Про удпурта

Кто ж тебе сказал, что в СССР не было демократии?  У меня точные координаты её дислокации сохранились. Никакая это уже не военная тайна!

 Армия и тюрьма были самыми демократичными институтами покойного Союза: туда брали практически всех. Наша «полусотка» — яркий тому пример. Кого там только не было! Собирали «с миру по нитке», мели по сусекам — и план по призыву всегда был выполнен.

Если бы нашу часть назвали «Дважды Краснознамённой Вавилонской», это было бы полным соответствием реальности. Правда, строили мы не башню до небес, а вполне приземленные вещи: теплицы, заводские цеха, дома и магазины.
Сколько служило в нашем полку представителей наций и народностей? Несть им числа! Узбекское «Кандайсиз?», таджикское «Салом!», казахское «Салем!» сливались в единый гул.
 
Говорили в полку на разных языках, а понимали один. Рабочим языком у нас был тот же самый, что и крестьянским – русским, то есть.
А это что? А-а-а! Это Гия орёт мне: «Бичо, генацвале!»…
То и дело звучало крепкое словцо славян. Рядом с «немецкой автономией», бок о бок, — удмуртская «диаспора».
Но речь сейчас не о тех, кого в части было хотя бы несколько человек. Я расскажу о единственном и неповторимом. Будь моя воля, я бы его в Красную книгу занёс. Первый и последний из наших «могикан».
 
В славном городе Сосновогорске, в Сибирской стороне, в в/ч …050 служил рядовой Александр Николаевич Широбоков, призванный из глухой удмуртской деревни, где и теперь отапливаются дровами, а в школу бегают на лыжах за 15 км. Даже в военной форме, которая сидела на нем нелепо, он оставался типичным крестьянским сыном: среднего роста, кряжистый, с походкой вразвалочку. Его большие мужицкие руки, привыкшие к рычагам трактора ДТ-75, были на два года оторваны от колхозных забот. По характеру Сашка был добрым, доверчивым и простым парнем.
Вся его родня была удмуртами, и быть бы ему удмуртом во веки веков, если бы не армия. В самом призыве нет ничего чудесного, но чудеса случаются — и я тому свидетель. Положа руку на Устав караульной службы, клянусь говорить правду: пьяный прапорщик в военкомате одним каллиграфическим росчерком пера в военном билете превратил Широбокова в единственного представителя этноса «удпуртов». Так в нашей части появился родоначальник новой нации.

Когда рядовой Широбоков осознал свою «реликтовую сущность», на планете Земля ему стало невыносимо одиноко. Его душила обида на жизнь и советскую власть, которая так с ним обошлась. В полном отчаянии он пришел ко мне, комсоргу роты, в надежде на утешение и немедленное исправление «ошибки».
Начал он издалека:
— Вот ты, Вовчик, наш комсорг, почти коммунист, партиец…
— Тебе чего, Саш? — перебил я.
Широбоков будто не слышал. Он продолжал свою заранее заготовленную речь:
— Ответь мне, как почти партиец комсомольцу, прямо и честно: ты кто по национальности? И что у тебя в военном билете прописано?
Вопрос показался мне странным. С моей фамилией Риттер никто никогда не принимал меня ни за русского, ни за таджика. Я ответил честно, как комсомолец комсомольцу:
— Немец я. И по жизни, и в паспорте, и в военном билете.
Сашка кивнул, словно именно этого и ждал.
— Счастливый ты, Вовчик, — вздохнул он. — Национальность у тебя, конечно, неприличная, зато везде правильно вписана. А у меня — беда! Не знаю, как и жить-то дальше…
— Не тяни! Выкладывай начистоту!

Широбоков принялся жаловаться на горькую судьбинушку:
— Ни за что начальство в удпурты записало! Совсем ни за что! Теперь всё в этом мире потеряло смысл. Скажи, как мне обратно в «удмуртское состояние» вернуться?
И тут меня чёрт дернул. Уж больно серьезно Сашка отнесся к этой записи.
— Ты брось дурить! — отрезал я. — Жить ты должен как строитель коммунизма, при любых записях в военнике! Не для того Ленин революцию совершал, чтобы ты из-за слюнявой хандры боеспособность полка подрывал! Империализм не дремлет!
Но Сашка был безутешен.
— Тебе легко говорить… Скажи лучше: Ленин разве для того революцию делал, чтобы людей в «удпуртов» превращать?

Мои попытки успокоить его и убедить, что после очередной переписи его имя попадет на скрижали истории, а фото украсят энциклопедии под заголовком «Первый удпурт мира», провалились. Саша наотрез отказывался слушать и о том, что его будущие «удпуртята» будут стоять на особом учете в ООН.
— Я к тебе с бедой пришел, а ты смеешься! Отвечай серьезно!
Улыбка тут же сползла с моего лица. Я пододвинул ему лист бумаги и ручку:
— Садись. Пиши рапорт на имя командира части и начальника штаба.
— Чего писать-то, однако?
— Все как есть, без утайки. Суть проблемы и обоснование, что ты — чистокровный удмурт.
— А как это?
— Деда с бабушкой своих помнишь?
— Чего ж не помнить? Живы они…
— А их дедушек и бабушек?
Сашка напрягся, даже покраснел от усилий, пытаясь воскресить в памяти столь далеких предков. Наконец выдохнул:
— Про них-то всё знаю, только даты рождения и смерти забыл. На кладбище бы надо…
«Ну, — думаю, — раз такое дело, буду гнуть свою линию до конца».
— Это, конечно, может все изменить. А ну как кто из них тоже «удпурт»?
— Что ты! Что ты! Удмурты мы все!
— Ладно, пиши. Командир с начальником штаба на то и начальство, чтобы во всем разбираться. Давай сюда свою писанину — проверю, и неси в штаб.
— Ну, всё я там ладно написал?
— По сути да, а по форме — нет!
— А чего не так-то?
— Ручка не та!
— А какую надо?
— Рапорт о такой трагедии, как у тебя, положено чёрной писать!
— А-а-а! А я-то, не знамши, синей…
— На, держи чёрную, переписывай, как положено!

Сашка старается выводить буквы, выстраивать их в шеренги с расстоянием в одного линейного. С правого фланга ставит «командира отделения», который на голову выше рядовых. После окончания построения аккуратно складывает лист вчетверо, чтобы поместился в конверте. Подаёт мне.
— Переписывай заново!
— А теперь-то ещё чего? Я-то чёрной, как и положено…
— Не любимой девушке письмо сочиняешь, а рапорт! Документ государственной важности!
У Сашки на лице отпечатались изумление и вина, но строптивость взяла верх.
— Так я их, рапортов, отродясь не составлял… Опять не так! Не буду я снова!
Тут я со всей возможной строгостью в голосе:
— В удпуртах, значит, закоренел?
Сашка стал мямлить:
— Ничего не закоре…
Не дал ему и слова вставить:
— Ему добра желаешь, а он ещё и бухтит под нос, диссидент новоявленный!
Сашка разобиделся не на шутку:
— За что диссидентом ругаешь? Я Родину люблю!... Ладно, давай бумагу!

 Сашка успокоился только тогда, когда вручил рапорт с просьбой вернуть ему исконные удмуртские корни в военном билете. Командование пообещало вопрос рассмотреть.
— Александр Митрофанович, товарищ подполковник, не то что ты — зубы скалить не стал. Одно слово — коммунист! При мне рапорт прочитал.
— Обещал?
— Твердо и однозначно заверил: «Разберемся!» У меня аж от сердца отлегло.
Сашка не знал, что начальник штаба — человек с отличным чувством юмора — в тот момент еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

Вдруг Сашка замялся, начал переминаться с ноги на ногу, глаза забегали. Тяжело вздохнул:
— Чего ещё, Саш?
— Руку дай! Пожать хочу. Крепко, от всей души. По-нашенски, по-солдатски. Спас ты меня, однако…
А справедливость, не сомневайтесь, всё-таки взяла верх: после демобилизации рядовому запаса Широбокову в военкомате выдали новый билет с верной национальностью. Но на чужой роток платка не накинешь и солдатской портянкой рты не позатыкаешь. По Большим Жужаням поползли слухи о том, как Сашка в армии стал «родоначальником» новой народности — удпуртов. Поначалу он сильно обижался, но со временем страсти улеглись. А местный философ столетний дед Визьмо Митрей, что по-русски «мудрый», и вовсе переиначил прозвище на удмуртский лад: мол, «уд» — не, «пурт» — нож, значит, парень он добрый, не злой, не зарежет.

Казалось бы, байке конец? Ан нет! Как говорится, здесь вам не тут.
Снова стройными рядами, чеканя шаг, стали маршировать армейские будни, похожие друг на друга, как сиамские близнецы — такие же одинаковые и неразрывно связанные. И ничто не предвещало ничего незапланированного или неуставного: «Левой, левой, раз, два, три… Левой, левой…»

Но вот опять! Полк не то чтобы перевернулся с ног на голову, но сильно накренился.
Через неделю ко мне подошел рядовой Шамшурин, односельчанин того самого «удпурта» Широбокова. И у меня возникло стойкое дежавю.
— Слушай, Вовчик, ты ж у нас комсорг, почти коммунист… — начал он.
Неужели  пьяный прапорщик из военкомата наградил полк еще одним «удпуртом»?
— Тебе чего, Серёга?
И тут Шамшурина — широкоплечего, жилистого механизатора, казавшегося грубо вытесанным из комля смолистой сосны, — прорвало. Он, обычно невозмутимый, вдруг выпалил:
— Сил моих больше нет никаких молчать! Настрадался уже…
Э-э, нет! Прапорщик был явно творческой личностью. Ай да прапор, ай да молодец!
— Вот и ответь мне, как почти партиец комсомольцу, прямо и честно: тебя как зовут? И какое имя в военном билете прописано? — спросил Шамшурин.
— Владимир! — ответил я.
— Тогда почему я официально в военном билете — Сегей?
Я вздохнул:
— Вот бумага, вот ручка — садись!
— Ручка-то чёрная?
— А то! Пиши рапорт на имя начальника штаба. Поможем и тебе, Сегёжа!