Дневник Израеллы-Сары. Созревание

Дневник Исраеллы-Сары. Созревание

Мама стояла на мосту между Ивангородом и Нарвой и истошно вопила:

— Пустите меня к моим детям! Я — нидерландская подданная! Я многодетная мать! Меня похитили русские фашисты — этот Барменский, Мучников, Сволочёв, Турнепсин и прочие — и принуждали через шантаж и угрозы на них ишачить! Пустите меня к деткам! Пустите меня к семье!

Папа подошёл к эстонским пограничникам, что-то объяснил им на английском и эстонском языках, показал нидерландские документы мамы — её пропустили, и двое здоровенных пограничников подвели к нам.
— Keep it and be careful! «Ja tajge», — оставили маму, развернулись и ушли на свой пост в будку.Какое-то мгновение она стояла замершая в нескольких шагах от нас, а потом, подобно разъярённой рыси, прыгнула к нам, схватила, стала обнимать и целовать, взахлёб тараторить:
— Мои дорогие! Простите! Как я вас люблю! Как мне плохо без вас! Простите! Простите! Простите!

Мы сели в машину. Мама немного успокоилась. Она выглядела очень растрёпанной и помятой. Если бы мы встретили её где-нибудь на улице, то не узнали бы, прошли мимо.
— Ари, — более спокойно обратилась она к папе. — Я выбросила проклятую Ш.Валентину в окно. Она там, во дворе, валяется… Не знаю, что с ней…
«Как “что с ней”», — подумала я.
— «Если выбросить кого-то с девятого этажа — ясно, что с ним или с ней станет».
Я посмотрела на мамины руки. Размазанные пятна на них были на самом деле не грязью, а засохшей кровью. Платье и чулки были также в обширных размытых пятнах.
— Убила, убила её проклятую. Она всю жизнь поломала. И не только мне, но и вам, и очень-очень многим.
— Успокойся, мамочка, — погладила я её по холодной руке, — ты дома, ты в семье.
— Убила, убила, убила, — шептала мама подобно зомби побелевшими, окровавленными от собственных укусов губами.Неверный свет уличного фонаря упал на её лицо, и мне сделалось жутко: она выглядела настоящим вампиром. Глаза — глубоко запавшие, больше белки почти во все глазницы. Наминающие. Страшно.
— И Турнепсина я тоже убила. И Сволочёва. Отравила их к япона матери. А Барменскому отрезала вонючие, ненужные яйца швейными ножницами. Ха-ха-ха! — залилась она зловещим смехом.
— Он думал, я его буду ублажать! А я ему яйца отрезала. Может, скушает свои сырые яички на завтрак… или на обед — как захочет, — продолжала хохотать мама ужасным голосом, исходившим как будто из подземелья. — Мужская лига!!! Недоженская лига — тьфу, мерзость! — сплюнула мама розовую пену с губ.
— Успокойся, мамочка. Всё хорошо. Всё хорошо.
— Да-да. Больше не буду. Простите. Не буду.Мама размазала слёзы с бурой грязью по лицу дрожащими ладонями и вздохнула:— Всё, больше не буду.А потом обернулась к папе:
— Как я люблю тебя, мой милый! Прости! Прости за всё! Мой родной и самый близкий! Прости!Мама вновь залилась слезами и бросилась на колени перед папой, стала своими длинными смоляными растрёпанными и свалявшимися волосами тереть папины ноги. Мы были в шоке. Она сорвала с него ботинки и целовала стопы папиных ног, омывая их слезами, осыпая поцелуями и окутывая распущенными прядями:
— Я — твоя Мария. Ты — мой Йошуа, ты — мой Иисус. Я люблю тебя. Ты мой единственный и родной. Даже Ш. Валентина говорила, что ты — «иш-элохим», «божий человек». Святой. Мой дорогой. Самый-самый-самый близкий и родной человечек на свете. Мы никогда больше не расстанемся, — запрокинув голову назад, поглядела мама на папу, — никогда-никогда, правда? Правда?!!!
Я проснулась. Я немного вспотела. Вчера мы были в Антверпене на Йом-Кипуре. Это не Бреда. Впечатление — поразительное. В любимой португальской синагоге не было ни одного свободного места — всё кишело людьми. На женской галерее тоже. У мужчин, у грузинских евреев были талиты с вышитыми во всю спину коронами и их именами на иврите. Папа, увидев это, улыбнулся:— Ещё бы добавить номер — были бы как игроки футбольной команды.Зал был ярко освещён, и все так громко кричали и единым хором пели молитвы, что закладывало уши. Я такого никогда не видела и не слышала. Папа тоже. После Неилы, завершения, на улице выставили столы с угощением — очень вкусные кексы с колой. «Биркат коханим» проходил аж три раза, и мои братики Ицхак и Йехезкель выходили с папой на духан, прятались под его талитом. Я тоже осмелилась выйти и подняться по ступенькам, но папа сделал знак, что это неуместно.Сегодня — школа. Пойдём в неё чуть попозже. Папа написал директрисе, что мы возвратились из Антверпена поздно и должны немного выспаться.У меня на лобке появились две волосинки. Я сказала об этом папе. Он грустно улыбнулся и ответил, что и эта задача мамы — рассказывать девочке о созревании, месячных, отделении яйцеклетки и всяких подкладных, и о гигиене — теперь лежит на нём.— Что ж, справимся, — привычно вздохнул он. — Где наша не пропадала? Сильнее только будем. Не волнуйся. Всё расскажем и объясним. Девушкой потихоньку становишься. Серьёзнее становиться надо.02.09.2026

Гаага, Абарбанель