Когда цветёт гибискус

Я не помнил, кому сказал, что уезжаю.
Это выяснилось за завтраком. Я сидел у окна, размешивал сахар в остывшем чае и перебирал в уме людей, которым следовало позвонить. Редактору. Сестре. Хозяйке квартиры — предупредить, чтобы не приходила в субботу за деньгами.
Телефона в кармане не было.
Во втором тоже. Внутренний карман пиджака оказался зашит. Я подёргал нитку. Пиджак был мой, я узнавал потёртый край рукава, но когда успел зашить карман? И зачем?
— Потеряли что-то?
Напротив сидел полный мужчина с большими, аккуратными руками. Он срезал с хлеба корку и складывал её на край тарелки.
— Телефон.
— У меня тоже нет. Наверное, в купе.
Он сказал это так спокойно, что я перестал искать.
За окном шёл лес. Тонкие берёзы, мокрые стволы, грязный снег в канавах. Обычное утро в поезде. Чужая ложка звякнула о стакан. В дальнем конце вагона кто-то кашлянул.
На каждом столе горела жёлтая свеча.
— Электричество экономят? — спросил я.
Мужчина посмотрел на лампы под потолком. Все горели.
— Для красоты, наверное.
У окна стоял гибискус в коричневом горшке. Красные лепестки были тонкими, почти прозрачными возле лампы. У нижнего цветка был надорван лепесток, и узкий красный лоскуток свисал вниз. Рядом стоял сладкий, тяжёлый запах. Я отодвинул горшок к стеклу.
— Гибискус, — сказал мужчина. — У матери такой был.
— И долго он цветёт?
— Сам цветок — день, другой. Потом новый раскрывается. Мать боялась, когда он не вовремя зацветал. Говорила: к покойнику.
Я посмотрел на красные цветы. Их было так много, что почти не видно листьев.
— В вагоне тепло. Вот и цветёт.
— Наверное.
Он протянул руку поверх стола:
— Иван.
2
— Виктор.
Я хотел добавить фамилию. Обычно добавлял: фамилию знали. Но Иван уже вернулся к хлебу.
В вагоне нас было семеро.
***
На второй день я понял, что не могу вспомнить своё купе.
Я знал, где спал ночью: на длинном диванчике у стены. Проснулся с затёкшей шеей и следом от шва на щеке. Но почему я не пошёл к себе?
Я добрался до тамбура. За стеклом двери дрожал тусклый свет, виднелся край чужого чемодана. Ручка не поворачивалась.
— Закрыто, — сказал парень, стоявший у противоположной двери.
— Вижу. Позвать кого-нибудь надо.
— Кого?
Я открыл рот и замолчал. За два дня я не видел ни проводника, ни официанта. Завтрак уже стоял на столах, когда мы просыпались. После обеда я уходил к окну, а вернувшись, находил чистую скатерть. Мне ни разу не пришло в голову посмотреть, кто её меняет.
Парень носил серую толстовку с растянутыми манжетами. Представился Олегом. Сказал, что пишет программы.
— А билет у тебя есть?
Он вытащил из кармана сложенный листок. На нём было напечатано одно слово: «Гибискус».
Я полез в брюки. У меня оказался такой же.
Без даты. Без номера места. Я долго разглядывал бумагу, будто от этого на ней могло появиться что-нибудь ещё.
— Это где вообще?
— Вроде там лечат, — ответил Олег.
— Кто сказал?
Он нахмурился, перевернул билет.
— Не помню.
— А что лечат?
Олег пожал плечами. Я хотел посоветовать ему внимательнее выбирать санатории, но вспомнил, что у меня в кармане лежит точно такой же билет.
3
Вернувшись в вагон, я увидел, что все уже ждут нас за одним столом. Свободных мест было два.
***
Аркадий Королёв оказался тем самым Королёвым. Я узнал его сразу, ещё за первым завтраком, но не подал виду. В газетной среде это маленькое удовольствие: увидеть знаменитость и позволить ей самой объяснить, кто она такая.
Он объяснил к обеду.
Продюсер Евгений Салтыков узнал его раньше меня. Они обменялись рукопожатием, назвали несколько общих знакомых и тут же стали говорить тише.
Дмитрий Куприн слушал их с видом человека, который мог купить обоих. На его запястье болтались дорогие часы. Он то и дело подносил их к уху.
Сергей Гончаров сидел с краю. Короткая стрижка, сломанный нос, широкий шрам на костяшках. Когда поезд качало, он первым хватался за стакан, а свободную руку клал на стол ладонью вниз.
Иван оказался поваром. Он почти не участвовал в разговоре. Понюхал суп, попробовал и отодвинул тарелку.
— Плохой? — спросил я.
— Нормальный.
— Тогда чего?
— Есть не хочется.
Он придвинул к себе горшок, наклонился к цветам и сразу отстранился.
— У матери не пахли. Совсем. А этот…
— Сорт другой, — сказал Куприн.
Иван не стал спорить. Я тоже был за другой сорт. Удобное объяснение: не требует вставать со стула и что-нибудь выяснять.
К вечеру третьего дня я знал их имена, профессии и достаточно слабых мест для хорошего фельетона. Королёв не переносил, когда его перебивали. Куприн проверял карманы всякий раз, как кто-нибудь проходил у него за спиной. Салтыков умел обращаться к человеку так, словно именно ради него и пришёл, а через минуту уже не слушал ответа.
Я делал то, что делал всегда: подбирал слова. «Холёные пальцы», «заученная улыбка», «снисходительный взгляд». Из них получались люди, про которых я уже всё знал. Можно было даже не слушать, чем закончится фраза.
Самому о себе рассказывать не приходилось. Меня это вполне устраивало.
На четвёртый день Королёв спросил:
— Киселёв… А не вы приезжали в «Северный берег»? Из газеты?
4
Ложка выскользнула у меня из пальцев.
Это было название гостиницы.
***
Я вспомнил её сразу. Белые стены, стеклянный переход между корпусами. На рекламной фотографии у входа стояла девушка в красном пальто. Фотограф поймал момент, когда она смеялась, запрокинув голову.
Я видел эту фотографию у себя на экране. Под ней была подпись, которую никак не удавалось вспомнить.
— Я, — ответил я. — Материал ещё не вышел.
— Там проходила моя премьера.
Королёв поправил воротник, хотя тот лежал ровно.
— Вечер памяти мецената. Я читал отрывок из новой пьесы.
Куприн посмотрел на него. Салтыков перестал улыбаться. Иван накрыл ладонью хлебные корки.
— Я владелец, — сказал Куприн.
Сказал с облегчением. Наконец нашлось что-то, чего у него не отняли.
— А я вечер организовывал, — отозвался Салтыков.
Я посмотрел на остальных. Иван опустил глаза. Олег натянул манжеты на пальцы. Сергей стоял у двери, как человек, которому снова поручили никого не впускать.
— Ну надо же, — сказал я. — Как тесен мир.
Никто не ответил.
Ночью я лежал на диванчике, отвернувшись к стене. Запах цветка стоял в горле. За спиной ходил Сергей. Семь шагов до двери, пауза, семь обратно.
Девушку в красном пальто звали Лида. Она сама прислала мне ту фотографию — для знакомства, когда мы ещё только собирались встретиться.
«Только не ставьте снимок рядом с документами. Меня сразу узнают».
Я ответил: «Не учите меня работать».
Она пришла в редакцию под вечер. На плече пальто темнело мокрое пятно, а из сумки торчал пакет с продуктами. Пока я освобождал стул от старых газет, Лида успела вытащить мандарин.
— У вас есть можно? Я с утра на одной жвачке.
— Можно.
5
Она начала чистить мандарин прямо над пакетом. Кусочек кожуры упал на пол; Лида нагнулась за ним, придерживая сумку коленом. Всё у неё разом сползало, рассыпалось, мешало устроиться. Наконец она села и выдохнула.
— Вот. Теперь я человек.
Я протянул ей пустую тарелку. Она разделила мандарин пополам и положила половину передо мной.
— Это вам. Если невкусный, не обижайтесь. Я их на ощупь выбирала, чтобы автобус не упустить.
Мне нужно было дочитать письмо редактора. Я ел дольку и кивал, пока Лида рассказывала, как у них опять закрыли выход и кому она уже об этом говорила. Потом она заметила, что я смотрю в экран, и замолчала.
— Я вас слушаю, — сказал я.
— Тогда почему вы улыбаетесь?
В письме была смешная опечатка. Я повернул монитор, хотел показать, но Лида не посмотрела. Достала папку и положила её между нами, отодвинув тарелку.
Потом вспомнилось другое: гостиничный холл, мокрые следы от обуви на плитке. На стойке регистрации — коричневый горшок со сколом у края. Женщина в гардеробе сказала кому-то: «Надо же, среди зимы весь в цвету».
Я повернулся на диванчике. При свете свечи на горшке у окна белел такой же скол.
Я закрыл глаза.
***
На пятый день лес исчез.
За окном стояли горы, которых не было ни на одной знакомой мне карте. Снег забивал стекло. Сергей попробовал открыть форточку, выругался и ударил по раме кулаком.
— Хватит, — сказал Иван.
— Тебя забыл спросить.
— Стекло разобьёшь.
Поезд дёрнулся.
Я успел схватиться за край стола. Стаканы поехали в одну сторону, Куприн — в другую. Потом был удар, такой сильный, что у меня щёлкнули зубы. Свет погас.
Несколько секунд я ничего не слышал.
Потом кто-то застонал.
Вагон лежал набок, упершись в снежный склон. Стол, за которым мы ели, сорвало с креплений. Под ним был Королёв.
6
Сергей сразу полез к нему. Салтыков стоял у окна и кричал в белую темноту. Олег сидел на полу, прижимая к груди окровавленную ладонь.
— Помогите, — сказал Сергей.
Я смотрел на стол. На лакированную ножку возле лица Королёва. Мне казалось, если я подойду, вагон сдвинется и рухнет дальше.
— Виктор. Сюда.
Иван взялся за другой край. Я присел рядом с ним. Мы подняли стол ровно настолько, чтобы Сергей вытащил писателя.
Нога у Королёва была неестественно вывернута. Он посмотрел на неё и тихо сказал:
— Нет.
Будто ему предлагали роль, на которую он не соглашался.
Мы устроили его на сиденье. Иван разорвал скатерть на полосы. Сергей нашёл две деревянные планки. Они работали молча, иногда коротко спрашивая друг друга: так? держишь?
У меня дрожали руки. Я держал свечу.
Только потом заметил: при ударе не погасла ни одна.
Горшок с гибискусом стоял на прежнем месте. Земля даже не просыпалась.
Тут я вспомнил другой удар. Что-то тяжёлое рухнуло в гостиничном коридоре, и погасла зелёная табличка над дверью. Я лежал на плитке, прижав рот к сгибу локтя. Внизу, говорили, легче дышать. Но внизу тоже не было воздуха.
Чья-то туфля стояла возле моего лица. Я хотел отодвинуться и не смог.
— Дымом пахнет, — сказал Олег.
Сергей поднял голову.
— Здесь нечему гореть.
Я поднёс руку ко рту. Рукав был чистым. Во рту оставался вкус гари.
***
К утру стало холодно.
Двери заклинило. За окнами с одной стороны был снег, с другой — склон, уходивший вниз. Олег сидел под окном и пытался зубами затянуть узел на ладони. Иван присел перед ним.
— Дай сюда. Пальцы посинеют.
— Нормально.
— Дай, говорю.
7
Олег протянул руку. На серой манжете засохла кровь. Пока Иван разматывал повязку, я смотрел на оголённый провод, свисавший из стены. Он покачивался возле самого плеча Олега.
— Отодвинься. Вдруг ток есть.
Тот поднял глаза.
— Здесь уже ничего не работает.
— В гостинице тоже не работало, — сказал Иван. — Ни звонка. Ни сирены.
Олег дёрнул рукой. Иван удержал её.
— Больно?
— Я делал по заданию.
Иван замер, не закончив узел.
— Это ты был?
Олег смотрел на свою ладонь.
— Мне сказали, ложные тревоги. Велели отключить оповещение, пока не разберутся. Временно.
— А ты отключил.
— Я не сам решил.
За окном с тихим шорохом осыпался снег. Иван дождался, пока Олег перестанет тянуть руку, и завязал повязку.
— Меня в тот вечер вызвали вернуть всё обратно, — сказал Олег ему в затылок. — Я сидел в служебной комнате. Увидел дым на камере…
Иван оглянулся.
— Сначала подумал: только бы не ко мне претензии.
Он произнёс это с таким удивлением, будто услышал от кого-то другого.
— Даже тогда, понимаешь? Уже дым. Люди бегут. А я всё сижу, думаю, что скажу начальнику.
Иван хотел что-то ответить, но с дивана позвал Королёв.
***
Мы сняли со столов всё, что можно было съесть, собрали воду в уцелевшие бутылки. Куприн предложил разделить поровну.
— Сейчас? — спросил Иван. — Или на все дни?
— Откуда я знаю, сколько мы здесь пробудем?
— Вот именно.
8
Королёв попросил пить. Куприн открыл бутылку, поднёс к его губам и придержал голову. Половина воды пролилась писателю на рубашку.
— Медленнее, — сказал Иван.
Куприн кивнул. Попробовал ещё раз. Потом остался сидеть возле Королёва, сжимая бутылку между коленями. Дорогие часы сползли к кисти, и он раздражённо снял их.
— Я за другими вернулся, — сказал он. — В гостинице. В сейфе коллекция лежала.
Я не сразу понял, что он говорит о часах. Куприн смотрел на свои пальцы, всё ещё мокрые от воды.
— Все вверх бежали, к выходу. А я вниз. Думал, успею.
Иван пересчитывал хлеб. Отломил от батона кусок, положил на салфетку, зачем-то переложил обратно.
— На ремонт денег не было. А на часы были.
Куприн поднял голову.
— Не начинай.
— Два месяца просили вытяжку поменять. Проводка грелась. Нам всё отвечали: работайте, до конца сезона дотянет.
— Заключение было от подрядчика.
— Ты подписал.
— Я не электрик.
Иван бросил хлеб на скатерть. Куприн вздрогнул, но больше не возражал. Он долго крутил крышку на бутылке, хотя та уже была закрыта.
— Дорого выходило, — сказал он наконец. — Я не хотел платить.
Иван отвернулся. Я подумал, что он сейчас уйдёт, но идти было некуда. Он подобрал хлеб, сдул с него крошки.
— Пашку я тоже не отпустил. С раздачи. Он сказал: дым идёт. Я ответил, что у нас всегда дым идёт, кухня же. Он ещё постоял. Ждал, что передумаю.
Иван провёл ладонью по лицу.
— У него ребёнок родился. Всё фотографии показывал. А я сказал: после смены насмотришься.
Куприн подвинулся, освобождая ему место возле Королёва. Иван сел. Хлеб остался лежать на скатерти.
9
***
К вечеру шестого дня Сергей добрался до заклинившей двери. Мы с ним просунули в щель ножку стула и потянули на себя. Салтыков стоял рядом, светил свечой и повторял, что надо сильнее.
— Возьмись, — сказал Сергей.
— Я свечу держу.
— Поставь.
Салтыков поставил свечу и наклонился к нам. Дверь не поддалась. Я слышал, как он сопит у моего уха, чувствовал его локоть под рёбрами. На секунду стало тесно и жарко, будто никакого снега за стеной не было.
— Ты тогда тоже велел сильнее, — сказал Сергей.
Салтыков отпустил дерево.
— Что?
— В гостинице. Когда к выходу прибежал. Бей, кричал. Сильнее бей.
Я выпрямился. Сергей продолжал давить на дверь, один.
— Оттуда левые люди заходили, — сказал Салтыков. — Я попросил охрану разобраться.
— Закрыть ты попросил.
— Не на ключ.
Сергей бросил ножку стула. Она глухо ударилась о стену.
— На ключ.
Салтыков посмотрел на меня. Я отвёл глаза. Не хотел вмешиваться. Вот и сейчас не хотел, хотя уже вспоминал зелёную табличку, чужую туфлю, воздух, которого не хватало.
— Да, — сказал Салтыков. — Я велел запереть.
Сергей сел прямо под дверью.
— А Лида просила открыть. Я её за руку взял. Сильно. Сказал: не мешай работать.
Он смотрел на свою ладонь, разжимал и снова сгибал пальцы.
— Потом ключ найти не мог. Дым уже, а она всё держится за ручку. Я говорю: отойди. А она не отходит.
— Нашёл? — спросил Олег.
Сергей покачал головой.
Салтыков сполз по стене рядом с ним. Его губы шевелились, но я не слышал слов.
— Мы ведь умерли, — сказал Олег.
10
Никто не попросил его замолчать.
— Там. В гостинице. Все.
Я ждал, что Королёв возразит. Он лежал с закрытыми глазами. Иван накрыл его ноги своей курткой.
Я снова увидел плитку возле лица. Светлую прожилку, похожую на треснувший ноготь. Помнил, как перестал искать воздух. После этого не было ни скорой, ни больницы, ни вокзала.
Был завтрак. Иван напротив. Семь свечей.
— Да, — сказал я.
Я поднял ножку стула. Думал, куда положить, чтобы никто не споткнулся. Такая глупость: все умерли, а я выбираю место для обломка. Положил под сиденье. Сел. И только тогда меня затрясло.
***
На седьмой день Королёв метался, как в жару.
Я трогал его лоб, поправлял мокрую тряпку и не понимал, зачем всё это, если мы уже умерли. Но когда я убирал руку, он просил не уходить. Я оставался.
Он путал нас с кем-то, требовал позвать администратора, просил не начинать без него. Потом вдруг посмотрел прямо на меня.
— Она подошла во время чтения.
Я знал, о ком он говорит.
— Сказала, пахнет дымом. Я решил, очередная дурочка. Им всё время нужно что-то сказать. Именно когда ты работаешь.
Он облизал потрескавшиеся губы.
— Я попросил её выйти. В микрофон. Все засмеялись.
Иван отвернулся.
Я вспомнил смех. Короткий, почти ласковый. Известный человек поставил на место навязчивую девочку.
Я тоже улыбнулся тогда. Стоял у стены с бокалом и улыбнулся.
— Я её даже не выслушал, — сказал Королёв. — Решил, она мне вечер портит.
— Её Лидой звали.
Он посмотрел на меня так, будто я сообщил что-то неожиданное.
— Лида, — повторил он. И отвернулся.
— Ты чего молчишь? — спросил Сергей.
11
Я поднял глаза.
— Все уже сказали. Ты чего?
— Я не знал, что будет пожар.
Произнеся это, я услышал, как звучали мы все. Не знал. Не решал. Мне сказали.
В тот вечер в редакции Лида оставила копии жалоб, фотографии закрытого выхода, переписку с управляющим. Ушла, а на столе ещё долго пахло мандарином. Я убрал тарелку и положил папку к остальным бумагам.
Материал собирала молодая корреспондентка из нашей газеты, моя бывшая стажёрка. Она таскалась по адресам, названивала людям после работы, злилась, когда ей не отвечали, и наутро звонила снова. Я когда-то тоже так делал. Теперь объяснял ей, что с опытом это проходит.
Почему-то у неё не проходило.
Редактор попросил меня проверить фактуру.
Я нашёл к чему придраться. Потребовал ещё один документ, вторую подпись, письменный ответ владельца. Она принесла. Тогда я захотел лично поговорить с Лидой — и после разговора опять нашёл причину подождать. Сказал, что не позволю печатать сырой материал под видом расследования.
Документов хватало. Я это знал.
В пятницу вместо неё поехал на вечер Королёва. Редактору сказал, что сам поговорю с владельцем. Я ведь не отказывался от статьи. Всего лишь хотел разобраться. Осторожность, ответственность — у меня всегда находились приличные слова для того, что я делал.
В гостинице мне выдали приглашение, взяли пальто, предложили бокал. В холле цвёл гибискус.
Лида увидела меня возле зала.
«Ну что, выйдет?»
Я попросил её не сейчас.
— Я остановил статью, — сказал я.
— Почему? — спросил Иван.
Можно было снова рассказать про редакционные правила. Про проверку источников. Я умел объяснять такие вещи спокойно и убедительно.
— Не хотел, чтобы она написала лучше меня.
Иван ждал.
— Девочка из нашей газеты. Я её учил. А потом она стала приносить материалы, которых у меня давно не было.
12
Я вспомнил её лицо, когда в очередной раз вернул папку. Она не спорила. Только спросила, чего именно не хватает. И я велел ей самой подумать.
Как же легко было это сказать. Сидеть за столом, вертеть в руках её работу и великодушно давать ещё одну попытку. Я ведь и сейчас, рассказывая, опять назвал её девочкой. Ей было тридцать. И чем чаще её хвалили, тем охотнее я напоминал, кто её учил.
Сергей встал. Я подумал: сейчас ударит. Даже немного обрадовался — это было бы понятно, привычно. Получить по лицу, вытереть кровь.
Но он лишь переступил через мои ноги и подошёл к Королёву поправить свёрнутую куртку под головой.
Я остался сидеть. Очень хотелось объяснить ещё что-нибудь. Но они и так поняли.
Позже Иван спросил, который сегодня день.
Мы стали считать вместе. Получилось семь.
— Мать на девятый всегда свечу ставила, — сказал он. — За отца. Говорила, душу к Богу ведут.
Куприн поднял голову.
— Значит, ещё два?
— До чего? — спросил я.
Куприн посмотрел на меня и не ответил. Иван поправил свечу. Мы ждали, что он расскажет ещё что-нибудь, но он знал только то, что говорила мать.
Я смотрел на огонёк. Раньше девять дней означали дату, которую сестра напоминала по телефону. Купить свечи, приехать, посидеть за столом. Теперь за тем столом оставалось моё пустое место.
***
На восьмой день снег у верхнего окна осел. За ним показалась каменная стена и чёрный проём.
Тоннель был совсем рядом, выше по склону. Чтобы добраться до него, нужно было выбраться через окно и пройти несколько метров по узкому уступу.
Сергей разбил стекло ножкой стула. Снаружи в вагон ворвался ветер. Мы впервые услышали, как много снега вокруг: он шуршал по металлу, сыпался в щели, тёрся о камни.
Сергей вылез первым. Потом Олег. Мы передали им скатерти, связали их вместе. Для носилок сняли с уцелевшей вешалки две длинные перекладины и натянули между ними куртки.
Королёв был тяжёлый. Пока мы протискивали его в окно, он закричал. Я ослабил хватку, и Иван тут же схватил меня за запястье.
— Держи.
13
— Я делаю ему больно.
— Держи, Витя.
Я держал.
Когда писателя наконец уложили снаружи, Иван всё ещё не отпускал моей руки. Потом разжал пальцы.
Мы выбирались по одному. Куприн отдал мне бутылку, Салтыков — свечу. Сам полез последним, но обернулся за горшком.
— Оставь, — сказал я.
Он посмотрел на цветок.
— Это оттуда.
— Знаю.
Салтыков провёл пальцем по сколу.
— Я сам велел его в холле поставить. Для фотографий. Он ещё до вечера весь раскрылся.
На нижней ветке свисал надорванный лепесток. Тот самый. Я заметил его ещё за первым завтраком. Он не засох, не свернулся по краю. Просто висел, как висел, будто всё это время мы просыпались в одно и то же утро.
Я вспомнил слова Ивана: к покойнику. В первый день было легко объяснить цветение теплом вагона. Теперь я взял горшок, стараясь не сломать ветку. Он оказался тёплым.
До тоннеля мы шли почти час.
***
Внутри не было снега. Под ногами лежал сухой щебень. Мы поставили носилки, сели возле стены. Свеча горела ровно, хотя ветер ещё касался затылка.
Ночь провели у входа. По очереди дремали и прислушивались к дыханию Королёва. Когда снаружи посветлело, я попробовал сосчитать, сколько прошло времени. Вспомнил завтраки, ночи на диванчике, удар, воду в бутылках. Начался девятый день после нашей смерти.
Где-то сейчас сестра, наверное, держала свечу. Прикрывала ладонью огонёк, чтобы не погас. Я вдруг очень ясно увидел её пальцы, покрасневшие от горячего воска.
— Там свет, — сказал Олег.
Далеко впереди действительно белело. Я не мог понять, поворот это или выход.
Королёв открыл глаза.
— Меня оставьте.
Иван подоткнул ему под бок куртку.
— Уже донесли. Поздно.
14
Сергей и Куприн снова взялись за носилки. Я понёс горшок, прижимая его к груди. Из-под воротника колола шею земля, набившаяся туда, пока мы выбирались из вагона.
С каждым шагом становилось теплее. Иван шёл рядом с Королёвым, придерживая его на неровностях. Я смотрел, как Куприн осторожно переставляет ноги, проверяя каждый камень, и вспоминал, с каким недовольством он обходил нас в вагоне. Неужели всего несколько дней назад?
— Как думаешь, — спросил Салтыков, — нас простят?
Никто не ответил сразу.
Я увидел, как Лида придвигает ко мне папку, убрав с дороги тарелку. Я ещё улыбался опечатке в чужом письме, а она ждала, когда я наконец посмотрю на неё.
— Не знаю, — сказал я.
Салтыков кивнул. Больше не спрашивал.
— Мы к Нему? — спросил Куприн.
Иван медленно перекрестился.
Мне захотелось остановить их. Подождите. Я не готов. Я ведь ещё столько всего не успел, даже сестре не позвонил. Как можно вот так — утром чай, чужой вагон, а теперь встать перед Богом?
Я никого не запирал, ничего не поджигал. Всего лишь задержал статью. На неделю. Разве я мог знать?
Мог.
Я представил ту папку у себя на столе. Как задвинул её под газеты, чтобы не мешала. И не сумел придумать ни одного слова, которое изменило бы это движение руки.
Свет оказался не впереди. Он был над нами. Я поднял голову и не увидел свода — только белизну, от которой не хотелось щуриться.
Носилки стали легче. Мы остановились. Королёв приподнялся на локтях, посмотрел на свою ногу, потом на нас.
Где-то внизу ещё хрустнул щебень.
Я прижал горшок к груди. Красный лепесток коснулся подбородка. Всё ещё свежий. Я вдохнул и впервые за эти дни не почувствовал тяжёлого сладкого запаха.
Мне хотелось вернуться к своему столу. Убрать газеты со стула. Выключить монитор.
Ты опять принесёшь мандарины, Лида. Поставишь сумку под ноги, спросишь, можно ли есть. Можно. Рассказывай. Я никуда не тороплюсь.
Я почти услышал, как она устраивается на стуле, как шуршит пакетом. Но рядом хрустнул камень под ногой Ивана. Лиды здесь не было. И того вечера больше не было. Я всё собирался выслушать её потом.
15
Я не знал, как просить прощения, когда исправить уже ничего нельзя.
— Господи, — сказал я.
И замолчал. Дальше были только слова, которыми я привык защищаться.
— Виктор, — позвал Иван. — Давай сменим.
Я передал горшок Салтыкову и подставил ладони под перекладину носилок.