Былички старого казака

Сам погибай, а товарища выручай!

Река. Туман. Утро.
Дед Петро с внуком Мишкой выбрались на рыбалку, расселись на мостках и следили за поплавками. Дед сделал их сам из гусиных перьев, а Мишка выкрасил верхушки ярким маминым лаком для ногтей.
Тишина.
– Деда, а ты когда научился рыбу ловить? – спросил внук. Старик начал уже клевать носом, но от вопроса встрепенулся.
– Сам уж не помню. Ещё мой дед Онуфрий меня на заре будил и тащил за собой к матушке-Кубани. Давненько это было…
– Деда, а ты всегда казаком был? – не унимался малыш. Ему хотелось поговорить, чтобы разогнать утреннюю дрёму старика, да и свою заодно.
Дед прикрыл глаза и почти неслышно ответил:
– Ещё мои предки вместе с Захарием Чепегой проходили через кубанские степи, когда искали дом на новых землях. С тех самых пор весь наш род жил строго по казачьим заповедям. Мне их с самого детства вдалбливали.
– Деда, а что это за заповеди? – оживившись, переспросил Мишка.
Незнакомое слово показалось ему странным и каким-то мудрёным. Он принялся тормошить старика. – А как их вдалбливали? А куда? Деда! Расскажи!
Дед крякнул – он всегда так делал перед долгим разговором – и заговорил:
– Есть у казаков первая заповедь – закон, по-другому – сам погибай, а товарища выручай. Я о ней так узнал…
Было мне лет шесть, может семь. Мы с пацанами тогда любили собираться на выгоне. Там у нас был «схрон» – особое место, которое мы обустроили втайне от взрослых.
В один из дней задержались мы с Васькой, другом моим, до темноты. А когда опомнились, домой бежать было уже страшно. Дорогу там найти трудно: кругом ямы да кусты терновника. А ещё в темноте часто можно было нарваться на собак, свободно бродящих по улицам станицы. Но сильнее всего боязно было перед матерью. Она-то уже, наверное, все глаза в темноту проглядела и лозину приготовила.
Вышли мы из «схрона», вглядываясь в темноту, чтобы хоть как–то разглядеть путь. Колючки терновника рвали мою рубаху, кусты чертополоха кусали ноги, а дорога всё не кончалась.
Вдруг Васька ойкнул и сел на землю.
– Что с тобой, Васёк? – спросил я и закрутил головой по сторонам.
– Петро, я ногу подвернул. Не могу идти…
– Обопрись на меня!
Васька навалился мне на плечо всем телом. Прошли мы так несколько шагов, и у меня силы кончились. Что же делать?
– Васёк, ты сиди здесь, а я к мамке побегу! Потом за тобой вернёмся.
Но только я сделал шаг, как из кустов послышалось злобное рычание. Чего боялись, то и случилось – собака! Что на уме у пса – не понятно. А Васька сидит на земле и даже встать не может, куда ему бежать!
Тут я закричал и что было сил рванул в сторону. Я не думал о себе, в голове билась только одна мысль: «Лишь бы не Васёк!» Мой крик отвлёк пса. Он ринулся за мной, а я мчался сломя голову и уводил его всё дальше. Я даже не замечал, что ноги все изранила степная трава, а сердце бешено колотилось в груди. Я никогда так быстро не бегал! Мне казалось, что пёс вот–вот ухватит меня зубами за пятку, и от этого я только прибавлял ходу. Главное – Васька в безопасности.
Мне казалось, что бежал я целую вечность, хотя до дома было метров сто. Наконец впереди замаячили огни – наша хата!
– Мама! Помоги! – крикнул я и перемахнул через низенький плетень.
Из дома выскочили мама с отцом, за ними неспешно вышел дед Онуфрий. Я, задыхаясь и глотая слова, рассказал им, что случилось. Отец тут же побежал в степь за Васькой, мама отправилась к его родителям. А вот дед так и остался стоять на крыльце, ожидая, пока я переведу дух.
– Ты почему Ваську бросил? – строго спросил дед.
– Потому что собака на нас набросилась, а он идти не мог! – ответил я и виновато опустил голову. – Я её за собой увёл…
Дед Онуфрий хитро прищурился:
– А если бы она тебя разорвала? Об этом подумал?
– Да… Но Ваське же было труднее, он бы не убежал! Я не мог поступить по-другому.
Тут дед посветлел лицом, погладил меня по голове своей шершавой рукой и сказал:
– Молодец. Поступил как настоящий казак: сам погибай, а товарища выручай!
На этом закончился рассказ старого казака. Утренний ветерок нежно покачивал поплавки на воде. А Мишка с дедом сидели молча. Мальчику ярко представилась эта ночная погоня и он, задумавшись, тихо сказал:
– Здорово… Расскажешь потом ещё про эти… заповеди?
– Обязательно, внучок, – улыбнулся дед. – Видно, пришло и твоё время казаком становиться.
И они снова стали смотреть на реку. Каждый тихо думал о своём.
Так началось Мишкино знакомство с казачьими заповедями.
;

Держи слово. Слово казака дорого!

Река всё так же лениво несла свои воды. Туман давно рассеялся. На другом берегу уже прорисовывались кусты терновника и старая мельница. Поплавки иногда подрагивали, но настоящей поклёвки всё не было.
– Деда, а ты обещался про другую заповедь рассказать, – напомнил Мишка и переложил удилище из правой руки в левую.
Дед Петро усмехнулся в усы, снял с головы старый брыль и почесал затылок:
– Было дело, обещал. А ты помнишь, что слово казака дорогого стоит?
– Ну… помню, – неуверенно протянул внук. – Только я ведь ещё не казак.
– А это, внучок, не по бумаге и не по возрасту определяется. Казак – тот, кто слово держит. Даже самое маленькое. Даже если потом передумал. Даже если совсем трудно стало.
Дед замолчал и уставился на воду. Но Мишка уже знал: сейчас будет история. Он подтянул колени к подбородку и приготовился слушать.
– Было мне тогда лет восемь, – начал дед Петро. – Как раз после того случая с собакой. Дед мой (твой прапрадед, Царствие ему небесное) тогда и сказал мне: «Запомни: сам погибай, а товарища выручай – это первое. А второе – слово держи. Казак без слова – не казак, а пыль придорожная».
Я тогда только кивнул, а по-настоящему всё понял лишь через месяц.
У казаков детей смалу приучали к труду. Дед научил меня молоток держать да косой махать. Отец показал, как за лошадью ухаживать и в упряжь её ставить. А бабушка с матерью учили по хозяйству помогать.
В тот день взрослые собрались на огород – картошку копать. Меня же оставили дома за двором приглядывать. У нас как раз утята вылупились. Сидели они в загородке под яблоней. А день выдался палящий – в августе ведь на Кубани жара стоит немилосердная! Вода у птенцов высыхала за час. Уходя, дед строго наказал: «Каждый час проверяй поилки и доливай свежей воды. Дай слово, что углядишь!» Я и ляпнул: «Честное казачье!»
Только взрослые скрылись за воротами, как я рванул к пацанам на выгон – там как раз в мяч гоняли. Думаю, «Поиграю немножко, прибегу, воды налью – и назад!»
А в игре такой азарт захватил, что я про всё на свете забыл. Очнулся только тогда, когда церковный благовест стал бить к вечерне. Меня будто током ударило! Рванул домой пулей.
Прибегаю – а родители уже вернулись. Возле загородки сидит бабушка и тихо плачет. Я заглянул через прутья, а там несколько утят лежат бездыханные... Не выдержали они полуденного зноя без воды.
Как мне от родителей досталось – рассказывать не стану. Но больно было не от их наказания. А от того, что дед подошёл, посмотрел на меня с такой тоской и тихо сказал: «Ты же слово дал... Эх ты, пыль придорожная».
Дед Петро замолчал и посмотрел на внука.
– Запомнил я это на всю жизнь: держи слово. Слово казака дорого.
Мишка насупился, обдумывая услышанное, а потом решительно выдал:
– Я сдержу! Ты же мне сам сказал дать слово удочки не бросать, пока рассказ не закончишь. Вот я и сидел!
Петро расхохотался и хлопнул внука по плечу своей тяжёлой ладонью:
– Растёт казак!
И в этот самый миг алый поплавок на средней удочке резко ушёл под воду. Мишка вскрикнул и обеими руками вцепился в удилище.
А разговор о казачьих заповедях они продолжили уже вечером у костра – когда в котелке весело закипала уха, а над рекой снова сгущался туман.
;

Честь и доброе имя казака дороже жизни!

Хорошо летом спать на сеновале! Когда в хате днём и ночью стоит духота, выспаться помогает ночная прохлада сенника. Там всё залито сухим ароматным запахом: полынь, овсюг, тысячелистник и многие другие кубанские травы. Лёгкий сквозняк, проходящий сквозь деревянные стены, навевает не только сон, но и желание послушать добрую историю.
В такой вечер Мишка с дедом Петром захватили с собой покрывало с простынёй и полезли на душистую травяную перину.
Устроившись поудобнее, Мишка подёргал деда за шершавый мизинец и прошептал:
– Деда, ты обещал рассказать про казачьи заповеди. Расскажи, пожалуйста!
Дед по привычке крякнул, поправил свои всё ещё залихватские усы, пригладил седую бороду и начал рассказ.
– Было это давно, я тогда ещё совсем несмышлёным мальцом рос. На праздник Святой Троицы дед подозвал меня, поставил перед собой по стойке «смирно» и достал из-за пазухи настоящую папаху! На солнце поблёскивала кокарда, а баранья шерсть лежала волосок к волоску. Не папаха – мечта! Дед надел её мне на голову и строго сказал: «Носи, внучок! Да береги честь смолоду, как и эту папаху!»
Гордость во мне так и взыграла! Грудь колесом, нос кверху – настоящий казак! Забыл я про всякую осторожность и рванул в хату к бабушке: не терпелось похвастаться обновкой. Да второпях так дернул дверь в сени, что она с размаху хлопнула о лавку у стены. А на лавке той стояла макитра с отстоянными сливками...
Целую неделю бабушка собирала вершки с молока, чтобы к празднику сбить масло. И вот этот тяжелый глиняный горшок полетел на пол! Сливки растеклись густой белой лужей. Прощай, праздничное масло! Прощайте и мои встречи с друзьями на «схроне»!
Вместо радости от подарка деда я почувствовал ледяной страх. Представил, как достанется сначала от бабушки, потом от матери, а там и от деда…
Испугался я не на шутку. А потом подумал – никто ведь не видел, как я разбил макитру… Скажу, что кот прыгнул да смахнул!
Весь день на сердце у меня будто камень лежал. Не хотелось идти к пацанам на улицу, кусок в горло не лез, даже папахой хвастаться расхотелось… В ушах всё звучали слова деда. Совру – наказания избегу, это точно. Но какой же я тогда казак? Трус обыкновенный.
Вечером бабушка жаловалась матери на загадочное происшествие и строила догадки, а я сидел на лавке, опустив голову. Щёки пылали так, что, казалось, сгорят от стыда! Я не выдержал. Встал и честно сказал: «Это я макитру... Простите меня».
Из соседней комнаты вышел дед. Он вдруг крепко обнял меня за плечи и громко сказал на всю хату:
– Макитру можно и новую справить. А вот если бы ты соврал – ты бы честь свою разбил. Её потом ничем не склеишь. Молодец, что выбрал правду! Теперь я вижу: ты настоящий казак. А честь и доброе имя казака дороже жизни.
Дед Петро закончил историю. Мишка прижался к его теплому боку, словно прячась под крыло, и тихо спросил:
– Деда… а ты мне веришь, что я никогда-никогда врать не буду?
– Конечно верю, – улыбнулся дед Петро и погладил внука по голове. – Ты же внук казака. Да и сам уже казак, я смотрю!
;

Все казаки равны в правах.

Хорошо летним вечером на улице! Солнце уже садилось, в траве стрекотали цикады, а вдали мирно пасся табун станичных лошадей. Дед Петро и Мишка сидели на широкой лавке у забора. Мишка кидал камешки в деревянную чурку, а дед наблюдал и усмехался в усы.
Мишка бросил очередной камешек и спросил:
 – Деда, а правда, что у казаков все равны? Вон у дяди Коли и машина новая, и дом в два этажа… Неужели он с тобой на равных?
Дед погладил внука по макушке:
– Одежда износится, машина заржавеет. А сердце казака меряют не по кошельку. На казачьем круге и атамана, и простого казака судят одинаково. Заповедь такая есть: все казаки равны в своих правах.
– Дед, а расскажи, как у вас в детстве было? – стал упрашивать Мишка.
Дед поправил усы, пригладил седую бороду и заговорил:
– Слушай, как дело было…
Было нас в компании человек десять, все с одной улицы. Эх, сколько всего интересного мы придумывали! То речку переплыть, то на шалаши разжиться, то в атамана Платова играть…
И был у нас заводила – Сашка. Всегда сам себя заводилой назначал, потому что был старше на целый год и, разумеется, сильнее. А самым тихим среди нас рос Васька – тот самый, про которого я тебе рассказывал. Силёнок у него кот наплакал, зато читатель был отчаянный! Энциклопедии глотал одну за другой. Всё, о чём мы понятия не имели, выпытывали у Васьки – больше-то негде было.
И вот однажды зимой пошли мы на Кубань. Мороз ночью ударил знатный, мы и рады стараться – скорей на лёд! А проверить его толком не догадались. Сашка рванул первым, а мы за ним – как телята за мамкой.
Выскочили на реку, и тут Сашка резко остановился. Засомневался, видать. Сделал вид, будто сапог поправляет, а сам назад попятился. Мы же, несмышлёныши, так с разбегу и высыпали на лёд! Смех, крики! Не услышали, как под ногами затрещало… А когда треск оглушил – поздно было. Провалился в ледяную воду Колька, который забежал дальше всех. Нас от страха как ветром сдуло на берег!
А Колька орёт, руками за кромку цепляется, а лёд под ним всё крошится, полынья разрастается.
Мы все на Сашку оглянулись: думали, наш «атаман» сейчас скажет, что делать. Смотрим – а его и след простыл!
И тут Васька – видать, вспомнил какую-то свою книжку – сорвал с шеи длинный шарф и плюхнулся на живот. Подполз к полынье и бросил Кольке конец шарфа. Мы стояли ни живы, ни мертвы, а потом кинулись, вцепились Ваське в сапоги и дружно, изо всех сил потянули назад! Вытащили-таки Кольку на лёд, а потом и на берег выволокли. Только тогда и выдохнули все с облегчением.
Как мы бежали по домам, как нам потом досталось от родителей – разговор отдельный. Но с того дня Сашку в компанию больше не брали. А вот Ваську зауважали все без исключения. Родители Кольки ему потом ещё целую коробку конфет подарили!
Закончил дед рассказ. Где-то тихо заржал конь, а в траве всё так же стрекотали кузнечики.
Мишка задумался, а потом тихо спросил:
– Значит, главный не тот, кто сильнее всех?
– Нет, внучок, – твёрдо ответил дед Петро. – Сила – дело такое: сегодня есть, завтра нет. А казак не кулаками меряется, а поступками. Равенство – это когда каждый может себя проявить. Неважно, сколько тебе лет и что на тебе надето. Важно одно: смелый ты или трус? Честно ты поступил или обманул? Готов подставить другу плечо? Вот тебе и равенство.
Мишка прижался к дедову боку и прошептал:
– Я буду судить людей по сердцу, а не по силе. Честное казачье!
– Верю, – улыбнулся дед и обнял внука. – Ты же внук казака. Да и сам уже казаком становишься, я смотрю!
;

По тебе судят обо всём казачестве!

На рассвете за околицей станицы пахнет сеном и скошенной стернёй. Не слышно в полях «степовых» песен, которые раздаются, когда косари ворошат сено. Август.
На пасеке Мишка с дедом Петром разливают свежий мёд. Скоро Медовый Спас, и станичники понесут янтарную сладость в храм на освящение. Пока же полная тарелка ароматного мёда стоит у Мишки на коленях, разнося свой густой дух на всю округу.
Мишка опустил палец в золотистую жидкость и с причмокиванием облизал:
– Деда, а наша пасека самая лучшая!
– Это почему же? – недоуменно спросил дед.
– Да потому что мёд у нас сла-адкий! – протянул внук. – А вот у твоего знакомого, у которого мы в прошлом году пробовали, мёд горчит! Плохая у него пасека.
Дед Петро от неожиданности даже ручку медогонки перестал крутить. Задумался на мгновение, вспоминая прошлогодний визит к односельчанину, погладил усы и проговорил:
– Это, внучок, не пасека плохая. Просто пчёлы на краю поля пади (клейкая жидкость, выделяемая насекомыми, живущими на листьях растений) да горчака зацепили, принесли нектар в улей, и мёд получился с горчинкой. Ты капли попробовал – и всю пасеку плохой обозвал! Другие тоже попробуют и скажут: «Дрянь мёд у этого хозяина!» А виноваты-то лишь несколько невнимательных пчёл! Так и у нас, у казаков: по тебе судят обо всём казачестве и народе твоём.
– Это что, новая казачья заповедь? – спросил Мишка.
– Для тебя новая, а для настоящего казака – старая и очень важная.
– Дедушка, расскажи, как ты про неё узнал? – с надеждой попросил внук.
Дед по обыкновению крякнул, прокашлялся и начал свой рассказ.
– Когда я учился в школе, у нас проходил конкурс на лучший класс. Два года подряд наш класс победителями оказывался. Мы и в спорте были первыми, и на концертах, и в дисциплине! Наша классная руководительница, Наталья Ивановна, нам даже замечаний не делала. Очень уж всем хотелось победить и поехать на большую экскурсию! Такая для нас была награда.
В самом конце года в финал вышли два класса – мы и шестиклассники. Чтобы определить победителя, устроили соревнование: мы должны были отправиться в пеший поход через гречишное поле и заливной луг на хутор Весёлый. Там жил первый директор нашей школы, Иван Иванович – ветеран войны. Нужно было дойти до его дома и прибить на ворота красную звезду – как в книжке про Тимура и его команду. Кто первый прибьёт – тот и победитель!
Наша учительница в нас так верила, что повела нас одна, без других взрослых. До этого мы в такие долгие походы не ходили.
Сначала мы весело шли по гречишному полю, шутили и подбадривали друг друга. Но путь был неблизкий. С тяжелыми рюкзаками на плечах мы здорово устали. Когда вышли к заливному лугу, обрадовались: соперников на горизонте не видать! Заторопились разбить лагерь.
И тут произошло непредвиденное. Наш одноклассник Серёга сел на землю и разревелся: испугался ночевать в палатке. Никакие уговоры его не успокаивали.
Что делать? Бросить товарища одного мы не могли. Пришлось снова поднять рюкзаки и поплестись назад в станицу.
В конкурсе победили шестиклассники. А верховодил у них тот самый Сашка – помнишь, я тебе про случай на льду рассказывал? Сашка про Серёгин испуг пронюхал и стал наш класс при всех «сопляками» да «маменькиными сыночками» обзывать. А мы в ответ весь их класс возненавидели! Думали: раз у них заводила такой хвастун и задавака, значит, и все они там дрянь-ребята…
Дед Петро замолчал. Он тяжело вздохнул, взял с края скамьи чистую тряпицу и медленно, с чувством, обтёр испачканные мёдом пальцы. Мишка легонько подтолкнул его локтем, сгорая от любопытства:
– И что дальше, деда? Вы с ними дрались?
– Да какая там драка, – качнул головой дед и вздохнул ещё раз, потрепав Мишку по волосам. – Уж с годами, внучок, я понял, как мы тогда глупо ошибались. Серёга один сплоховал, а «слабаками» обозвали весь наш класс. А мы, дурачки, из-за одного Сашки обо всём шестом классе плохо думали. По одному человеку – хорошему или плохому – нельзя о всех судить. Но люди устроены так: оступишься ты – а скажут про всех. 
Дед Петро закончил рассказ и снова взялся за медогонку.
Мишка задумчиво посмотрел на тарелку с мёдом, которая всё так же стояла у него на коленях.
– Я понял, дедушка... По одной пчеле не надо судить обо всей пасеке. А твою историю и казачью заповедь я буду помнить всегда. Ты мне веришь?
– Конечно, верю. Хороший из тебя казак выйдет! – улыбнулся дед Петро и продолжил крутить ручку медогонки.
;

Служи преданно своему народу, а не вождям.

После трудового дня дед Петро с Мишкой сидели у забора и лузгали семечки. Подсолнухи в огороде уже давно срезали, а семена ещё не совсем просохли - были мягкими и сладковатыми. Но Мишке, прикорнувшему к дедову боку, они казались самым вкусным, что он до этого пробовал.
Шелуха сыпалась на пожелтевшую траву, и муравьи тут же утаскивали её в свой муравейник у плетня. Из-за угла показалась кошка Мурка. Она кралась куда-то в тени, прижимаясь брюхом к земле. Мишка проследил за её взглядом и ахнул: в пожухлой траве неуклюже волочила крыло маленькая птичка-славка.
- Дедушка, смотри, птичка ранена! - шепнул Мишка, готовый сорваться с места. - Мурка же её сцапает!
- Не ранена она, - тихо оставил его дед, положив ладонь внуку на плечо.
- Это мама-славка. Видишь, вон в кустах гнездо? Птица притворяется больной, кошку на себя отвлекает, от птенцов уводит. Своей жизнью рискует, только бы их спасти.
Мишка всё-таки не выдержал, топнул ногой: «Мурка, брысь!» Кошка от неожиданности подпрыгнула и умчалась куда-то за заборчик, а птица тут же поднялась в воздух.
Мишка уселся обратно на лавку, вытирая вспотевший лоб:
- Деда... А ей же страшно было. Зачем она так?
- Затем, что служить надо тем, кто в тебе нуждается, а не собственной шкуре или похвале, - ответил дед Петро. - У казаков и заповедь про это есть: служи преданно своему народу, а не вождям. Не ради наград и угодничества перед начальством казак живёт, а ради простых людей.
- А у тебя так было? - с надеждой спросил Мишка, а про себя отметил забавное слово «угодничество».
Дед по своему обыкновению крякнул, почесал затылок и заговорил:
- Помнишь, я тебе рассказывал, как наш класс в походе проиграл шестиклассникам? Ох и натерпелись мы тогда от них подколок! А тут наконец подвернулся случай отыграться: в станицу приезжал важный начальник - сам председатель района.
Наша староста, Катька, про это за день узнала и решила во что бы то ни стало перед председателем выслужиться – нос шестому классу утереть. Сочинила длиннющую приветственную речь о достижениях отряда, выпросила в сельсовете знамя и объявила: «Завтра все одеваемся в парадную форму, строимся и маршируем на площадь! Председатель лучший класс на трибуну вызовет, а мы ему - знамя, рапорт и торжественную клятву!»
Меня Катька в самую первую шеренгу поставила, по центру, знаменосцем. Я-то парень рослый да аккуратный был, в отглаженной форме - для парадного вида перед начальством самое то!
И вот тот самый день стоим мы у школы, а Катька вокруг бегает, галстуки нам поправляет, прогоняет с другими речь - ну вылитый начальник в юбке.
Двинулись мы по улице чеканным шагом, я со знаменем в руках, Катька рядом с листочками, всё слова повторяет. Вот уж до площади уже рукой подать. Все подобрались по струнке, приготовились.
И тут я краем уха заслышал стон. Повернулся, в одну сторону посмотрел, в другую – и увидел, как старуха – мы всей станицей звали её просто баба Марфа, упала возле крыльца, задрожала мелко, никак подняться не могла.
Я тут же замер:
– Катя, стой! Там бабе Марфе плохо!
Только я собирался шаг сделать, как Катька мне в руку вцепилась, а одноклассники в спину толкать принялись:
- Петро, возвращайся в строй! Кому я знамя доверила?! Нас председатель на трибуне ждёт! Если задержимся - награды не получим! Давай, ты у нас в первой шеренге!
А я посмотрел на её накрахмаленный бант, на то, как она перед чужаком выслужиться хочет, да и плюнул. Перемахнул через плетень и побежал к бабушке. Напоил водой, соседей докричался, фельдшера вызвал. Оказалось, у неё сердце прихватило - ещё немного, и не спасли бы.
Наш класс ту грамоту всё равно получил, Катька сама знамя вынесла. Потом полгода на меня дулась, что я ей «весь триумф испортил» и сбежал.
А я смотрел на грамоту в классном уголке и думал: начальник уедет, бумага пожелтеет, чернила выцветут. А баба Марфа живая останется. И служить надо людям, а не начальникам да красивым отчётам.
Дед Петро замолчал. В траве снова тихонько запела славка, вернувшись к своим птенцам.
Мишка прижался к дедову боку и тихо прошептал: - Ты тогда поступил как эта птичка, да, деда? Ей же тоже некогда было перед кошкой красоваться…
- Похоже на то, внучок, - улыбнулся дед Петро и погладил Мишку по голове.
- Запомни, Миша: никогда не променивай живого человека на бесполезную похвалу от начальника.
;

Чти старших, уважай старость!

Тепло вечерком в станице! Солнце уже не палит, как днём, а ласково греет спину, и сидеть в его заходящих лучах – одно удовольствие.
Мишка сидел на лавочке и выводил сухой палочкой узоры в дорожной пыли. Дед Петро стоял за забором, опершись на него грудью, и спокойно смотрел на улицу.
Из-за угла с гиком и свистом выкатили мальчишки на велосипедах и помчались куда-то дальше по улице. Из соседнего двора вышел дядя Слава, вздохнул, глядя на провалившуюся скамейку у своего плетня: «Эх, никак руки не дойдут починить!»
Тут же скрипнула калитка, и на улицу вышел дед Петро, потихоньку опираясь на свою палку, гладко отполированную ладонями за долгие годы.
Увидев деда, дядя Слава тут же сдёрнул с головы кепку, слегка поклонился:
– Здорово дневали, дед Петро!
– Слава Богу! – ответил дед.
– Дед Петро, посоветуй, – дядя Слава кивнул на скамью. – Поправить её или уж новую ставить?
Дед усмехнулся в усы, постучал палкой по земле:
– Скупой платит дважды. Я ж тебе ещё тогда говорил: не бери сосну на основу, бери дуб или акацию. Сосна в нашей земле быстро сгниёт. Сейчас укрепишь – так на будущий год всё равно рухнет. Надо новую мастерить.
Дядя Слава почесал затылок, снова поклонился и пошёл во двор искать подходящие брусья.
Мишка поднял голову на старика:
– Деда... а почему дядя Слава с тобой так поздоровался? А поклонился зачем? Он же взрослый уже, сам дяденька!
– А у нас на Кубани так заведено, – ответил дед, присаживаясь рядом на лавку. – Славка-то ещё под стол пешком ходил, когда я в колхозе работал. Но дело даже не в этом. Казак перед стариком всегда шапку снимает и дорогу уступает. Это не просто вежливость, внучок. Это уважение. Старик жизнь прожил, мудрость накопил. Есть у нас и заповедь такая: чти старших, уважай старость.
– Дед, а он про скамейку спросил... Он что, сам не знает? – продолжил расспросы Мишка.
– Знает, не знает, а опыт старших – он ведь от беды бережёт, – улыбнулся дед Петро. – Молодым всё кажется, что они умнее всех и быстрее сделают. А старый человек не торопится, он на своём веку столько ошибок видал, что сразу насквозь всё понимает.
– А ты тоже в детстве старших не слушал? – продолжил Мишка, предчувствуя историю.
– Да, к сожалению, было дело…
Дед тяжело вздохнул, крякнул да начал рассказ:
Было мне лет десять, не больше. Всё лето с пацанами на речке пропадали: плавали, ловили рыбу, на плотах катались...
А когда наступил август, бабушка меня строго-настрого предупредила: «Всё, хлопцы, Ильин день прошёл, в реке больше не купаться! Вода порченная стала». И пословицу частенько вспоминала: «С Ильина дня ночь длинна и вода холодна».
Но я бабушку не послушал, продолжил с друзьями на реке веселиться. И в один день, пока бабушка на огороде была, рванули мы к воде. Накупались до синих губ, все вымокли, насмеялись от души...
А ночью я проснулся – горю как в огне! Одолела меня такая лихоманка, что зуб на зуб не попадал. Несколько дней провалялся в постели с тяжеленной температурой, бредил, от каждого шороха вздрагивал.
А бабушка от меня ни на шаг не отходила. День и ночь сидела рядом, мокрой тряпицей вытирала, бульоном поила... И ни разу не упрекнула, не сказала: «А я же тебе говорила!»
Когда я оправился и на ноги встал, она только тихо погладила меня по голове и молвила: «Эх, Петро... Старики попусту не говорят. Опыт-то он не из воздуха берётся».
Вот тогда мне перед ней так стыдно стало – передать тебе не могу! Я-то думал, она глупости выдумывает, а она уберечь меня хотела. Понял я тогда, что старших нужно не просто уважать, а слушать и слышать.
Дед Петр закончил рассказ и погладил Мишку по макушке.
– Помни, внучок: от совета старого человека голова не болит.
Мишка задумался, даже палочку свою из рук выпустил. Он вспомнил, как сам вчера отмахнулся от бабушкиного наказа не бегать босиком по стерне, а потом напоролся на колючки. Голова сама собой склонилась низко-низко, а щеки загорелись от стыда.
– Деда, я понял, – тихо, но очень серьёзно сказал Мишка. – Буду не только уважать, но и прислушиваться...
– Вот и добре, – улыбнулся дед Петро и сладко зажмурился в тёплых лучах заката. – Знатный из тебя казак выйдет!
Сидеть в затухающих лучах заката было тепло и уютно. Мишка задумчиво чертил новые узоры и слушал, как затихает вечерняя станица. Дорожная пыль под палочкой собиралась в мягкие волны. А дед Петро тихонько дремал рядом на лавочке, подставив лицо вечернему солнцу.
;

Держись веры предков, поступай по обычаям своего народа.

День подходил к концу. Под старой яблоней Мишка сидел на лавочке и рассматривал в пухлой книжке на картинках казачье оружие. Рядом расположился дед Петро. Старый казак неторопливо точил косу: оселок мерно скользил по лезвию, издавая приглушённый звук. Закончив, дед сплюнул на землю, отложил камень, что-то пробормотал и размашисто перекрестился.
Мишка оторвался от книги и спросил:
– Деда, а зачем ты так сделал?
Дед положил косу на колени, тепло улыбнулся и поднял взгляд:
– Эх, Миша... Это ведь не просто привычка. Это память предков. Наш народ испокон веков так жил: встал с утра – перекрестился, за работу взялся – помолился, за стол сел – спасибо Богу сказал. И неважно, что вокруг: какая власть, что за законы – казак всегда должен жить по обычаю предков. Я, например, сейчас косу точу, а сам представляю, как ещё мой дед шашку свою перед боем точил. Шашка-то – это не просто оружие, это наш знак, что народ наш живет по укладу… А уклад такой: без благословения да без молитвы ни одно дело не спорится. Вот и я сейчас молюсь, чтобы рука не дрогнула, чтобы не ошибся. Чтобы всё по правде было.
Дед осторожно провел подушечкой большого пальца по лезвию, проверяя остроту.
– А что, и такая заповедь есть у казаков? – поинтересовался Мишка.
– А как же! И как по мне – так самая важная. Держись веры предков, поступай по обычаям своего народа.
Мальчик поёрзал, придвинулся поближе к деду и спросил:
– А у тебя в детстве бывало так, чтобы ты обычай нарушить хотел?
Дед погладил косу по рукояти, вздохнул и задумчиво заговорил:
– Было дело.
Готовились мы к Пасхе. Наступил Великий четверг – у нас его Чистым зовут. По древнему казачьему обычаю в этот день весь дом вычищают: полы выскребают, побелку обновляют. А я всю неделю ждал по другой причине: после уборки украшения вешают, куличи пекут да, самое лучшее и долгожданное - яйца варят. А я для крашенок уже узоры сложные придумал, всё представлял, как я по-особенному яйца разрисую!
И вот старшие распределили между нами, детьми, работу. Досталось и мне дело – полы в хате выдраить да воду натаскать. А я ну никак не хотел! Заявил на всю хату: «Не хочу я полы мыть! Я казак! Дайте мне лучше узоры на яйцах рисовать или во двор уйду!» Сложил руки на груди, надулся как индюк.
Тут подошёл ко мне дед. Посмотрел на меня строго, но без гнева, тихо так сказал:
– Ты, Петро, глупость сказал. И уклад наш позабыл. Казак – это не тот, кто от работы нос воротит и перед другими петухом ходит. Традиция такая – в Чистый Четверг вся семья, от мала до велика, в один строй встаёт. Обычай наш держится на том, что в семье каждый друг другу подмога. А если каждый по-своему гордыню показывать начнёт – развалится и дом, и весь наш казачий уклад. Поступай, как предки учили: держись общего порядка, а не своего упрямства. Так и дело любое сладится, и казачество на Кубани процветать будет.
От слов деда меня стыдом пробило. Посмотрел я, как сёстры стараются, как мама устала... Спрыгнул с лавки, схватил вёдра, натаскал воды из колодца да полы вымыл начисто!
А уж когда мы закончили, все вместе уселись за стол крашенки расписывать. И потому ли, что поработали на совесть, или потому, что на душе чисто стало, а мои яйца с узорами самыми ладными вышли. Их мать потом в праздничную корзинку для освящения в храме и положила.
Дед Петро замолчал. Мишка задумчиво посмотрел на раскрытую книжку да закрыл её. Он понял: сколько страницы ни листай, они не покажут столько, сколько один дедовский рассказ.
Дед наконец снова заговорил, взяв в руку оселок:
– Вот так, внучок. Держись веры предков да поступай по обычаям своего народа. Обычай – он как корень у яблони: пока держишься за него, никакой ветер тебя не повалит.
– Я запомню, деда, – тихо ответил Мишка. – Буду стараться всё соблюдать.
Дед Петро снова взялся за косу. А сам подумал: придёт время – и Мишка вот так же сядет под яблоней, возьмёт брусок и будет править свою собственную казачью шашку...
;

Будь трудолюбив, не бездействуй.

В тени старой раскидистой липы во дворе, укрывшей своей прохладой сад, сидел дед Петро. Его дом ярко выделялся среди других на улице: белёные стены, аккуратная крыша, резные наличники на окнах – всё ладное, хозяйское. А за плетнём скромно притулилась соседская хатка деда Жорки. Вросшая в землю, с покосившимся крыльцом и провалившейся крышей, она держалась за жизнь из последних сил. Сам дед Жорка, давно махнувший на всё рукой, примостился на лавочке у давно почерневшей стены.
Возле деда Петро, у корней липы, суетился Мишка. Вот он, наконец, выпрямился, отёр лоб и гордо повернулся к деду, отставив старую лопату.
– Деда, глянь! Я сам куст посадил!
Старик посмотрел на внука с тёплой ухмылкой, а потом мельком глянул через забор на дремавшего соседа.
– Молодец, внучок, – проговорил дед, огладив усы. – Труд красит казака.
– А как это – «красит»? – переспросил Мишка, присаживаясь рядом на траву.
– А так, – вздохнул дед Петро.
– Работящего человека по делу видно, по мозолям да по порядку во дворе. А как пойдёшь на поводу у лени – и сам не заметишь, как жизнь мимо пройдёт, а хата врастёт в землю. Недаром у нас на Кубани издавна так повелось: будь трудолюбив, не бездействуй.
– Это заповедь такая? – спросил Мишка, предчувствуя историю.
– Важная заповедь, – кивнул дед. – Она о том, что казак сам свой хлеб добывает и сам за свою семью отвечает. На чужой карман да на чужие руки не надеется.
И, не дожидаясь очередной просьбы, дед крякнул, пригладил бороду и начал рассказ:
– Учили нас этому и в семье, и в школе. Помню, учительница наша, Наталья Ивановна, как-то между делом обмолвилась: живет на краю станицы одинокая пожилая казачка. Раньше она детей ремёслам учила, а теперь приболела, тяжело ей стало справляться одной по хозяйству.
Учительница не заставляла нас к ней идти, просто как-то между делом напомнила: «Будь трудолюбив, не бездействуй».
Мы на перемене пошептались. Кто-то засомневался: «Да ну, а вдруг не откроет? Вдруг у неё всё есть? А если мы всё испортим?» Я же вспомнил слова своего деда: настоящий казак не ждёт, пока его умолять начнут, а сам видит, где помощь нужна. Ну и не стал откладывать в долгий ящик: собрал я одноклассников, и после уроков побежали мы к бабушке.
Работы там и впрямь хватало: подмели двор, воды из колодца натаскали, да дрова, что ей привезли ещё неделю назад, из наваленной кучи в аккуратную поленницу сложили. Бабушка-то поначалу руками махала: «Да вы что, детки, я сама потихоньку!» А мы упёрлись: нас, мол, учили без дела не сидеть.
Когда всё закончили, старушка нас чаем с пирогами угостила и стала про старинные казачьи ремёсла рассказывать. Вот тогда мы и поняли: трудолюбивый – не тот, кто от безысходности пашет, а тот, кто сам без дела пройти не может, если видит, что кому-то тяжело. Домой мы тогда уж под вечер приползли, но о визите к старушке никому не сказали ни тогда, ни на другой день.
Мишка с гордостью посмотрел на свои ладони, испачканные в чёрной огородной земле, а потом глянул через плетень на дремавшего соседа.
– Деда, теперь я понял! – осенило мальчика. – У нас дом такой красивый и сад пышный, потому что вы с папой без дела не сидите! А у деда Жорки хата разваливается, потому что он целыми днями ленится?
Дед Петро на секунду замер, качнул головой и слегка прижмурился, уходя от прямого ответа:
– А ты на других не оглядывайся. Ты за своими руками смотри. Помнишь же, что мы никому про помощь не рассказывали?
– Точно! – Мишка встрепенулся и догадался: – Трудились не для похвалы, а потому что так правильно?
Дед довольно кивнул, а Мишка пристроился рядом с ним, задумчиво глядя на посаженный куст.
– А завтра можно тебе помочь? – неуверенно спросил мальчик.
– Конечно, – улыбнулся дед Петро. – Завтра с самого утра пойдём, поправим забор у загона. Настоящему казаку работа всегда к лицу.


Береги свою семью, служи ей примером!

За станицу к реке отправились самым ранним утром. Дед Петро задумал нарезать чилиги (прутья дикой желтой акации) на метлу как раз улучил момент, когда роса просохла, а зной ещё не поднялся. Старик шагал неторопливо, степенно, а Мишка задорно семенил впереди: вроде и не бежал, но всё равно то и дело останавливался и ждал, пока дед его догонит.
Вокруг кипела обычная станичная жизнь: хрипло пели петухи, хлопали калитки, пахло свежей травой и пылью. Мишке здесь был дорог каждый куст, каждый поворот пыльной грунтовки. Он шёл, слушал, как мерно стучит дедовская палка по земле, и думал: вот бы всегда так - утро, солнце, станица и дед рядом.
- Деда, - спросил Мишка, припрыгивая на ходу, - а ты всегда тут жил?
- Нет, внучок, - дед неторопливо ответил. - Я ещё мальчишкой был, когда семья сюда перебралась. А до этого жили мы у самых предгорий Кавказа, у самой границы – она по реке тогда проходила. А за ней, старики сказывали, ещё в девятнадцатом веке черкесы ходили. Только покажется, что тишина стоит, выдохнешь – а на том берегу уже всадники, скачут. Вот в крайней хате, аккурат возле воды мы и жили. А до нас там жили ещё мой дед Онуфрий с женой Анисьей.
Слушать про родню Мишка мог часами. Глаза у мальчишки сразу загорелись:
- Деда, а прадед Онуфрий тоже воевал? Тоже казаком был?
- А кем же ещё? - грустно улыбнулся дед Петр. - Самым настоящим.
- Ну расскажи, деда, про него! Как это было?
Старик не стал отнекиваться. Крякнул, сощурился на солнце и начал:
- Это мне бабушка Анисья рассказывала. Это наша семейная легенда. Прадед мой, дед моего деда Онуфрия, женился рано, они с женой ещё совсем молодыми были. Сыграли свадьбу и тут же надумал дед на реку сбегать - мол, к праздничному столу знатного улова добыть. Ушёл с удочками, а вернулся…
Переправились в тот день горцы через реку, налетели на станицу. Наделали шуму, да наши старики быстро за ружья взялись и отбили налёт. Да вот беда... Прабабка моя, молодая жена с девчатами как раз за водой на речку вышли, спрятаться не успели. Подхватили их на коней, словно мешки, - и ходу за реку! Прабабушка потом вспоминала: ревела белугой, думала - пропала жизнь.
И вот, возвращается дед моего Онуфрия с уловом, а у хаты - вёдра, перевёрнутые... Застучало у него в голове предчувствие: «Береги свою семью, будь ей примером». Прадед всё в сторону бросил, даже в хату заходить не стал, чаю не попил – собрал своих друзей – казаков и в погоню бросился.
Хлопцы шли по следу как гончие. Нагнали черкесов уже глубокой ночью у самого горного ущелья. Те костёр развели, коней спутали, расслабились - никак не ожидали, что казаки следом идут. А наши-то подкрались тихо, словно тени в камышах.
И тут уж прадед показал себя во всей красе! Выскочил из тьмы к самому огню - шашка в руке так и вспыхнула молнией! Одним ударом вожака их на землю положил, а друзья его в бой со всех сторон бросились. Горцы спросонья опешили от казачьей дерзости, в темноте бросили всё и дёрнули в горы - только пятки засверкали!
Тут-то дед Онуфрия спас молодую жену, хлопцы остальных девчат развязали, да ещё и вражеский табун с собой прихватили. С триумфом в станицу вернулись - настоящие спасители!
Дед Петро хрипло засмеялся и качнул головой:
- Я-то потом вырос и понял: прабабка, конечно, красоты в рассказ нагнала! И про то, как он в день свадьбы за карасями удрал, и про то, как один весь отряд шашкой разогнал. Но главное-то не в этом! Главное, что прадед ни секунды не думал: бросил всё и помчался свою жену спасать.
Я у бабушки Анисьи тогда спрашивал: «А разве прадеду не страшно было?» А она отвечала: «Страх у всех есть, внучок. Но когда казак за своей семьей идёт - страх в силу обращается. Семья - это ведь твоя главная крепость, её беречь надо любой ценой».
Мишка смотрел на деда - на его усы, бороду, лицо, усатое, изрезанное морщинами, но такое родное - и в груди у него аж дух перехватывало. Ему ужасно захотелось вырасти поскорее. Стать таким же сильным, плечистым, чтобы вот так же, без страха, беречь и деда, и хату, и всех, кого любишь.
- Деда... - тихо сказал Мишка. - Я, когда вырасту, тоже никому вас в обиду не дам. Буду свою семью беречь. Настоящим казаком стану!
Дед Петро остановился, посмотрел на внука, ласково потрепал его по вихрам и тихо усмехнулся. Но Мишка успел заметить, как в дедовых глазах вспыхнула тёплая гордость. А старик окинул взглядом просыпающуюся станицу, где у калиток уже вертелась шустрая детвора, и подумал: славные казачата подрастают на Кубани. Есть кому род продолжать и в чьи руки передать родную землю.