Да пошли вы все в баню! , или Амазонки

«Пусть будет потерян для нас тот день, в который мы ни разу не кайфовали».

     Почти «Так говорил Заратустра». 

 Есть места, в которые не приезжают.
В них проваливаются — совершенно неожиданно.

Ещё несколько минут назад за спиной оставался океан, Pacific Coast Highway, Малибу — вся эта безупречная калифорнийская картинка с пальмами, кабриолетами и людьми, которые, кажется, даже за кофе выходят так, будто их снимают для рекламы красивой жизни.

А потом дорога начинает петлять, горы подступают ближе, исчезает океан, исчезает город — и через несколько поворотов ты уже не совсем понимаешь, где находишься.

Topanga именно такая.

Немного Тосканы.
Немного богемная деревня семидесятых.
Немного сказка, в которой совершенно неизвестно, кто живёт за следующим поворотом — художник, шаман, голливудская звезда, сбежавшая от Голливуда, или человек, который уже двадцать лет просто не хочет, чтобы его нашли.

Мы ехали отмечать день рождения Ольги.

Маленькой компанией.
Без ресторана.
Без каблуков.
Без официантов и обязательного торта со свечками. Торт, кстати, у нас был, но об этом потом…

В баню.

В каньоне.

И уже одно это сочетание обещало, что обычного дня рождения не получится.

Тем более что лично мой путь к просветлению начался несколько раньше, чем было запланировано.

Лена предупредила меня заранее:

— Смотри внимательно. Там очень легко пропустить поворот.

Разумеется, именно его я и пропустила.

Навигатор тут же сообщил, что теперь до ближайшего места, где можно нормально развернуться, мне предстоит ещё минут пятнадцать путешествовать по каньону.

Мне было ужасно важно приехать вовремя — будто без меня баня не откроется, Ольга не родится, а Topanga вообще отменит сегодняшний день.

И тогда я приняла решение, которое люди обычно принимают ровно за секунду до того, как понимают, что принимать его не следовало.

Я резко пошла на разворот.

И услышала свист тормозов.

Огромный трак возник буквально из ниоткуда.

Он остановился в каких-то сантиметрах от моей машины.

Несколько секунд мы просто стояли посреди дороги: огромный трак, мой G-V и мой ангел-хранитель, который, подозреваю, в тот момент выражался совершенно нецензурно.

У меня тряслись руки. Говорят, в такие моменты перед глазами проносится вся жизнь.

Моя почему-то не пронеслась.

Зато тошнота подступила сразу.

Я всё-таки развернулась, нашла тот самый поворот, добралась до места, выскочила из машины и, увидев девочек, сказала примерно единственное, на что была способна:

— Мне срочно нужно расслабиться.

Как выяснилось, приехала я по адресу.

Потому что за воротами начинался совсем другой мир.

Это место называется Elsewhere.

И название удивительно точное: ты действительно оказываешься где-то ещё.

Его придумал и создал Stefan Ashkenazy — человек из мира Petit Ermitage, того самого богемного отеля в West Hollywood, где роскошь никогда особенно не старалась выглядеть роскошью. Elsewhere стал продолжением той же философии — только город здесь заменили горы, стены раздвинули до горизонта, а главным дизайнером оставили природу.

Именно Лена придумала собрать нас здесь.

Она вообще умеет притягивать к себе людей, которые не очень вписываются в обычную жизнь. Лена сама настолько необычная, что рядом с ней обычные люди, кажется, просто не задерживаются.

Лена — моя американская Соль.

Соль — это персонаж из фильма The Bitch. Не в смысле соли как приправы, хотя, если честно, Лена и в этом качестве была бы незаменима: без неё всё вокруг было бы пресным. Я имею в виду особый тип женщины — свободной, дерзкой, немного опасной, совершенно живой и абсолютно не предназначенной для скучной биографии.

В моей жизни было всего две такие женщины.

Одна из них — моя испанская Соль, подруга детства. Сейчас она живёт в Испании и, подозреваю, совершенно уверена, что почётное звание «Соль моей жизни» принадлежит ей пожизненно.

И, в общем-то, она права.

Просто со временем я поняла: без соли вообще долго не могу. Мне обязательно нужен рядом свой perpetuum mobile — человек, который вытаскивает тебя из привычной жизни и говорит: «Поехали!» раньше, чем ты успеваешь придумать десять причин остаться дома.

Моя испанская Соль осталась в Испании.

А в тот вечер я мчалась к своей американской...


Компания была маленькая.

Но удивительно цельная.

Мы не были похожи друг на друга внешне, у нас были разные жизни, разные страны, разные привычки, разные способы смеяться и защищаться.

И всё это благодаря Лене.

Она решила устроить сюрприз для Ольги.

Мы все участвовали в подготовке. Я накануне закончила картину, которую должна была подарить имениннице. А у моего подарка неожиданно появился соавтор — Настенька, суперталантливая и нереально красивая фотохудожница.

Незадолго до этого Лена прислала мне один из созданных Настей образов Ольги.

Фотосессия была довольно эротической, поэтому Ольгу пришлось срочно переодевать в роскошное платье — прямо на холсте.

Зато эффект получился ошеломляющий.

Я, всё ещё дрожащая от стресса, прижимая к себе картину, побежала им навстречу.

Портрет мы установили прямо у юрты, которая и оказалась той самой баней, где нам предстояло провести следующие несколько часов.
Но прошло буквально несколько минут — и все забыли про картину.

Потому что перед нами открылся сказочный пейзаж.

За юртой журчали ручейки. Вода стекала по камням, собиралась в маленький пруд, разбегалась тонкими серебряными дорожками. Из пруда доносились голоса лягушек — будто сама природа включила саундтрек к детству.

Этот пруд с лягушками, ручейки, камни, зелень, деревянные дорожки — всё выглядело одновременно настоящим и невозможным.

Как будто ты попал не в баню в Topanga, а в место, которое существовало внутри тебя задолго до того, как ты узнал его название.

Именно там нас встретила Зоя.

Есть люди, которые показывают тебе место.

А есть люди, после которых место начинает жить.

Зоя оказалась именно такой.

Она рассказывала нам о бане, о её правилах, о ритуалах, о том, как всё здесь устроено.
Она не проводила экскурсию.

Она посвящала нас в тайну.

И в какой-то момент я вдруг подумала о её имени.

Zoi.
В переводе с греческого — «жизнь».

И редко имя настолько точно совпадает с человеком.

Потому что Зоя действительно умеет жить.
Вернее — умеет чувствовать жизнь.

И, что гораздо реже, умеет передавать это ощущение другим. ;

С каким-то особенным восторгом, но удивительно спокойно, почти убаюкивающе, Зоя рассказывала, куда мы сейчас пойдём, что будем делать и почему здесь всё устроено именно так. Как входить в баню, как дышать, когда остановиться, прислушаться к себе — и просто чувствовать.

И постепенно происходило удивительное.

Ещё совсем недавно у меня дрожали руки после встречи с траком.

А теперь я стояла посреди каньона, слушала женщину по имени Жизнь и понимала:

кажется, расслабление уже началось.

Хотя в баню мы ещё даже не вошли.

Рядом с Зоей была её помощница — милая девушка с тихой, сосредоточенной улыбкой. Вместе они выглядели как две жрицы какого-то очень доброго, очень чувственного культа.

Культа пара.

Культа воды.

Культа женского тела, которому наконец разрешили просто быть.

Правило было простым: в баню все входят обнажёнными. И молча.

И в этом не было ни малейшей неловкости.

Наоборот.

Нагота здесь не разделяла, а уравнивала.

В бане исчезали деньги, статус, возраст, профессия, количество подписчиков, размер дома, марка машины и все остальные нелепые доказательства человеческой значимости.

Оставалось тело.

Живое, красивое, несовершенное, настоящее.

Шесть амазонок. Лена, Жанночка, Ольга, Настя, Ника и я.

Шесть историй.

Шесть разных способов жить жизнь.

И среди нас — моя восемнадцатилетняя дочь.

Я вдруг подумала, какой удивительный женский опыт она получает в этот момент. Не из книг, не из разговоров о том, какой «должна» быть женщина, а просто находясь среди нас. Женщин разного возраста, с разными судьбами, ошибками, потерями, любовями и опытом. Мы делились им совершенно естественно — иногда словами, иногда смехом, иногда просто своим присутствием.

И мне было невероятно красиво видеть её внутри этого круга. Самую юную среди нас. Не отдельно от взрослых женщин, а рядом с ними — принимающую эту невидимую эстафету женского опыта, которую невозможно передать никаким другим способом.

И все мы — в приглушённом свете, в пару, в тишине, в этом мягком золотом пространстве — вдруг выглядели молодыми и прекрасными.

Не потому, что нас кто-то оценивал.

А потому, что здесь никто никого не оценивал.

В этом была какая-то очень глубокая форма феминизма.

Не лозунговая.

Не агрессивная.

А телесная.

Право женщины быть красивой не для того, чтобы понравиться.
Право быть обнажённой без обязанности быть сексуальной.

В бане все равны.

Здесь можно было почувствовать своё тело не как объект, а как часть себя — живую, настоящую, достойную внимания. Можно было смотреть на другую женщину без зависти, сравнения и внутреннего экзамена.


И самое большое богатство здесь — не деньги.

А единение.

Потом начался ритуал.

Нас было восемь.

Мы и две проводницы.

Восемь. И вдруг эта случайная цифра показалась совсем не случайной.

Восьмёрка — знак бесконечности, который просто поставили вертикально. Два круга, два витка, перетекающие один в другой без начала и конца.

Я верю в нумерологию, поэтому сразу решила, что это хороший знак. Хотя, если честно, после того как я едва не погибла из-за пропущенного поворота, я была готова принять за хороший знак даже правильно закрытую дверь.

Мы легли по кругу.

Именинницу уложили в центр.

Ольга лежала, как главная героиня какого-то очень красивого языческого обряда, а мы расположились вокруг неё — ещё пять женских тел, шесть дыханий, шесть историй, соединённых в один круг.

Зоя и её помощница начали парить нас дубовыми вениками.

Сначала я почувствовала запах.

Травы. Дым. Дерево. Что-то смолистое, тёплое, почти церковное. Может быть, ладан. Может быть, какие-то травы, которые я не умею распознавать. Может быть, просто запах огня, воды и нагретых листьев.

Горел небольшой костёр.

Где-то рядом кипела вода.

В воздухе смешивались ароматы травяного чая, влажной земли, дыма и зелени.

Мы дышали носом, медленно, глубоко, а потом выпускали воздух ртом, будто вместе с ним из тела уходило всё лишнее.

Пар опускался на кожу.

Сначала мягко.

Потом плотнее.

Он обволакивал тело, как тёплая ткань.

А веники двигались над нами и касались кожи лёгкими, ритмичными движениями.

Листики скользили по плечам, груди, животу, ногам.

И это было удивительно интимно — но не эротично в привычном смысле.

Скорее, это было ощущение заботы.

Будто кто-то гладит тебя.

Будто кто-то говорит:

«Я вижу тебя. Ты можешь больше никуда не спешить».

В какой-то момент прикосновения веников стали похожи на любовь.

Не на страсть.

Не на желание обладать.

А на любовь как на простое, тёплое присутствие рядом.

На то, что кто-то бережно касается твоего тела и ничего от тебя не требует.

Мы лежали с закрытыми глазами.

Зазвучала музыка.

Она была почти шаманской — глубокая, духовная, немного неземная. В ней было что-то от ритуала, от древнего леса, от голоса, который невозможно понять словами.

По телу пробегала дрожь.

Не холодная.

Внутренняя.

Такая, будто тело вспоминает что-то, что сознание давно забыло.

И вдруг я почувствовала вкус детства.

Есть такое выражение — «вкус детства».

Обычно им называют какой-то запах, блюдо, звук, который возвращает тебя в прошлое.

Но здесь этот вкус был наполнен всеми органами чувств.

Он был в журчании ручейков.

В хоре лягушек.

В запахе дыма и трав.

В тёплом прикосновении листьев.

В музыке.

В пару.

В закрытых глазах.

Я вдруг перестала понимать, где нахожусь.

Сколько мне лет.

Кто я.

Что мне нужно делать после.

Я просто окунулась в детство — в само ощущение мира, когда всё ещё может оказаться волшебным.

Когда ручеёк — это не просто ручеёк.

Когда лягушка за прудом — не случайный звук, а послание.

Когда женщины могут лечь в круг и позволить кому-то заботиться о них.

Потом нас неожиданно облили холодной водой.

После пара холод ощущался почти как удар.

Тело сжалось, дыхание оборвалось, а потом вырвалось наружу.

И вдруг наступила тишина.

Только звуки воды.

Только наши дыхания.

Только эти странные, почти эротические звуки, которые издаёт тело, когда на него льётся холодная вода.

Не эротические потому, что кто-то пытался быть соблазнительным.

А потому, что тело в этот момент совершенно честное.

Оно не умеет притворяться.

Оно реагирует.

Оно живёт.

Мы лежали с закрытыми глазами.

И вдруг где-то совсем рядом раздался тихий, знакомый звон — тот самый звук из детства, которым отзывался «Ванька-встанька», когда его качали из стороны в сторону.

А за юртой журчали ручейки, пели лягушки, шуршали листья, потрескивал огонь.

И всё это вдруг сложилось в одно давно забытое ощущение.

Не воспоминание о детстве.

Его вкус.

Тот самый, когда ты лежишь с закрытыми глазами, ничего ещё не боишься — и весь мир вокруг тебя живой.

Шесть красивых женщин лежали в кругу.

Приглушённый свет делал кожу мягкой.

Пар стирал границы.

Мы были обнажёнными, но не уязвимыми.

Наоборот — в этой наготе было что-то очень сильное.

Мы не прятались.
Мы просто были.

И в этом «просто быть» оказалось столько красоты, что её невозможно было придумать ни одним платьем, ни одной фотографией, ни одной картиной.

Хотя картина всё-таки стояла рядом.

Забытая.

Почти ненужная.

Потому что в этот момент настоящим произведением искусства были мы сами — женщины, которые каким-то чудом оказались в одном кругу.

После церемонии мы спустились в пруд.

Вода была прохладной, но удивительно ласковой. После жара она касалась разгорячённой кожи почти невесомо — обнимала ноги, скользила по плечам, забирала остатки напряжения.

На поверхности дрожали отражения маленьких огней. Они рассыпались золотыми бликами.

Мы плавали, смеялись, хохотали так, как смеются дети, когда совершенно забывают, что за пределами этого мгновения существует какая-то другая жизнь.

Вода плескалась, огоньки мерцали.
А мы были счастливы.

Потому что на несколько часов позабыли обо всём на свете.
И, может быть, именно это и есть одна из самых редких форм счастья — когда тебе больше никуда не нужно, ничего не нужно решать и даже не хочется знать, который час.

Под самый конец церемонии Зоя приготовила ещё один сюрприз — специально для именинницы.

Она принесла чашу с крупной морской солью и свежей малиной.

Мы стали разминать ягоды руками, смешивая их с солью. Белые кристаллы постепенно окрашивались малиновым соком, превращаясь в густой розовый скраб — красивый настолько, что его хотелось то ли нанести на тело, то ли немедленно съесть.

Главная амазонка всё это время оставалась лежать в центре нашего круга.

И тут началось.

Нас было пятеро.

То есть — десять рук.

Под музыку, смех и наши бесконечные комментарии эти десять рук начали одновременно наносить малиновую соль на именинницу — на плечи, руки, спину, ноги, ягодицы, мягко растирая и массируя кожу.

Ольга лежала в центре и, судя по выражению её лица, окончательно перестала сожалеть о том, что родилась.

В какой-то момент вся торжественность церемонии окончательно испарилась.

Мы сами уже были в розовой соли, в малине, в пару, хохотали и напоминали каких-то безумно счастливых амазонок, случайно обнаруживших SPA посреди каньона.

Есть выражение «гастрономический оргазм», когда еда настолько прекрасна, что обычного слова «вкусно» уже недостаточно.

Так вот, у Ольги в тот момент, по-моему, случился скрабический оргазм.

Пять амазонок.
Десять рук.
Малина.
Морская соль.
Музыка.

И абсолютное счастье именинницы в центре всего этого безобразия.

А потом Зоя вручила нам шланг с тёплой водой.

Да, прямо там, в юрте.

И наши амазонки с энтузиазмом принялись смывать с Ольги всё это малиново-соляное великолепие, поливая её тёплой водой и продолжая хохотать.

К этому моменту граница между древним женским ритуалом и очень хорошей вечеринкой окончательно исчезла.

И, пожалуй, именно так всё и должно было закончиться.

Позже, когда мы уже пили травяной чай — точнее, были пьяны от безалкогольного наркотика под названием «нам хорошо вместе», — я подняла «бокал» и сказала тост.

Я сказала, что нас объединяет одно.

Мы все — кайфуши.

Не в смысле людей, которым обязательно нужны вещества, чтобы почувствовать жизнь.

А в смысле женщин, которые умеют распознавать удовольствие.

Которые не стесняются радости.

Которые знают, что наслаждение — это не слабость и не каприз, а один из способов оставаться живой.

Нас объединяет жажда любви.

И ещё больше — желание этой любовью делиться.

Не присваивать.

Не использовать.

Не превращать в соревнование.

А отдавать её друг другу — через прикосновение, смех, заботу, взгляд, музыку, еду, воду, пар и присутствие.

В этом было что-то феминистическое.

Что-то эротическое.

Что-то мистическое.

Потому что женская чувственность, когда она свободна от страха и оценки, становится почти религиозной силой.

Она не разрушает.

Она соединяет.

И, может быть, именно поэтому Лена собрала нас вместе.

Потому что необычные люди узнают друг друга не по биографиям.

Они узнают друг друга по внутреннему свечению.

По способности смеяться в неподходящий момент.

По готовности сорваться в каньон ради бани.

По любви к красивым женщинам, странным идеям, неожиданным подаркам и жизни, которая иногда начинается с того, что ты чуть не врезалась в трак.

И тут наконец появился тот самый торт, который я обещала в самом начале.

Его испекла Олина мама.

И после всей этой мистики — пара, веников, холодной воды, восьмёрок, бесконечности и почти шаманских ритуалов — домашний мамин торт вдруг оказался самым земным и самым трогательным продолжением вечера.

Потому что сколько бы тебе ни исполнилось лет, есть вещи, перед которыми возраст совершенно бессилен.

Например, торт, который испекла тебе мама на день рождения.

В тот день мы приехали праздновать день рождения Ольги.

А оказалось, что праздновали не только её.

Мы праздновали тело.

Дружбу.

Женскую силу.

Право быть странными.

Право быть красивыми.

Право быть обнажёнными и не объяснять почему.

И право однажды просто провалиться в другое место.

Elsewhere.

Где-то ещё.

Где ручейки разговаривают с лягушками, женщины лежат в кругу, пар касается кожи, а жизнь — наконец-то — не требует от тебя ничего, кроме присутствия.

И знаете что?

После всего этого мне хочется сказать только одно:

Да пошли вы все в баню!

Иногда это лучшее, что друзья могут друг другу пожелать.

«Нужно ещё носить в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду».

Фридрих Ницше

В тот вечер звёзд было шесть.
И все — в розовой соли…