Колобок - 2

   Баба своё обещание сдержала. На следующее утро, пока Колобок досыхал на подоконнике и размышлял о бренности бытия, она уже колдовала на кухне. И к обеду на свет появилась Плюшечка.
   Она была не просто пышной — она была настоящей монументальностью. Баба, вдохновлённая опытом с Колобком, решила не мелочиться: добавила больше масла, больше сахара, а изюма насыпала столько, что тесто начало подозрительно шевелиться. Плюшечка получилась размером с футбольный мяч, с румяной корочкой и таким ароматом, что дед, до этого мирно дремавший на лавке, проснулся и сказал:
- Ох ты ж…
   Колобок, увидев её, потерял дар речи. Что, учитывая его обычную болтливость, было почти чудом.
- Это… — начал он, но запнулся. — Это кто?
- Это Плюшечка, — гордо сказала баба. — Та самая. За сараем. Ну, вернее, теперь на столе.
   Дед хмыкнул и добавил:
- Я же говорил: инфраструктура — дело серьёзное.
 
   Плюшечка оказалась не просто красивой. Она оказалась с характером. Когда Колобок, собравшись с духом, подкатил к ней на своём кресле (дед таки доделал — с подшипниками, между прочим), она оглядела его с одного бока до другого — он же круглый — и сказала:
— А ты, я смотрю, уже покатился не туда. Вон, весь в трещинах.
Колобок обиделся:
— Это не трещины. Это жизненный опыт.
— Ага, — кивнула Плюшечка. — А вон там, под левым боком, у тебя что? Тоже опыт?
Колобок посмотрел. Там была вмятина от гравитации. Он вздохнул:
— Это… это битва. Я сражался с тропинкой.
— И кто победил?
— Тропинка. Но я вернулся. С достоинством.
Плюшечка задумалась. Потом сказала:
— Ладно. Мне нравятся те, кто возвращается. Даже если побитые.
Это был первый комплимент в жизни Колобка. Он чуть не прослезился. Но вовремя вспомнил, что он из теста и слёзы могут его размочить. Сдержался.

   Они стали жить на столе. Рядом. Баба поставила их так, чтобы «не дай бог не скатились». Дед приделал к столу бортики — «на всякий пожарный» — и по вечерам тихонько подкручивал винтики на креслах, чтобы ход был ровный.
Колобок быстро понял: Плюшечка не просто красавица. Она была хозяйственной. Каждое утро она проверяла, не зачерствел ли Колобок. Если находила сухое место — говорила:
— Опять сохнешь? Я же просила: накрывайся полотенцем.
Колобок ворчал:
— Я не сохну. Я концентрируюсь.
— Ты концентрируешься уже третий день. У тебя бок потрескался.
— Это не трещина. Это морщина мысли.
Плюшечка вздыхала и накрывала его полотенцем. Колобок сопротивлялся, но в глубине души был благодарен. Потому что, если честно, он боялся стать сухарем. А она не давала.
 
    Однажды на стол поставили пряник. Красивый, глазурью расписанный, с надписью «Счастье». Колобок напрягся.
- Это кто? - спросил он у Плюшечки.
- Это пряник. Баба испекла.
- А почему он такой красивый?
- Потому что глазурь.
- А почему у него надпись?
- Потому что баба умеет писать.
Колобок помолчал. Потом сказал:
- А у меня нет надписи.
Плюшечка посмотрела на него. Потом на пряник. Потом снова на Колобка. И сказала:
- Зато у тебя есть характер. И кресло. Пряник вон даже не катится никуда. Скучный.
Колобок приободрился:
- Да? Ты серьёзно?
- Серьёзно. И потом, у него глазурь. А у тебя - жизненный опыт. Это дороже.
Пряник, услышав это, обиделся и через день засох. Плюшечка оказалась права: скучный был пряник. Без истории.

  Однажды Колобок закатился в угол стола и задумался. Плюшечка подкатилась (она тоже научилась — дед сделал ей второе кресло, такое же).
— Ты чего? — спросила она.
— Я думаю, — сказал Колобок. — Вот мы живём. А что дальше? Нас же съедят.
Плюшечка помолчала. Потом сказала:
— Может, и съедят. А может, нет. Баба вон уже неделю на нас смотрит и не ест. Говорит: «Рука не поднимается». Дед говорит: «Пусть живут».
— А если всё-таки съедят?
— Тогда мы хотя бы были. Вместе. И это уже больше, чем у многих.
Колобок посмотрел на неё. На её румяные бока. На изюминки, которые блестели, как маленькие глаза. И сказал:
— Знаешь… Кажется, я тебя люблю.
Плюшечка фыркнула:
— Кажется или любишь?
— Люблю, — твёрдо сказал Колобок. — Хотя ты и не идеальная. У тебя вон изюминка сбоку криво сидит.
— А у тебя вмятина под левым боком.
— Это боевая награда.
— А у меня кривая изюминка — в этом и изюминка. Так и задумано.
Они помолчали. Потом засмеялись. Оба. Круглые, побитые, с трещинами и вмятинами. Но вместе.

  Дед, наблюдавший эту сцену с лавки, сказал бабе:
- Слышь, старая. А ведь они счастливы.
Баба вытерла руки о фартук и кивнула:
- А то. Любовь — она не про глазурь. Она про то, чтобы рядом был тот, кто не даст тебе засохнуть. И кто сам не засохнет рядом с тобой.
Дед хмыкнул:
- И кресло. Не забывай про кресло.
- И кресла, — согласилась баба. — Инфраструктура — дело серьёзное.

 Прошла неделя. Потом две. Потом месяц. Колобок и Плюшечка так и стояли (лежали, сидели — как ни скажешь, всё правильно) на столе, под полотенцем, за бортиками. Баба, верная своей диете, на них даже не смотрела. Дед, который уважал мясо и рыбу, мучное игнорировал принципиально. Так что наши герои оказались в идеальных условиях: никто не ел, никто не трогал, все только любовались.
- Слушай, — сказал однажды Колобок, — а мы, кажется, выжили.
- Похоже на то, — согласилась Плюшечка. — Только я не понимаю: мы теперь кто? Еда, которая не еда? Или уже декор?
Колобок задумался. Он всё ещё был философом, но теперь — с опытом.
- Мы — экспозиция, — сказал он наконец. — Музейные экспонаты. Причём прижизненные. А может даже и театральный реквизит.
- Это как?
- Ну смотри. Нас не съели. Значит, мы уже не просто еда. Мы — история, и эту историю опишут. И нас будут показывать гостям. «А вот это, — скажет баба, — наш Колобок. Он катился, падал, возвращался. А это Плюшечка. Она его от засыхания спасла». И все будут ахать.
Плюшечка хмыкнула:
- А если гости захотят попробовать?
- Не посмеют, — уверенно сказал Колобок. — Мы же с историей. А историю есть — это варварство.

   Прошло ещё немного времени. Колобок и Плюшечка зачерствели. Но не так, как боялся Колобок. Они не рассыпались — они закалились. Покрылись тонкой благородной корочкой, стали плотнее, надёжнее. Трещины затянулись, вмятины сгладились. Они больше не были мягкими и уязвимыми.
— Знаешь, — сказала Плюшечка, — я, кажется, стала сухарем. Но не тем, которого ты боялся.
— А каким?
— Элитным. Как галета. Или как хлебец для сыра. Нас теперь не съедят — нас подадут к чему-нибудь. С уважением.
Колобок посмотрел на неё. Она была права.
— А я, — сказал он, — кажется, перестал бояться. Восемнадцати лет не будет. Но и старого сухаря не будет. Будет хлебная история. 

 Дед как-то зашёл на кухню, посмотрел на них, почесал затылок и сказал бабе:
— Слышь. Эти двое на столе уже месяц. Может, выбросить?
Баба посмотрела на Колобка. На Плюшечку. На их кресла — уже слегка пыльные, но всё ещё на колёсиках.
— Не, — сказала она. — Пусть стоят. Они вон какие крепкие стали. Может, ещё пригодятся.
— Для чего?
— Для внуков. Когда приедут — покажу. «Смотрите, — скажу, — это Колобок. Он от нас ушёл, но вернулся. А это Плюшечка. Красавица с изюминками». И внуки поймут: главное — не убегать. Главное — возвращаться.
Дед постоял, подумал. Потом сказал:
— Ладно. Пусть живут. Только полотенце им поменяй. А то вон, пылью покрылись.


  Так и стоят они на столе. Колобок и Плюшечка. Не еда. Не декор. Реквизит. Легенда. Иногда баба смахивает с них пыль. Иногда дед, проходя мимо, щёлкает по колесу кресла — «чтобы не застоялось». А они смотрят друг на друга. И молчат.
Потому что иногда молчание вдвоём — это и есть счастье. Особенно если ты не сухарь. Особенно если рядом есть тот, кто тоже не сухарь. Просто хлеб с историей.
— Знаешь, — говорит иногда Плюшечка, — а мы ведь так и не попробовали друг друга.
— Это к лучшему, — отвечает Колобок. — Мы бы точно не понравились. Мы же теперь чёрствые. И с характером.
- Зато вместе.
- Зато вместе.
   И они катятся по столу - медленно, с достоинством, на своих креслах. Два круга. Одна история. И бесконечное полотенце, которое баба забывает поменять, но которое всё равно накрывает их от пыли.
А как-то раз, смахивая пыль, баба тихо сказала:
- Хотела просто испечь колобок… А вышло – вон оно что…
И улыбнулась.