Замполит Брежнев

   Учёба наша продолжалась и после третьего курса нас перевели на аэродром Чебеньки, расположенный в 38 километрах от Оренбурга. Рядом была деревня Дмитриевка и Жилгородок. Надо сказать, что несмотря на то, что располагался он в степи,  инфраструктура здесь была достаточно развитой. Это не то, что третий аэродром под Оренбургом, где кроме казармы, столовой и бани ничего не было. Здесь, кроме обычных казармы, столовой и бани, было большое количество технических служб. Автопарки, склады, ремонтные мастерские, УЛО (учебно-летный отдел), клуб, КДП (командно-диспетчерский пункт) и конечно большая бетонная полоса с различными рулёжными дорожками и стоянками. Провести нам там предстояло полтора года, до самого выпуска. Попасть в Оренбург можно было только по железной дороге. Там иногда, вроде даже не каждый день, через 202 разъезд проходил пригородный поезд и на пару минут делал остановку. Поэтому выбраться в Оренбург в увольнение было большой проблемой.
    Ну и здесь мы должны были начать осваивать новый для себя самолет Ил-28. Это была, конечно, уже устаревшая машина, но тем не менее два двигателя, три члена экипажа. И это не маленькая юркая элочка (Л-29). Инструктором у нас оказался лейтенант Ихсанов. Он был выпускник нашего же училища, которое закончил на полтора года раньше нас. У Ихсана мы были первые. Опыта у него не было никакого. Это я сейчас точно знаю, недаром почти 20 лет инструктором отлетал. А он молодой был, горячий, южных кровей и летать нам не давал, на любых ошибках вырывал штурвал из рук сопровождая свои действия ором и матом. Это был разительный контраст по сравнению с нашим первым инструктором Азбукиным. Причем это повторялось с каждым новым членом экипажа которого он вывозил. Меня он вывозил последним, уж так случилось. Наслушавшись и насмотревшись на моих друзей, я уже был на взводе и, когда началась вывозная, я столкнулся со всеми его фокусами в полной мере. Вначале я терпел. Но когда вывозная подходила к концу, а я никак не мог усвоить как правильно действовать при выпуске закрылков на посадочном курсе, он просто не давал мне штурвал! А я тоже молодой был, горячий вот и не выдержал, ударил по штурвалу и послал его куда подальше прямо в полете. Он сначала опешил, не ожидал от курсанта такого! А потом разразился сплошным потоком мата до самой посадки. Ну вот и решил он меня списать с лётной работы. Главное, что тогда у нас не было комэска, (его назначили позднее) и Ихсану не оставалось ничего другого, кроме как отдать меня на проверку вышестоящему начальнику. Поэтому представил он меня командиру полка Посохину. Посохин был человек со своими странностями. Обычно характеры людей представляют смесь различных темпераментов: флегматик, сангвиник, меланхолик. Наш комполка был типичный холерик. Естественно, это накладывало свои особенности на его поведение. Еще плюс и огромное самомнение. Он считал, что кроме него никто летать не умеет. Запомнился случай, когда он полетел на контроль техники пилотирования со своим замом по летной подготовке, после которого зам. с возмущением заявил, что этот пацан ещё будет учить его летать, когда он еще с немцами воевал…
   И вот тут я понял, насколько близко к краю пропасти я оказался. Друзья мои уже все повылетали, а я ходил по нарядам, забывая и те малые навыки, что успел приобрести. Настроение было просто ужасное. Я чувствовал себя как муха в паутине и с каждым днем все больше и больше ощущал тщетность своих попыток вырваться из этого заколдованного круга. И вот сижу я в курилке, в жутком состоянии и тут подсаживается ко мне замполит полка подполковник Брежнев Иван Степанович, однофамилец тогдашнего генсека. Обычно я с предубеждением относился к этой «замполитской» братии. Но конкретно про Брежнева ничего плохого сказать не мог. Он не лез вперед, не размахивал лозунгами и вообще как-то не «светился»… Короче говоря, прорвало меня и я  всё, как на духу выложил ему ничего не утаивая… Облегчил душу. Правда, я посчитал, что мне это не поможет и на следующий день, я, в состоянии жуткого тремора, ощущая холодок гильотины на своей шее, маялся под самолётом ожидая приезда Посохина, который где-то задерживался. Дождался… Подъезжает ГАЗик и из него вылезает почему-то подполковник Брежнев… Я в полной растерянности забыл даже доложить о готовности к полёту. В плановой со мной должен был лететь Посохин, а Брежнев воспользовался тем, что Посохин где-то задержался и решил полететь со мной вместо него, хотя по закону не имел права выпускать курсанта, так как был замом, а Посохин командиром полка. По правилам Посохина мог заменить только вышестоящий командир (в данном случае - начальник училища). Ничего не понимая, я полез в кабину… Сначала у меня ничего не получалось. Я был напряжён и издёрган ожиданием. Видя это, Брежнев с начала посоветовал мне успокоится, а потом начал рассказывать мне какую-то авиационную байку в стихах. Из всей этой байки я запомнил только «ну вот четвертый разворот и всё пошло наоборот». Как ни странно, меня это успокоило и мы продолжили полет до самой посадки. На рулении Брежнев мне сказал, что всё не так плохо и спокойно и подробно рассказал мне про мои ошибки и про то, как их надо исправлять. Уже почти совсем спокойно я выполнил полет сам, чувствуя, что мне никто не мешает. «Заруливай» – сказал Иван Степанович, и я в предчувствии чуда зарулил на стоянку.
= «465 Пойдёт сам» = вышел в эфир Брежнев, а потом по внутренней связи пожелав мне удачи, вылез из кабины.
Это было чудо! Уже потеряв надежду на положительный исход, я возвращался к жизни! Совершив пару полётов в этот день, я принялся срочно догонять ушедших вперед товарищей. Дня через три мне через дежурного поступил приказ занести свою лётную книжку почему-то Посохину. Я опять заволновался, причем здесь Посохин, когда летал-то со мной Брежнев. Я принес книжку Посохину и маялся не зная, что делать дальше.
- «Чего стоишь, иди!» - сказал Посохин и я в полной прострации ушёл от греха подальше, не зная, что и думать… Когда мне книгу вернули, то там было расписано всё так, как будто летал и давал мне допуск к вылету Посохин, а не Брежнев. В общем как в мультике - корова рыжая одна, одну и сдадим, чтобы не нарушать отчётности!
Всё что произошло имело и свои положительные стороны. Ихсанова от нас убрали, видимо, как не справившегося со своими обязанностями. Инструктором у нас стал майор Забавский, командир отряда человек спокойный и обстоятельный. Больше никаких проблем у нашего экипажа не возникало.
   Ну а завершилась вся эта эпопея месяца через три-четыре. Нас тогда перебросили на аэродром под город Орск, где мы летали ночью. Я отлетал программу одним из первых и сидел на балконе КДП (командно-диспетчерский пункт) наблюдателем за выпущенными шасси заходящих на посадку самолётов. Руководил полётами наш комэск, подполковник Серов. И вот в, какой-то момент, на КДП поднимается группа летчиков, прилетевших из Чебеньков. Они прибыли для того, чтобы полетать ночью и не терять навык. Разобравшись с плановой таблицей, они разошлись по своим делам и остался только Брежнев. Они о чём-то беседовали с Серовым и вдруг я слышу, как Брежнев спрашивает, мол как дела у моего крестника?
-«Какого?»-спрашивает Серов.
-«Да Воронова!»
-«А он уже закончил ночную программу одним из первых и сейчас где-то в стартовом наряде сидит.»
Я притих, чтобы меня не увидели и слушаю, что же дальше-то будет?
-«Ну вот видишь, как хорошо получилось, а то списать хотели парня ни за что, ни про что! Недаром значит я выговор получил от командира полка» – говорит Брежнев.
И тут меня захлестнули два совершенно разных чувства. Сначала я вновь вспомнил и осознал на каком краю пропасти я оказался, а потом меня накрыло чувство огромной благодарности к человеку, который оттащил меня от этого края! Больше пятидесяти лет прошло с тех памятных событий, и я не знаю, как сложилась судьба Ивана Степановича Брежнева, но чувство это до сих пор переполняет моё сердце.