Монолог Бабник

Женщина это прибор со смещённым центром тяжести и непредсказуемым алгоритмом мышления. Мужчина, пытающийся освоить этот прибор в массовом количестве, называется бабником. Это не диагноз, это тяжелая механическая работа, в три смены, без выходных и декретных. Внимательно посмотрите на его рабочий день, это же непрерывный технологический процесс. Семь утра, город ещё спит, бабник уже на исходной позиции, он лежит в чужой постели и решает сложнейшую логистическую задачу: как извлечь своё тело из-под чужого одеяла так, чтобы не нарушить покой спящего объекта. Процесс эвакуации, фиксируем детали, сначала правая нога, медленно, по миллиметру, выдвигается наружу, главное не задеть коленкой прикроватную тумбочку, на которой сиротливо стоят духи «Шанель» и стакан с недопитым кефиром. Задел всё, объект откроет левый глаз, и начнется неконтролируемый допрос: «Ты куда, пупсик?», а «пупсик» уже наполовину в коридоре. Девять утра, метро, час пик, бабник стоит у поручня, глаза работают автономно от головного мозга. Левый глаз сканирует блондинку в синем пальто, правый глаз фиксирует брюнетку в чёрной коже. Мозг судорожно высчитывает: Блондинка это три похода в театр и покупка зимней резины, брюнетка это сразу инфаркт, но зато бесплатный кофе на заправке. Он делает шаг, наступает блондинке на сапог, это завязка технологического цикла, на лице выражение глубокого, почти космического раскаяния. Губы шевелятся, голос должен звучать так, будто он только что похоронил любимую бабушку и теперь видит её черты в этой незнакомке. Блондинка тает, поцесс пошел, номер телефона записан на чеке от колбасы. Пять вечера, пик производственной нагрузки, в карманах пиджака синхронно вибрируют три мобильных телефона. В левом кармане законная супруга, требует купить картошку и починить бачок, бачок течнет, жена кипит. В правом кармане Светлана, требует внимания и кольцо с топазом. В нагрудном кармане, прямо у сердца, бьётся в конвульсиях телефон Оленьки, Оленька ничего не требует, она просто плачет, потому что «всё сложно».
Бабник заходит в телефонную будку, или в туалет автосервиса, закрывает дверь на засов. Начинается сеанс одновременной игры на трёх досках. Первый аппарат к уху: «Да, дорогая, бачок куплен, картошку несу, люблю». Второй аппарат к другому уху: «Светик, топаз уже в огранке, мастер старается, без тебя не живу». Третий аппарат прижат плечом к подбородку: «Оля, не плачь, жизнь говно, но мы прорвёмся, я на секретном объекте». Главное не перепутать дырочки в аппаратах, скажешь жене про топаз останешься без бачка и без головы. Скажешь Оленьке про картошку, потеряешь романтический ореол. Это ювелирная работа, ошибся на один миллиметр и ты уже не мачо, ты труп в каракулевом пальто. Восемь вечера, финал, ресторан, бабник сидит за столиком с очередным объектом, он истощён, внутри него выжженная пустыня, в глазах туман. Объект что-то увлеченно рассказывает про свою маму и кота со сложной судьбой. Бабник механически кивает, раз в три минуты он открывает рот и произносит контрольное слово: «Потрясающе», объект доволен, объект думает, что его слушают. А в одиннадцать вечера он возвращается домой, один, в свою пустую, холодную квартиру, на полу лежит коврик на коврике тапочки родные, стоптанные, которые никогда ничего не требуют. Он снимает пиджак, из карманов сыплются записки, чеки, визитки, губная помада, обёртки от конфет. Он смотрит на этот мусор, на лице страшная усталость металла, он подходит к зеркалу, смотрит на своё отражение, отражение тоже устало и хочет спать. Он берёт мобильник, палец по привычке зависает над кнопкой. Кому позвонить? Надиктовать сорок восьмую сказку про любовь? Кому? Он выключает аппарат, ложится на диван, накрывается старым пледом, в комнате тихо, бачок не течёт, картошки нет, топаза нет, Оленька не плачет. Тишина, страшная, монотонная тишина, организм засыпает, чтобы завтра в семь утра снова начать этот безумный, никому не нужный, изнурительный бег по кругу...