашей стене расследования и срывал бумажки и фотографии одну за другой. Одна за другой они плавно опускались на пол, устилая старый линолеум ворохами мятой и рваной бумаги. Не менее жуткое зрелище представляла и сама стена с обрывками еще не сорванных улик и расцарапанными в хлам обоями. – Что ты творишь, Сеймур?

Кот обернулся. Его бессмысленный взгляд поразил до самых глубин моей бессмертной души. Это был взгляд зомби, а не нормального разумного существа, способного мыслить.

– Это все не имеет никакого смысла. – Услышала я его слова. – Это просто инсталляция – произведение искусства. Нет никакого расследования. И меня тоже здесь нет.


Я открыла глаза. За окном светало. Кот – мой настоящий кот, а не жалкая, лишенная души оболочка, – лежал на моей подушке, подсунув свой распушистый хвост прямо мне в лицо. Я отодвинула назойливую метелку в сторону, чтобы не расчихаться, и, сама того не желая, завела по-новой мурчательную машинку. Утробные звуки гармонизировали пространство, прогоняя злых духов и настраивая на позитив. В ногах сразу же замурчал подхвативший мелодию Дик.

Снова сон. Реалистичный до безобразия. Я поймала себя на мысли, что продолжаю злиться на Сеймура, будто он в действительности посрывал когтями фотографии со стены и порвал обои. Глупое чувство. Обижаться на то, чего не было. Может и расследования тоже не было? Абухов налепил бумажки под ковром от нечего делать? Хотел подколоть Горского? Показать, сколько народа точит на него зуб? Может это и правда – безобидный прикол? А мы восприняли его серьезно? Илья – юморист еще тот. Похлеще Темникова. Немного потроллить Горского – вполне в его стиле. И, может статься, Горского никто не похищал. На него слишком сильно давили родители. Мог ли он в открытую пойти против них? Или предпочел бы избежать объяснений? И смыться втихаря, как говорится, по-английски? Он же не хотел поступать в технический ВУЗ. Его больше привлекало творчество. Ольга раскопала, что в школе Макс посещал театральный кружок, но отец настоял на спортивной секции. Может поэтому наш однокурсник воспринимал физрука, что называется, в штыки. Диктаторские замашки Александра Григорьевича конкретно выбешивали Горского. А физкультурника бесил Горский. Потому что не хотел раскрывать до конца свой спортивный потенциал, участвовать в соревнованиях, бороться за честь родного универа. Именно в этом корень конфликта. И только сейчас я это поняла. Когда проснулась.