Волшебная лампа Василисы

                1.

    Этот летний день выдался особенно жарким. Но даже великий зной не мог утолить жуткий голод, который сидел где-то глубоко внутри, под солнечным сплетением и с каждой минутой всё больше напоминал о себе забавным квакающим урчанием.

    Аладдин уже третий час бродил по воскресному базару, пытаясь незаметно умыкнуть хоть какую-нибудь плюшку-ватрушку. Но всё тщетно. Торговцы, казалось, обзавелись второй парой глаз и, как ястребы за добычей, зорко наблюдали за своим товаром.

    И вдруг юноша видит, в одной невзрачной лавке продают французский деликатес - лягушек. И по всему видно, что такой быстроумирающий и скоропортящийся на жаре товар продавец старается распродать как можно быстрее, поэтому здесь и акции есть – «три по цене двух» - и дисконт действует для постоянных покупателей, да и цена, в общем-то, смешная: сто грамм халвы дороже стоят.

    Но у Аладдина в карманах сквозняк гуляет. Вот уже четыре месяца, как выгнала его из дворца принцесса Жасмин. За что? Да за сущий пустяк – отказался ехать в свадебный круиз. Сказал, что и во дворце себя чувствует путешественником – каждая комната, как новая страна. А она рассердилась, крикнула: «Ну и путешествуй тогда по Аграбе со своей обезьяной!» «Сама ты обезьяна», - подумал тогда Аладдин, но, разумеется, вслух сказал только: «Как изволите, госпожа!»

    Взял своего верного спутника Абу – маленького и ловкого капуцина, и ушёл прочь. Четыре месяца мытарств и полуголодного существования.

    А ведь мог сейчас есть омаров на борту первоклассного лайнера! А может, и не мог  бы. Может, лежал бы сейчас в каюте с бледно-зелёной физиономией и молил Аллаха довезти его живым до родной Агробы. Аладдин с детства страдал «морской болезнью».

    Абу по одному взгляду хозяина понял, что пора действовать. Маленький хитрец ловко стащил с прилавка полуживую, но самую сочную лягушку, пока продавец пытался найти ответ на каверзные и отвлекающие вопросы Аладдина: «А лягушатина – это мясо или рыба? Что в ней больше – белка или йода? А это диетический продукт или на него случается аллергия?»

    Видя, что лягушка похищена, и верный Абу уже скрылся в толпе, Аладдин бросил продавцу: «Вам не помешало бы расширить знания об этих прекрасных зелёных созданиях» и не спеша, пошёл прочь.

    Со своим верным хвостатым другом юноша встретился уже на развалинах старой крепости. Здесь они и жили последние четыре месяца. От дождя и зноя их спасал самодельный навес, сделанный умелыми руками Аладдина из пальмовых веток. Вся обстановка – это старый ковёр-самолет, пылящийся на стене да такая же старая медная лампа, украшающая собой небольшой каменный выступ.

– Ну что, дорогой друг, приступим к трапезе? – Аладдин поднял лягушку за заднюю лапку и невольно поморщился. Есть лягушек ему ещё не приходилось. – Голод – не зверушка, полюбишь и лягушку…

    И в этот миг – о, небеса Аграбы! – лягушка со всей силы шлёпнула второй задней лапкой по руке юноши. Тот от неожиданности и внезапно пронзившего мозг испуга со всей силы хряпнул земноводное о каменный пол.
 
    Лягушка отскочила вверх, как туго надутый резиновый мяч. Ударилась о ветку пальмы и отлетела к стене, сбив по пути старую медную лампу. Лампа с грохотом и звоном покатилась по полу.

    Из носика лампы повалил густой сизый дым, и перед ошалелыми Абу и Аладдином предстал красавец Джинн, синий и полупрозрачный дух лампы.

    Он потёр огромную шишку на лбу и воскликнул:
– Вы что, обалдели? Так же и сотрясение мозга можно получить!
 
    И тут раздался гневный женский голос:
– Был бы он там, в твоей голове, не позволил бы меня лягушкой сделать!

    Джинн, Аладдин и Абу, как по команде «нале-во!», повернули головы…направо.
С округлившимися, не понятно от чего больше – от страха или от удивления – глазами они замерли от вида этой сцены: лягушка сидела на каменном выступе и разговаривала с ними человеческим голосом.

    Вдруг Джинн упал ниц перед ней:
– Простите, госпожа! Но это не я упрятала вас в кожу лягушки. Я – лишь раб лампы! Это он, ваш муж, сделал вас такой!

– Ненавижу мужиков! – лягушка зло сверкнула своими маленькими глазками, – Целыми днями готовь еду, мой, стирай, латай дырки на штанах да начищай им лапти! А в итоге, ты же ещё и «жаба пучеглазая» и «да пошла ты в болото»!

– Да-да, – торопливо закивал Джинн, – именно этими словами он и обрёк тебя, о жемчужина взора моего, на это жалкое существование!

    Следующий разряд гнева полетел в Аладдина:
– Я думала все дураки на Руси остались! А нет! Они по всей земле разбросаны, оказывается! Русский дурак не разглядел счастья своего.
Превратил в лягушку да в бродячий цирк отдал за два жбана браги, пьянь несусветная.
Там ещё один дурак нашёлся - продал меня дураку французу ("Ой, какая аппетитная лягушечка! Я из неё дома вкуснейший супчик сварю!"). А француз на постоялом дворе обопился шампанского (ещё одна пьянь) и забыл меня.
Тут – на тебе – иранские торговцы пожаловали. Тоже дураки, только в кучке: шашлык из свинины есть не стали, от яичницы с беконом отказались, от копчёного сала тоже, на холодец из рульки посмотрели, как черти на ладан. Так и уехали голодными.
А меня как штраф за предоставленные неудобства забрали. Ну не дураки ли? Штраф лягушками брать - мол, диковинная тварь какая! А когда узнали, что для элиты Франции это ещё и деликатес великий – обрадовались, как мыши сыру в мышеловке. Ну, дураки и есть.
А этот дурак (кивает на Аладдина) захотел себя знатным французом почувствовать! Не дал мне умереть спокойно! Больше на базаре еды не было? От пахлавы и халвы тошнит уже? Лягушатинки захотелось отведать? Так отведай!
Примерь-ка мой костюмчик! Зелёный цвет будет под стать твоим карим глазам! Очень хочу посмотреть, как ты квакаешь!

– Слушаю и повинуюсь, – Джинн вдруг величественно поклонился, и в тот же миг Аладдин превратился в маленького зелёного лягушонка.
– Ква-а-а-а! Ква-а-а-а! – лягушонок грозно открывал ротик, но звук получался каким-то тонким и жалким.

    Абу сидел с открытым ртом и, хлопая глазами, молча наблюдал за происходящим. Лягушка презрительно фыркнула:
– Ну вот, костюмчик сел как влитой. Даже цвет подошёл. А над голосом надо поработать!
И она вдруг расхохоталась. Смех её, звонкий, ироничный эхом разлетелся по пустым закоулкам развалин.
               
                2.

    Джинн, всё ещё потирающий шишку, осторожно прервал весёлое настроение лягушки:
— Госпожа, если позволите… проклятье не вечное. Его можно снять, но…

    Лягушка резко замолчала:
— Но? Что ещё за «но»?
— Баланс. Магия любит равновесие. Если кто-то теряет форму, кто-то другой должен её получить. Иначе ткань мира начнёт расползаться, как старый шёлк.

    Василиса прищуривается:
— То есть ты хочешь сказать, что если он лягушка, то я…

    И тут она почувствовала, как её лягушачья кожа стала ей тесной, а пальцы на лапках странно удлиняются. Через мгновение перед Джинном и окончательно обалдевшей обезьянкой предстала уже не «аппетитная» лягушка, а роскошно одетая, очень красивая девушка с золотистыми браслетами, в шароварах и восточным узором на коротком жилете – в образе, который подозрительно напоминал прежний наряд Аладдина.

— Это что ещё за шутки?! — восклицает она. — Я не просила менять мне гардероб! Мне не нравятся эти штаны! Верни мой сарафан! И убери эти гадкие погремушки! Где мои бирюзовые бусы?

    Джинн разводит руками:
— Простите, госпожа. Баланс не спрашивает разрешения.
— Василиса! – громко, по-царски, крикнула бывшая лягушка, — Меня зовут Василиса!
— Я помню, госпожа, — фиолетовая шишка так гармонично сочеталась с синим лбом Джинна, что Василиса опять расхохоталась. Но уже весело и от души.
Аладдин-лягушонок в ужасе прыгнул на полшага вперёд и снова попытался что-то сказать, но опять лишь жалко проквакал.


                3.

    Абу первым пришёл в себя. Он тихонько подполз к Василисе, осторожно потянул за край жилета, будто хотел сказать: «Эй, а ты вообще кто? И где наша еда, наш французский деликатес?»

    Потом перевёл круглые глаза на Аладдина-лягушонка и на его мордочке отразилась разрушительная работа обезьяньего мозга. Он вздохнул и протянул лягушонку банан — видимо, в утешение.

    Аладдин хотел было отказаться (он вообще-то бананы с детства не любил), но тут желудок снова напомнил о себе тем самым квакающим урчанием. Но теперь было непонятно, кто громче квакает – сам лягушонок или его голодный желудок.
 
    Брошенный Абу банан, едва не придавил Аладдина. Он неловко подпрыгнул, потом прижал упавший на пол банан лапкой и с несчастным видом принялся его грызть.

    Василиса тем временем кружилась на месте, пытаясь разглядеть себя со всех сторон, и всё больше злилась:
— Да что это за тряпьё?! В таких штанах даже по избе не пройдёшь, не то, что по терему! И эти браслеты звенят, как упряжь! Верни мне мой сарафан, немедленно! И бусы тоже! Мне их папенька подарил! За то, что окончила губернскую школу благородных девиц с отличием!

    Джинн деликатно кашлянул:
— Госпожа, я бы с радостью, но баланс — это не каприз, это закон. Пока Аладдин в лягушачьей коже, вы будете носить его наряд. И не только наряд…

    Василиса замерла:
— Что ещё за «не только наряд»?
— Ну… — Джинн замялся и покосился на Аладдина. — Скажем так: вместе с шароварами вы получаете и… его нынешние условия жизни. То есть, если раньше вы могли мечтать о пирогах да медовухе, то теперь ваш рацион — это то, что Абу стащит на базаре. Вы-то вряд ли способны что-либо украсть.

    Аладдин опять возмущённо квакнул, будто хотел крикнуть: «Эй, вообще-то я ещё тут! И я всё ещё голоден!»

    Василиса посмотрела на банан и лягушонка, сидящего на нём, и расхохоталась ещё громче:
— Вот оно как… Значит, чтобы вернуть себе сарафан, мне придётся сперва понять, каково это — жить без пирогов и медовухи. Ну что ж, посмотрим, из какого теста ты сделан, юноша.

    Она присела на край каменной плиты и, перестав смеяться, строго посмотрела на Джинна:
— Рассказывай. Как вернуть всё обратно? И сделать Аладдина Аладдином, и меня не возвращать в шкуру лягушки.

    Джинн почесал синюю бровь:
— Есть один способ. В старом Храме на краю пустыни хранится Зеркало Правды. Оно не врёт и не играет словами. Если вы вдвоём подойдёте к нему и скажете одно-единственное желание — такое, чтобы ни я, ни магия не смогли его исказить, — оно снимет проклятье. Но есть нюанс.
— Какой ещё нюанс? — рявкнула Василиса.
— До храма надо добраться до захода солнца. А путь туда не для любителей пирогов и бананов. — Джинн посмотрел на Абу, доедавшего второй банан, и перевёл взгляд на Василису, — И идти придётся вместе. По отдельности Храм вас просто не впустит.

    Аладдин снова квакнул — на этот раз как будто пытался сказать: «Я согласен!»
Абу потянул Василису за штанину: мол, не отказывайся, помоги, он парень-то хороший, просто вечно в неприятности попадает.

    Василиса прищурилась, посмотрела на лягушонка, потом на обезьянку, потом снова на Джинна.
— Уговорили. Но у меня условие. Пока мы добираемся до этого твоего Зеркала, ты не исчезаешь в лампе. Ты идёшь с нами и объясняешь каждую кочку на дороге. И ещё… — она покосилась на Абу, — Давай поменяем его на верблюда. Я не собираюсь жечь свои ноженьки по песку.

    Абу едва не поперхнулся. Он судорожно сглотнул и подпрыгнул к висящему на стене ковру.

— Нет, за эту тряпку нам ничего не дадут, — сказала Василиса, подумав, что Абу предлагает отдать за верблюда ковёр.
— Он не предлагает обмен, — пояснил Джинн, — Он пытается сказать, что ковёр и есть транспорт. Нам не нужен верблюд.
— В смысле транспорт?
— Это ковёр-самолёт. На нём мы доберёмся до храма ещё до заката солнца.
— Святые колокольчики, — Василиса всплеснула руками, — на завтрак не съели, так к обеду укокошат. Ладно, забодай тебя комар, погнали! Не терпится надеть свой сарафан и пригубить медовухи!

    Джинн торжественно поклонился:
— Слушаю и повинуюсь. Но должен предупредить: Храм не любит лжи. И не любит тех, кто ищет выгоду. Так что если кто-то из вас думает, что сможет оттуда прихватить мешок золота…
— Я ничего не думаю! — рявкнула Василиса. — Я просто хочу свой сарафан! И медовуху! И уважение – чтобы никто больше не кричал мне: «Жаба, подай лапти!»

    Аладдин тихо квакнул, и в этом звуке вдруг послышалось что-то вроде сочувствия и понимания.

    Ковёр-самолёт, который уже четыре месяца висел на стене пыльным и бесполезным, вдруг встрепенулся, будто вспомнил, кто он такой. Ворс у него зашевелился, как шерсть у проснувшегося кота. Края подёрнулись золотистым свечением. И он плавно соскользнул со стены, чуть не прихлопнув Абу, который от восторга подпрыгнул и тут же замер.

    Василиса смотрела на это с подозрением:
— Этот транспорт точно не разобьёт нас о первый же минарет?

    Джинн, уже устроившийся на самом краю ковра, вежливо поклонился.
— Не дрейфь, госпожа, — ответил он в тон Василисе, — полёт на этом коврике прочищает мозги покрепче медовухи!

    Аладдин-лягушонок, которого Абу бережно усадил рядом с собой, квакнул что-то вроде «держись крепче».
Василиса фыркнула:
— Да уж, и «никто не узнает, где могилка моя». Ладно, где наша не пропадала! И тут не пропадёт!

                4.

    Ковёр будто кивнул краем и мягко поднялся над развалинами. Сначала медленно, будто проверял, все ли на месте, потом всё увереннее, пока не понёс их над крышами Аграбы. Над базаром, где ещё минуту назад Аладдин пытался вызнать у торговца про белок и йод. И дальше — туда, где дома становились всё реже, а песок всё желтее.

    Ветер трепал пшеничные Василисины волосы, браслеты на руках звенели, как церковные колокола над их селом. И она вдруг поняла, что впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему свободной. Только ветер, да крик далёкой чайки, да тихий шорох ковра.

— Красиво, — неожиданно сказала она, почти шёпотом. — Даже в этих дурацких штанах я чувствую себя счастливой. Странное чувство.

    Абу радостно закивал, будто это он всё устроил. А лягушонок-Аладдин прыгнул Василисе на колени и спрятался в складках шаровар. Он боялся, что его просто сдует с ковра.

    Но не всё было так прекрасно: пустыня не собиралась сдаваться без боя.
Едва путешественники пересекли границу города, как небо потемнело, хотя до вечера было ещё далеко. Песок поднялся стеной, и ковёр резко дёрнулся, будто его кто-то схватил за край.

    Василиса едва не сорвалась вниз. Лягушонок зарылся в её шаровары ещё глубже. И только Абу сидел уверенно и спокойно.

    Джинн нахмурился:
— Храм не пускает тех, кто идёт с ложью в сердце. Сейчас он проверяет, зачем мы туда летим.

    Василиса вцепилась в край ковра:
— Я уже вообще начинаю сомневаться, нужен ли мне этот треклятый сарафан! Какая разница, в чём отправиться к праотцам? А мы, я чувствую, именно туда сейчас и отправимся!

    Песок взвыл громче, будто смеялся. Ковёр спустился ниже, почти к самой земле.
Ветер усиливался. Лягушонок начал задыхаться. Земноводные не выживают в условиях сухого и жаркого пустынного климата.

    Он жадно хватал ротиком воздух, но его кожа пересохла под палящим солнцем и сильным ветром. А это – верный признак скорой гибели.

— Ну уж нет! — Василиса вдруг встала на ковре во весь рост. Лягушонок вывалился из штанины и схватился за хвост Абу. — Я просто так не сдамся! Русские не сдаются! Даже в шароварах!

    Песок вдруг поутих немного. И взору путешественников открылся небольшой оазис.
Аладдин из последних сил квакнул — громко и отчаянно, как будто пытался сказать больше, чем мог.

— Ты не умрёшь, — Василиса, — по крайне мере, это случится не здесь и не сейчас.
Она схватила пустую лампу и побежала к маленькому ручейку, журчащему где-то под пальмой. Девушка набрала полную лампу воды и закинула туда лягушонка. Джинн едва не рухнул в обморок:
— Что ты делаешь, о свет очей моих? Ты затопила мой дом!
— Я компенсирую. Потом. Кувшин тебе подарю. Глиняный. Он лучше этой, раскаляющейся под солнцем, душегубки.

    Буря опять усилилась. Будто бы пустыня дала лягушонку шанс, а теперь передумала, и решила взять реванш.
Ковёр летел медленно, над самой поверхностью земли.

— Да что же это за напасть такая? Я же честно сказала, что лечу в Храм за уважением и признанием! Это правда!

    И тут Василису осенило:
— Эй, погодите… Это ведь только моя правда. А остальные? Зачем ты летишь в Храм, Аладдин? Чтобы скинуть шкуру лягушки? Или ты хочешь, чтобы тебя не считали воришкой и обманщиком? Хочешь, чтобы кто-то сказал: «Аладдин, ты молодец»?
 
    Лягушонок замер и медленно кивнул. Буря на секунду затихла, словно прислушиваясь, а потом пошла на убыль, песок осел. Небо снова стало чистым, только чуть розовым от заката.

    Джинн тихо улыбнулся:
— Вот это уже похоже на правду. Храм слушает не слова, а то, что за ними. Он слушает сердце.
Ковёр выровнялся, набрал высоту и полетел дальше.

               
                5.

    Абу выдохнул, прижал к себе лампу, в которой бултыхался Аладдин и тихо, по-обезьяньи, хихикнул:
— Ну вот. А ты боялся.

    Василиса посмотрела на лягушонка, потом на Абу, потом на Джинна:
— Значит, так. Пока летим, каждый говорит одну правду про себя. Не про сарафаны и не про бананы. Про то, чего хочет больше всего на свете. Я первая. Я… я хочу встретить того, кто будет видеть во мне не прислугу, а любимую и ненаглядную жену свою.

    Аладдин снова квакнул, но на этот раз в его кваканье слышалось: «Я хочу того же». Но никто, кроме Храма, не расслышал продолжения этих слов: «Не для себя. Для тебя, прекрасная Василиса».

    Абу вздохнул, посмотрел на них обоих и показал жестами: «Я хочу всегда быть с вами».

    Джинн чуть склонил голову:
— Вы прошли первую проверку. Храм увидел, что вы не лжёте. Теперь он будет проверять, сможете ли вы держаться друг за друга, когда станет тяжело.

    Василиса усмехнулась:
— Тяжело? Русской бабе, которая «и коня на скаку, и в горящую избу»? Ну-ну, давайте.

                6.

    Наконец, странники увидели Храм. Он вдруг вырос посреди пустыни, будто из самой земли. Колонны наполовину в песке, стены покрыты лепниной, где вместо узоров сплетались тысячи забытых слов. А в центре — огромные двери из тёмного камня, без петель и без ручек, будто высеченные прямо из скалы.

    Василиса остановилась, глядя на них снизу вверх.
— И как мы их откроем? Кулаками? Песней? Или мне надо опять про сарафаны кричать?

    Джинн покачал головой:
— Храм не любит суеты и шума. Эти двери открываются не силой. Они открываются памятью. Чтобы створки разошлись, нужно вспомнить и произнести вслух те самые слова, с которых всё началось. Не просто «он меня обидел», а именно те фразы, что стали проклятьем.

    Аладдин-лягушонок тихо квакнул из глубины лампы, будто уже знал, что это будет нелегко.

    Василиса сжала кулаки. Ей не хотелось вспоминать эти слова. Но выбора не было. Она закрыла глаза и выдохнула:
— Он сказал: «Жаба пучеглазая, да пошла ты в болото!»

    Камень под её ногами чуть дрогнул. Одна створка шевельнулась, но не открылась — будто ждала продолжения.

    Джинн кивнул:
— Этого мало. Проклятье родилось не только из его слов. Оно окрепло и здесь, на базаре, когда Аладдин своим поступком дал ему силу. Нужно и его слово.

    Аладдин замер. Он не умел говорить словами, но сейчас ему предстояло вспомнить тот миг, когда он подносил лягушку к своему рту, держа её за заднюю лапку. Он снова поморщился, будто опять собирался съесть лягушку и будто он сам вовсе не лягушка, и квакнул — громко, отчаянно, будто пытаясь вернуть тот самый момент.

    Василиса вдруг поняла:
— Он тогда сказал: «Голод - не зверушка, полюбишь и лягушку». Точно. Я слышала.
Лягушонок медленно кивнул. Камень дрогнул сильнее. Вторая створка чуть приоткрылась.

— Теперь твоя очередь, Василиса, — тихо сказал Джинн. — Чтобы всё вернуть, нужны и твои слова – те, из курса школы благородных девиц. Слова, способные разорвать чары.

    Василиса нахмурилась, вспоминая. В школе благородных девиц учили не только вышивать и элегантно держать чашку во время чаепития. Там учили, как отвечать, когда тебя унижают, не теряя себя. Она прикрыла глаза, словно снова сидела на уроке мадемуазель Вайнер.

    И вдруг вспомнила.
— «Я не предмет для упрёков и не сосуд для чужой злости. Моё достоинство не продаётся и не теряется. Я — Василиса, и я имею право быть собой. Как и каждый из нас».

    Она произнесла это спокойно, без крика, глядя прямо на тяжёлые двери.
Камень задрожал, и створки медленно, со скрежетом, разошлись.

    Они вошли.

    Двери захлопнулись за ними с глухим и каким-то зловещим звуком.
Внутри Храм был тихим и светлым. Воздух здесь пах старым пергаментом и мёдом. И в этой тишине что-то начало необратимо меняться.

    Аладдин почувствовал, как зелёная кожа тает, как лапки снова становятся человеческими руками, как возвращается его голос. Он глубоко вздохнул и впервые за долгое время смог сказать:
— Я… я снова я. Наконец-то, и я имею право быть собой.

    От радости он подхватил Василису на руки и закружил по огромному залу.
Когда он поставил девушку на пол, он увидела, что шаровары и жилет исчезли. На ней снова был её любимый сарафан – алого цвета с большими белыми ромашками, а на шее — бирюзовые бусы, подарок отца. Она коснулась их пальцами и тихо улыбнулась.

    Нежный взгляд васильковых глаз Василисы лишь на мгновение зацепился за ночную глубину Аладдиновых глаз. Но этого было достаточно, чтобы сердца русской красавицы и восточного парня застучали сильнее.

    Юноша и девушка подошли к дверям. Но Храм не отпускал их. Тяжёлые двери были наглухо закрыты.

                7.

    Из пола поднимался лёгкий свет. Голос, не громкий, но такой, что его слышал каждый, произнёс:
— Вы вернули себе форму. Но форма — это лишь оболочка. Чтобы выйти отсюда, вам нужно подтвердить, что вы стали другими. Подойдите к Зеркалу Правды и скажите то, что поняли за это время. Не извинения. Не оправдания. А клятву, рождённую из знания друг друга.

    «Если вы вдвоём подойдёте к нему и скажете одно-единственное желание — такое, чтобы ни я, ни магия не смогли его исказить, — оно снимет проклятье», — отчётливо раздались в голове Василисы слова Джинна.

    Василиса посмотрела на Аладдина. Она видела теперь не воришку, вечно попадающего в неприятности. Она видела парня, который боится, что его никогда не будут уважать, и потому делает глупости, лишь бы на него обратили внимание.

    А Аладдин смотрел на Василису и понимал: она не просто обиженная жена. Она — сильная, умная, уставшая от того, что её не замечают, и он вдруг осознал, что хочет быть тем, кто будет её замечать. Каждый день.

    Он шагнул вперёд и взял её за руку. Они подошли к Зеркалу Правды.
— Василиса, я клянусь, что больше никогда не буду искать внимания через обман. И я клянусь, что буду видеть тебя, Василису — умную, упрямую, смелую. Я полюбил тебя, Василиса.

    Василиса слушала, и в её глазах блестели слёзы.
— И я полюбила тебя, Аладдин, и клянусь, что не буду судить тебя по старым ошибкам. Ты не вор. Ты просто искал своё место под солнцем. И сейчас я хочу, чтобы это место было рядом со мной. И если ты снова попадёшь в беду, я буду рядом.

    Абу тихонько встал рядом с ними, одной лапкой он обнял за ногу Аладдина, а другой взял подол сарафана Василисы. И будто тоже дал свою молчаливую обезьянью клятву.

    Свет в круге стал ярче. Голос произнёс:
— Да пусть сбудутся ваши клятвы. Храм венчает вас по велению ваших сердец.
Двери позади них снова распахнулись.

    Путь назад был достаточно лёгким. Ковёр-самолёт нёс их над пустыней, над странами, городами и сёлами. Над лесами и лугами, над реками и озёрами, пока не опустился у высокого светлого терема — дома Василисы.

    Она вошла первой, огляделась, словно заново узнавая родные стены. Потом повернулась к Аладдину:
— Ну что, жених, теперь это и твой дом. А я пойду в погреб, достану медовуху. Надо же отметить!

    Она спустилась по ступеням, зажгла фонарь и вдруг замерла.

    По земляному полу, прыгая и подпрыгивая, скакал маленький зелёный лягушонок. Увидев Василису, он надрывисто квакнул. И в этом квакании, в интонации было до боли знакомое: «Подай лапти, жаба пучеглазая!»

    Василиса стояла и смотрела на него. Не с ужасом. Не с гневом. Просто смотрела.
Потом тихо, почти спокойно, сказала:
— Сам ты жаба.

    Взяла кувшин с медовухой и поднялась наверх.

    Там Аладдин, Джинн и Абу ждали её. Абу уже расставил чашки, а Аладдин улыбался — по-настоящему, без хитрости, без желания кого-то обмануть. Только Джинн сидел хмурый и смурной.

— В чём дело, друг мой? – спросил Аладдин, — Или ты не рад за нас?
— Кто-то слишком быстро забывает свои обещания, — буркнул Джинн и посмотрел на Василису. Потом на свою лампу.

    Василиса махнула рукой и выбежала из горницы. Через пару минут она вернулась с красивым глиняным кувшином в руках.

— С новосельем, — она протянула кувшин Джинну и рассмеялась.

— Ну, за нас, — сказал Аладдин, поднимая чашу. — За тех, кто нашёл друг друга среди всех этих свистоплясок. И за тех, кто не бросил на трудном пути.

    Они чокнулись: молодые чашами, а Джинни и Абу – кулачками. Потому что духи ламп – ой, простите, кувшинов – не пьют вина. И обезьяны тоже. Хотя…