А был ли мальчик?

На днях, или чуть раньше, откупорив первую бутылку белого сухого собственного урожая, мы в дегустационном разговоре с Серегой дошли до старого советского «Острова сокровищ» 1937 года и «Детей капитана Гранта» 1936-го.
Вы же обратили внимание, кто там играл отважных мальчишек?
Джима Хокинса играла Клавдия Пугачёва, для чего в самом сценарии его превратили в девушку Дженни. Роберта Гранта играла Ольга Базанова.
Первая реакция современного человека (меня, в данном случае): «Ого! Первые признаки феминизма? В тридцатые годы? В СССР?»
Но тут пришлось кое-где подумать. И если убрать наш современный зуд искать повсюду скрытую идеологическую повестку, оказывается, что перед нами всего-навсего проявляется торжество художественной условности и сурового прагматизма над не менее суровой действительностью.
Искать здесь какой-то феминистский смысл, естественно, не нужно. Было классическое театральное амплуа «травести» - от итальянского travestire, «переодевать». И была вполне практическая причина: детям-актёрам нельзя было работать по двенадцать часов в день на качающихся палубах, в холодной воде и под софитами. Дети утомляются, капризничают, у них зачем-то меняются голоса. А в тридцатые годы запись звука на плёнку была отдельной технологической драмой. Мальчик-подросток мог начать басить прямо посередине съёмочного периода, и километры дорогой импортной плёнки отправились бы в корзину. А растратчик-режиссёр - еще куда подальше.
Профессиональная миниатюрная актриса с поставленным голосом могла выдерживать физические нагрузки, знала, как держать рисунок роли, и выдавала нужный результат - верная экономия социалистических ресурсов! Ну и заодно ставка на актёрское мастерство.
Похожая условность никого особенно не смущала и в театре. Питера Пэна традиционно играли женщины. Керубино у Моцарта тоже вполне благополучно существует в исполнении женщины, хотя по сюжету это вполне себе юноша.
Потому что зрителю предлагали довольно простую сделку: не требуй буквальной правды - поверь в художественную. Перед тобой не настоящий мальчик. Перед тобой Джим Хокинс. И если актриса заставляет тебя забыть о первом и увидеть второго, задача выполнена.
Причём любопытно, насколько быстро мы сегодня забываем об этой договорённости. Нам кажется совершенно естественным, что кино должно показать нам настоящего мальчика, настоящий корабль, настоящую эпоху, настоящий остров. Мы начинаем рассматривать кадр почти как документ и удивляемся, когда обнаруживаем условность.
Но искусство вообще никогда не обещало нам буквальной достоверности! Оно обещает убедительность. И эмоции.
На сцене перед нами может быть картонная стена, изображающая дворец. В кадре может быть женщина, изображающая мальчика. А море может оказаться куском павильона, водой в бассейне и несколькими удачно поставленными лампами. Или вообще рисунками, как в замечательном «Труффальдино».
И всё это перестаёт иметь значение в тот момент, когда мы начинаем верить происходящему.
Наверное, в этом и состоит одна из самых странных способностей искусства. Оно не обязано давать нам реальность. Ему достаточно на некоторое время убедить нас, что она перед нами.