Даня Ротов

Жизнь — это не что иное, как простая последовательность событий. И мы не можем ни изменить, ни предотвратить эти события. Не можем, потому что их не существует.

/Шаня Помазов/

 


Даня Ротов тупо стоял и смотрел на шахматную доску стоящую на лавочке. Играли два пожилых и неопрятных гражданина.

Он следил за фигурами, но сам думал о другом.

Дане остро хотелось секса.

С кем угодно. Где угодно. Быстрого и нечленораздельного.

Такого, чтобы прожгло самое дно яичек! Коснулось чтоб тончайшей и сладчайшей истомы. Чтобы опорожнило до самых истоков! До самых родников бытия! До щекочущего обморока!

Ротов вгляделся в ладью, но это была совсем не ладья, а полнокровная рыжая бестия в сиреневом пеньюаре на голое тело.

И вот эта «ладья» приступила к тому, что называется извлечением медовой помадки, глубоко всасываясь в пылающий скипетр.

Даня даже издал тончайший звук, похожий на сладострастный стон.

Оба гражданина одновременно вскинули головы на молодого человека.

Ротов, почувствовав взгляды, отступил от шахматистов на шаг, и чудесная рыжеволосая красавица мгновенно растворилась в жёлтой листве на асфальте, само воспоминание о ней иссякло в карканье ворон и шуме города.


Был выходной, суббота. Ротов гулял по парку от безысходности.

Ему хотелось бурных действий, но он не знал, с чего начать.

Дома остались старенькая мать и парализованный отец.

Оба бывшие педагоги Ротовы.


«Надо выпить, — пришло Дане. — Надо выпить, чтоб, так сказать, развеять», — почти в голос сказал он.

Не идти же домой в этот кислый ад, пахнущий скорбью и лекарствами.

Чтоб слышать ежеминутное от матери:

— Данюшка, подай. Данюшка, принеси. Данюшка, будь так любезен…

Ротову хотелось всепоглощающего безумия в компании прекрасных дам.

Томящей истомы и сладострастных орошений оных, разных их частей тела, и волос не исключая.


Да что там «прекрасных дам» — в таком состоянии Даня не отказался бы от всяких разных, даже пожилых женщин с напряжёнными руками и волосатыми подмышкам.

Даже от лежачих и слабодвигающихся.

Он был категорически уверен, что божественный цветок у всех примерно одинаков.


Даня Ротов был малообразован, хоть и происходил из интеллигентной семьи.

Он с детства был ленив до безысходности.

Учиться совершенно не желал.

Всё его послешкольное образование в педагогическом (туда был всунут с боем) быстро завершилось.

Он на лекции ни с того ни с сего, перебив преподавателя, заявил, что Сталин — это Ленин, но с яйцами. И что мол он незаслуженно забыт потомками. И что Брежнев — это Николай Второй, но со вставной челюстью.

А потом он плюнул себе в ладонь и, пожав ею руку педагога, вышел из аудитории.


С тех пор Ротов трудился на заводе тракторного электрооборудования на конвейере.

На работу Даня тоже ходил превозмогая себя, но тут, по крайней мере, он получал сто шестьдесят целковых и был счастлив.
И так — много лет.


В поисках чего-то необычайного, выйдя из парка, он набрёл на пивнушку, где показательно возлежал прямо у входа уроненный жизнью посетитель.

Когда Даня подходил к заведению, вышедшие бармен с официантом переносили посетителя подальше в сторонку. Они уложили его на кучу мокрой листвы, собранной дворником на вывоз.

— Чтоб мягче спалось, — сказал бармен, поймав взгляд Ротова.

В пивнушке, находящейся в цокольном этаже дома, царил хаос.

В полумраке одновременно говорили, курили, пили и пели люди с уставшими глазами.

В таких местах сексуальный пыл Ротова поначалу всегда стихал.

Слишком неуютно и безнадёжно казалось всё это пространство. Слишком скудно.

Остро пахло пивными дрожжами.

Даня взял две кружки и, не зная, куда приткнуться, наобум сел на краешек лавки, заполненной пьющими.

На столе стояло много пустых и полупустых кружек, а в центре сложенная пирамидкой дурно пахла обглоданная и расчленённая рыба.

Ротов приступил к питию.

Первую выпил жадно и быстро.

Достал «Приму», закурил.

Соседи по обе стороны, сидящие на лавках вокруг стола, поначалу не обратили на него ни малейшего внимания.

Среди них, зажатая мощными торсами, похихикивала худенькая женщина неопределённого возраста. Она была значительно пьяна и много курила.

После второй кружки Ротов чинно встал, подхватил пустую тару и только хотел направиться за добавкой, как услышал от своих соседей:

— Мужик, возьми нам по кружечке, если бабки есть. А мы тебе девушку вот подарим.

Ротов от неожиданного предложения вздрогнул.

«Девушку подарим», — пронеслось у него в голове.

— За девушку ставлю по две! — торжественно, но фальшиво, при этом неожиданно для самого себя выкрикнул Ротов.

За столом одобрительно зашумели.

— И сыру возьми, мужик. Так полагается. Деваха — высший сорт. Такую без сыра не отдадим.

Пьяные снова зашумели и даже начали аплодировать.

Возбуждённый Данила, поймав за рукав официанта, сунул ему червонец со словами:

— Обслужите, будьте так любезны, вот этих товарищей. По два пива и на закуску сыра.

Официант изобразил на лице необычайное страдание, но, получив ещё пять рублей, кинулся с готовностью очищать стол от пустых бокалов и объедков.

Когда официант принёс пиво и сыр, Ротов призывно встал, чтобы забрать подаренное с собой, но пьяная компания запротестовала, выманив ещё пять рублей с Ротова и назвав эту операцию «прощальной откупной».

Даня наконец высвободил женщину из цепких лап и потащил её на воздух.

Дама, пока они выходили из заведения, два раза звучно отрыгнула, а потом снова нырнула в бар пописать.

Ротов раздражённо дожидался возле дверей туалета, боясь упустить добычу.

Когда они выбрались на улицу, он наконец рассмотрел свою покупку.

Это была довольно миловидная женщина лет тридцати пяти, возможно и больше, с характерными припухлостями лица, свойственными всем дамам, употребляющим алкоголь.

В стареньком облезлом пальтишке, без головного убора. На ногах у неё были явно мужские ботинки, вероятно, снятые с чужой ноги.

Несмотря на все эти визуальные трудности, Ротов был вполне счастлив уловом.

Единственное — немного разочаровала слишком высокая цена.

Двадцать рублей!

Боже-боже!

Ротов, приобняв даму, спросил:

— А как нас зовут?

— Вас? Я не знаю. Меня — Любовь, — ответила женщина хрипловатым голоском.

— О, восхитительно! — произнёс Ротов. — Какое знакомое до боли имя! Будем знакомы. Меня зовут Данил. Можно Даня.

— Ну и?.. — спросила Любовь. — Водочку любишь?

Даня от этого вульгарного вопроса даже несколько опешил, но ответил:

— Предпочитаю «Столичную». Но где будем пить? У вас есть апартаменты поблизости?

— Аппа… Чего? Не поняла.

— Я говорю, хата есть, где бухнуть? — закричал Ротов.


В гастрономе он ещё раз расстроился, потому что, кроме бутылки водки, Любовь затребовала ещё и бутылочку «сухарика».

Вела она себя капризно при продавщице, как будто была знакома с Даней сто лет.

Пока шли, как она сказала, к её подруге, женщина выпила полбутылки сухаря.

Ротов, чтоб, как он думал, не испортить восторг от предстоящего совокупления, отхлебнул только полглотка.


Жилище подруги выглядело ужасно, и это самое мягкое выражение.

Настоящий бомжатник, заполненный бедностью и пустынной, беспросветной скорбью.

Сама хозяйка Настёна, как она представилась, была немолодой женщиной, работающей в местном ЖЭКе дворником.

Она была худа и спита.

Половина окна на кухне была забита куском фанеры.

Обстановка соответствовала статусу.

«Эх, — думал Ротов, — выпью — полегчает».

И действительно, после второй рюмки атмосфера в чумной кухне явно повеселела. Серость уже не казалась такой серой.

Даже пыльный кактус в горшке на подоконнике стал более приятен.

Небо, как говорят, прояснилось.

Обе дамы курили и о чём-то возбуждённо беседовали. Смысл  Даня уловить не мог.

Когда допили водку, Любовь отлучилась в туалет и пропала. Совсем! Исчезла!

Вероятнее всего, она, тихо отворив входную дверь, просто ушла.

Раздосадованный Даня, в коем возбуждение достигло своего апогея, в отчаянии от потери поволок в комнатёнку на кровать Настёну.

Она не сопротивлялась, но, когда кавалер сорвал почти всю её одежду, оказалась на редкость увядшей.

Ротов, навалясь сверху и пытаясь целовать, уткнулся ей в шею, но брезгливо отстранился. Шея пахла каким-то пережаренным луком и затхлостью.

Раздвинув её худые ноги, он как-то чересчур торопливо и небрежно начал расстёгивать у себя молнию на ширинке и очень больно защемил маленького друга.

Вскрикнув, побежал в туалет, но при виде смердящего унитаза, похожего на неандертальскую пещеру, потерял самообладание, и его начало рвать.

Ещё через какое-то время он, совершенно неудовлетворённый и раздосадованный, упал рядом с Настёной и отключился.

Проснулся поздно ночью. Его разбудил начавшийся похмельный синдром и Любовь, которая пришла с двумя пьяными стариками и принесла трёхлитровую банку самогонки.

Пили до утра.

Даня три раза блевал и, упав в ванной, рассек себе голову.

Первую медицинскую помощь оказал один из стариков, обмотав голову Ротова разорванным пододеяльником.

Потом Даня целовался с Любовью в тесной прихожей, отчего они оба упали, потеряв равновесие, сорвав вешалку с какими-то остатками верхней одежды.


В воскресенье ровно в одиннадцать тридцать Даня подошёл к своей квартире и начал яростно звонить в дверь.

Ключи, бумажник, носовой платок и расчёску он потерял неизвестно где.

Открыла перепуганная мать.

— О Господи, Данюшка! Где ты был? Ты весь в крови! Что это за тряпка у тебя на голове?

Отстранив рукою мать, Ротов, шатаясь, прямо в обуви направился в комнату, где лежал отец.

Упав перед ним на колени, он начал горько рыдать и просить прощения. Потом повернулся к стоящей позади матери и принялся целовать её ноги. Повязка спала с головы, обнажив припухший шрам и слипшиеся от засохшей крови волосы.

— Ты из школы уже пришёл, сынок? — спросил отец, не шевеля ни единым мускулом. — Что сегодня получил?

— Два!.. Два! — заорал в отчаянии Даня, плача. — И ещё — единицу! Кол!

Мать тоже плакала.


Ещё через пару часов Ротов, умытый и перебинтованный, сидел на кухне и ел суп. Напротив сидела мать.

Он был растроган от супа и материнских рук. Его глаза заволакивала пелена.


— Данька из школы пришёл? — раздался голос отца.

— Да пришёл-пришёл, — прокричала в ответ мать. — Обедает.

— Что сегодня получил?

Мать не ответила ничего.

Ротов поперхнулся.

Ему было больно.