Три жизни. Часть 44. Глава 91

Первые тучи.

 Весь этот бесконечный день пришлось провести в мучительных раздумьях, мысленно сопоставляя факты и перебирая различные варианты: как же жить дальше? Одно понималось отчётливо и бескомпромиссно — на Таллинский рынок путь теперь был окончательно и глухо закрыт. Азалия имела там огромный авторитет и прочное влияние, и было прекрасное понимание, что из чистой, слепой мести она мгновенно настроит против меня всех местных торговцев и охрану рынка. Она бы просто купила всех подряд, совершенно не жалея денег на любые подлости.

 Внутри подруги всегда жила та особая, упрямая эстонская черта, которая никогда не прощала чужого превосходства, гордости и независимости. Если Азалия окончательно вычёркивала человека из своей жизни, она стремилась перекрыть ему абсолютно весь кислород, планомерно разрушая любые его связи, опоры и тылы. Она судила людей исключительно по себе и мстила всегда наотмашь, безжалостно.
В какой-то момент, когда первый шок от злой ссоры на пороге немного прошёл, в голове внезапно осенила страшная, трезвая мысль: Азалия просто играла свою очередную, коварную роль. Набатом закрутились в памяти её старые слова, перед глазами явственно всплыла зловещая ухмылка. Всплыл момент, когда она однажды, будто бы невзначай, мимоходом бросила страшную, циничную фразу:

  — Танька, пойдём в «Виру»! Ты красивая, я там буду не товар на рынке продавать, а тебя...

 Тогда, в суете и беготне будней, это не было принято всерьёз, всё списалось на её сумбурный, дикий характер. Но теперь пазл окончательно и страшно сложился. Она мерила весь окружающий мир исключительно рыночными мерками, привыкнув продавать и покупать абсолютно всё вокруг.

  «Боже мой! Таня, сколько же ты терпела... Какое же это проклятое, страшное время!» — думалось внутри, едва удавалось сдерживать подступающие горькие рыдания. А может быть, это был очередной, самый важный и спасительный урок? Жестокий урок о том, что нельзя быть слепо, беззащитно доверчивой, когда вокруг рушатся человеческие судьбы.

 Но как бы ни было тяжело на душе, надо было двигаться дальше. Сжав зубы, пришлось покорно вернуться к привычному труду: шла убирать тот же коммерческий магазин, мыла те же тёмные, холодные подъезды. Тяжёлая работа руками очень помогала заглушить ноющую боль в израненной душе. Крутилась из последних сил, как только могла.

 И знаете, после всех этих тяжёлых, выжигающих душу переживаний внутри вдруг почувствовалось, как зарождается совершенно новый, мощный духовный подъём. Давний страх ушёл, оставив после себя удивительную, звенящую чистоту. Пришло ясное понимание, что больше нет никакого страха ни перед Азалией, ни перед потерей рынка, ни перед всей этой гнетущей житейской неопределённостью.

 В этой новой, суровой реальности мне уже стало абсолютно всё равно — позвонит Аско в назначенный час или нет. Мужчину продолжалось любить всей душой, но вопреки всему внутри приходилось буквально ломать в себе это глубокое чувство, мысленно одёргивая саму себя: «Ну, куда ты, Таня? Все кругом врут, играют в свои игры — учись жить!» Молодость и сама эта жестокая жизнь прямо сейчас наотмашь били меня, учили видеть людей насквозь и раскалённым огнём чеканили в уставшем теле твёрдый внутренний стержень. Наступила трезвая, холодная и спокойная ясность.

 Вдруг пришло острое осознание, что квартира верной, любимой Валюши превратилась по моей вине в самый настоящий домашний переговорный пункт. И хотя Валя по-честному, от всего своего горячего сердца была бесконечно добра ко мне и никогда ни единым словом не упрекнула, всё прекрасно понималось. Было невыносимо неловко стеснять подругу этими бесконечными международными звонками через каждые сорок восемь часов. Сказочная Финляндия со всей своей далёкой телефонной любовью казалась теперь лишь призрачным, несбыточным сном, а суровые таллинские будни требовали полной, приземлённой реальности и титанических, изнуряющих сил, чтобы просто прокормить своих любимых детей.

 Спустя несколько дней удавалось случайно встретить Валюшу в местном магазине.

  — Привет! Таньш, а что ты совсем не заходишь-то к нам? — с привычной доброй укоризной тихонько спросила она при встрече.

 Безумно хотелось во что бы то ни стало скрыть от Вали всё то горькое унижение, которое пришлось пережить за эти дни у наглухо закрытой двери Азалии. Совершенно не хотелось грузить любимую подругу своими новыми бедами, и я попыталась как можно естественнее перевести тему разговора на Аско, напустив на себя максимально беззаботный вид:

  — Да что-то Аско, наверное, сейчас сильно занят... Совсем не звонит в последнее время.

 И тут Валя вдруг как-то очень странно, с глубоким, искренним сожалением опустила глаза и поспешно отвела свой грустный, сопереживающий взгляд в сторону. Сердце у меня в груди мгновенно упало куда-то вниз. Пришло моментальное, отчётливое понимание: он звонил! Звонил на её домашний телефон, но, видимо, за моей спиной произошло что-то из ряда вон выходящее, раз верная подруга, искренне сочувствуя моим бедам, теперь растерянно молчит, опустив глаза, и просто не находит нужных слов, чтобы не ранить меня ещё сильнее.

 Вы не поверите, но в этот самый миг, прямо посреди заполненных магазинных полок, я мысленно, всей своей израненной душой обратилась к высшим силам. Горячая, отчаянная молитва безмолвным криком зазвучала внутри:

  «Господи! Если Аско просто подло использует меня... Если он всего лишь играет в эту безопасную телефонную семью на далёком расстоянии — накажи его! Разберись Сам с этой страшной несправедливостью! Господи, сколько же ещё можно мне страдать?!»

 Это был надрывный крик женщины, которая до смерти устала быть сильной и полностью отдала право вершить высшую справедливость самому Богу.