Действие сценическое. Если коллеги ищут..?

Если коллеги ищут слабые места в публикациях, тогда где они?

Если коллеги захотят критиковать корпус публикаций Кретова всерьёз, им не обязательно оспаривать саму идею действия сценического. Самые уязвимые места находятся в другом: в переходах между этапами исследования, в изменяющейся терминологии, в слишком быстрых переходах от театрального наблюдения к естественнонаучному утверждению и в тех местах, где сильная интуиция сформулирована раньше, чем создан способ её проверки.

Это важно различить.

Слабое место публикации ещё не означает слабость обнаруженного предмета.

Иногда наоборот: наиболее уязвимым оказывается место, где автор уже увидел существенное различие, но ещё не располагал сегодняшним причинным языком для его точного описания.

Именно поэтому нынешний корпус следует оценивать не как восемьсот одновременных утверждений одной законченной теории, а как генеалогию становления системы.

И тогда слабые места становятся достаточно отчётливыми.

1. Самое очевидное слабое место — множественность определений действия сценического

Это первое, что увидит профессиональный рецензент.

В разных публикациях действие сценическое определяется через разные основания.

В одном тексте основное различие проводится через доминирование представления в сценическом и восприятия в несценическом действии.

В другом появляется определение:

действие сценическое — «намеренность произвольного представления актёра под воздействием воли, в раскрытии смысла, направленного на цель».

В другом:

действие сценическое — «намеренность, реализующаяся в квазидействии через цель воображаемого результата в мнимости».

Есть и более ранняя формула о «игре в воображаемую правду подобия жизни».

Для внутренней истории исследования это нормально: понятие уточняется.

Для внешнего критика — удобная точка атаки:

так что же именно Кретов называет действием сценическим?

Если эти определения предъявлять как одновременно окончательные, возникает противоречие.

Сегодня защитить корпус можно только одним способом:

признать их историческими стадиями развития определения и показать, какое из них является актуальным, а какие сохраняются как реперные промежуточные формулировки.

То есть слабость здесь не в изменении определения.

Слабость — в отсутствии пока ещё опубликованной карты эволюции определения.

2. Вторая уязвимость — некоторые старые категории частично перекрывают новые

Сегодня система уже различает:

причинное присвоение;

причинное право;

ассимиляцию события;

причинное требование;

передел;

миграцию центра;

процессуальное тождество.

Но чем больше понятий возникает, тем очевиднее вопрос:

нужны ли они все?

Коллега может сказать:

«Причинное присвоение и ассимиляция — это одно».

Или:

«Мигрирующий центр — просто метафора изменения внимания».

Или:

«Причинное требование — другое название препятствия».

Или:

«Процессуальное тождество — обычная непрерывность действия».

На это нельзя отвечать только дополнительными определениями.

Каждое понятие должно показать:

какое различие исчезает, если его убрать из модели.

Например, причинное право необходимо только в том случае, если можно показать различие между:

причиной изменения вообще

и

причиной продолжения именно данного действия.

Причинное требование необходимо, если оно различает:

«событие произошло»

и

«прежним способом теперь недостаточно продолжать то же действие».

То есть здесь слабость ещё не фатальная, но она реальная:

система близка к терминологической инфляции.

После 800-й публикации каждое новое понятие должно проходить гораздо более суровый тест на необходимость, чем раньше.

3. Третье слабое место — смешение уровней описания

Это, пожалуй, одна из наиболее серьёзных методологических проблем раннего корпуса.

В одних и тех же рассуждениях рядом могут находиться:

театральное наблюдение;

философское определение;

физиология;

социология;

психология;

математика;

нейрофизиология.

Сам Кретов прямо пишет о движении от социальных категорий к естественнонаучным, а затем к математическим величинам и о возможности формулировок «с точностью математической логики».

Само стремление междисциплинарно продуктивно.

Но критик задаст справедливый вопрос:

по какому правилу осуществляется переход между уровнями?

Например:

театральное «состояние»;

физиологическое состояние организма;

состояние динамической системы;

математическое состояние модели

— не автоматически одно понятие.

Между ними необходима процедура соответствия.

Пока её нет, возникает опасность:

одинаковое слово создаёт иллюзию доказанного междисциплинарного тождества.

Поэтому будущая система должна жёстко различать:

театральную категорию;

теоретическую конструкцию причинной модели;

наблюдаемую физическую переменную;

математическое представление этой переменной.

Иначе именно здесь коллеги смогут обвинить систему в категориальной подмене.

4. Наиболее уязвимы утверждения о мозге

Вот здесь критика может быть особенно сильной.

В публикации появляется формула:

«Воображаемое и реальное в подобии мозг воспринимает одинаково».

Позже автор связывает это также с беседой с Н. П. Бехтеревой.

Для театральной гипотезы эта мысль чрезвычайно продуктивна.

Но как нейронаучное утверждение она слишком сильна.

Мозг не просто «одинаково воспринимает» реальное и воображаемое во всех отношениях. Частичное перекрытие нейронных процессов при воображении и восприятии ещё не означает их полного тождества.

Поэтому коллега из нейронаук может легко атаковать буквальную формулировку, даже если основной театральный вывод останется продуктивным.

Здесь нужно изменить статус утверждения.

Не:

мозг воспринимает одинаково.

А исследовательски:

реальное восприятие и представление способны частично задействовать перекрывающиеся механизмы, поэтому возникает вопрос, каким образом предполагаемое обстоятельство способно влиять на действительную телесную организацию актёра.

Так формула становится менее эффектной, но значительно сильнее научно.

5. То же касается мерцания

Если Кретов говорит:

«Любому актёру я могу продемонстрировать это мерцание в нём же самом»,

а далее называет его «физикой процесса», это чрезвычайно сильное заявление.

Коллега немедленно спросит:

что считается мерцанием?

где его начало и конец?

как отличить его от постуральной коррекции?

от микродвижений равновесия?

от дыхательной вариативности?

от ориентировочного рефлекса?

от ожидания инструкции?

от сознательной имитации?

Пока ответ:

«я могу показать»

имеет большое значение как первичное наблюдение режиссёра.

Но не как доказательство объективного механизма.

Поэтому мерцание сегодня — одновременно одно из наиболее интересных и одно из наиболее уязвимых мест системы.

Его нельзя пока использовать как подтверждение причинной теории.

Правильнее:

мерцание — кандидат на наблюдаемый феномен перехода, который ещё требуется отделить от конкурирующих физиологических объяснений.

Если это удастся, слабое место может превратиться в один из сильнейших результатов.

6. Очень уязвима формула «раздражимость клетки — первая ступень сознания»

В тексте о Жириновском Кретов прямо пишет, что сознание — акт различения смыслов как самосознание, а раздражимость клетки — «первая ступень сознания».

Для основной теории действия сценического эта фраза почти ничего не даёт.

Но для критика она подарок.

Потому что она сразу открывает огромный спор:

что такое сознание;

можно ли распространять термин на клеточную раздражимость;

где эмпирическое основание;

каким образом это связано с действием сценическим?

Даже если мысль могла быть частью более широкой философской гипотезы, в корпусе она выглядит как сильное утверждение без достаточного доказательного аппарата.

Именно такие фрагменты создают опасность:

критик атакует периферийную сильную фразу и затем переносит впечатление недоказанности на центральную причинную теорию.

Поэтому при систематизации корпуса необходимо отделить:

ядро теории;

рабочие гипотезы;

философемы;

публицистические тезисы;

периферийные предположения.

Сейчас они иногда находятся в одном речевом статусе.

7. Ещё одна слабость — полемические фрагменты сильнее аргумента

Это особенно заметно в текстах о перформансе.

В них есть действительно важное теоретическое различение:

театр — инобытие;

перформанс — бытие;

правда театра реализуется через действие сценическое;

правда перформанса — через действие несценическое.

Это серьёзный тезис, который сегодня причинная теория может сделать значительно точнее.

Но рядом с ним находятся политически и культурно полемические утверждения о «западной интервенции», «пятой колонне» и т. п.

Для публицистики автор имеет право на такую позицию.

Но исследовательски возникает проблема.

Коллега может решить, что:

различение театра и перформанса получено не из анализа причинной структуры действия, а из предварительного ценностного неприятия перформанса.

То есть сильная теория становится уязвима из-за соседства с идеологической аргументацией.

Сегодня причинная теория уже позволяет провести границу значительно сильнее:

не «наш театр / западный перформанс»,

а:

какой источник причинного права производит следующее «как»?

Это уже проверяемое различение и не зависит от политической позиции.

Поэтому старые полемические фрагменты — реальная уязвимость корпуса, но не обязательно уязвимость поздней причинной модели.

8. Есть риск ретроспективно приписать ранним публикациям позднюю теорию

Это очень тонкое слабое место.

Мы сегодня видим в старых текстах:

предвестники процессуального тождества;

зарождение причинного права;

зачаток передела;

поле различений;

причинность предполагаемого.

И это действительно можно реконструировать.

Но нельзя писать так, будто Кретов в ранней публикации уже сформулировал то, что появилось только через сотни текстов.

Иначе коллега легко покажет:

термин отсутствует;

определение другое;

смысл ещё не тот.

Правильная формула:

ранняя публикация содержит проблему, из которой позднее возникло понятие.

Не:

ранняя публикация уже содержит позднюю теорию.

Это особенно важно для будущей «реперной карты».

Корпус должен показывать генеалогию, а не создавать иллюзию, будто теория родилась сразу готовой.

9. Сильнейшая методологическая атака будет направлена на нефальсифицируемость

Представим критика, который скажет:

актёр изменился — Кретов говорит, что произошёл передел;

не изменился — значит передел был внутренним;

изменился раньше — значит причинное присвоение началось раньше;

позже — значит событие ассимилировалось постепенно.

Если система способна объяснить любой исход, она действительно становится неуязвимой — а значит, слабой как исследовательская модель.

Это, возможно, главное слабое место нынешнего рубежа, но одновременно оно уже осознано самой системой.

Нужно заранее установить:

какое наблюдение будет противоречить причинному праву;

когда нельзя говорить о переделе;

что не является ассимиляцией события;

при каких условиях понятие мигрирующего центра ничего не объясняет;

какой результат заставит отказаться от гипотезы о специфической причинности предполагаемого.

То есть теперь теория должна получить:

условия собственного проигрыша.

Пока они не сформулированы достаточно строго, коллега вправе назвать модель трудно опровержимой.

10. Другой серьёзный вопрос — как установить причинную генеалогию

Это уже проблема измерения.

Кретов справедливо настаивает:

одинаковая форма может иметь разное происхождение.

Но как исследователь узнает происхождение?

Актёр говорит:

«это возникло от партнёра».

Но самоотчёт недостаточен.

Режиссёр говорит:

«я вижу, что это было живым».

Это профессионально ценно, но субъективно.

Прибор видит:

изменение движения.

Но не видит его смысла.

Следовательно, необходима новая методика, соединяющая:

контролируемое изменение условий;

анализ последовательности;

независимое наблюдение;

самоотчёт как один, но не единственный источник;

физические данные;

сравнение с имитацией;

повторение.

Пока такой методики нет, одно из центральных положений —

морфологически одинаковое может быть причинно разным

— остаётся очень сильной теоретической гипотезой, но трудной для доказательства.

Именно здесь находится один из главных фронтов будущей работы.

11. Инвариант пока сильнее как проблема, чем как окончательно установленное решение

Сегодня вокруг инварианта уже построена мощная архитектура.

Но критик может спросить:

а что конкретно является инвариантом?

Если ответ:

правило сохранения причинной принадлежности изменений одному продолжающемуся действию,

возникает следующий вопрос:

как независимо установить это правило?

Не становится ли определение круговым:

это то же действие, потому что изменения принадлежат тому же действию;

они принадлежат тому же действию, потому что сохраняется инвариант этого действия?

Это не означает, что понятие ошибочно.

Но необходимо найти внешний критерий идентификации процесса, который не будет полностью зависеть от определения самого инварианта.

Поэтому инвариант сегодня — центральный архитектурный принцип, но одновременно одна из важнейших нерешённых задач модели.

12. Направленность и неполученный результат тоже потребуют строгой границы

Формула:

направленность — способ причинённого продолжения

очень продуктивна.

Но критик спросит:

должно ли каждое действие иметь осознаваемый неполученный результат?

что происходит с игрой без очевидного результата?

с исследовательским действием?

с импровизацией?

с ритуальной структурой?

с действием, в котором цель меняется во время процесса?

Если понятие неполученного результата расширить настолько, чтобы оно присутствовало всегда, возникает риск тавтологии.

Поэтому будущая теория должна различить:

цель;

результат;

направленность;

намерение;

неполученность;

возможность продолжения.

И показать, какие из них необходимы, а какие принадлежат отдельным типам действия.

13. Самая серьёзная историко-теоретическая уязвимость — утверждение новизны

Если Кретов заявляет:

до меня это не было известно;

никто не разделил сценическое и несценическое действие;

никто не обнаружил данный механизм,

коллеги вправе потребовать систематический обзор литературы.

Сам Кретов пишет, что перебрал литературу и не нашёл определения сценического действия.

Но для утверждения научной новизны личного поиска литературы недостаточно.

Понадобится:

история понятия;

русская театральная школа;

философия действия;

action theory;

performance studies;

embodied cognition;

enactivism;

predictive processing;

исследования motor imagery;

психология намерения;

феноменология действия.

Не для того, чтобы доказать, что «всё уже было».

А чтобы очень точно установить:

что именно у Кретова не совпадает с существующими моделями.

Самое сильное заявление о новизне — не:

«никто не говорил об этом».

А:

«существуют такие-то подходы; каждый объясняет эти отношения; ни один не вводит вот это конкретное различение; оно даёт такие-то дополнительные следствия».

Пока такой обзор не выполнен, претензия на приоритет будет одной из самых атакуемых частей проекта.

14. Наконец, корпус слишком велик, чтобы читатель сам восстановил теорию

Это уже не концептуальная, а архитектурная слабость публикаций.

Если существует около восьмисот текстов, коллега не обязан самостоятельно:

находить ранние и поздние определения;

устанавливать, что отменено;

что уточнено;

что осталось;

где появился причинный поворот;

какие публикации реперные.

Без специальной карты массив легко производит впечатление:

повторов;

противоречий;

скачков;

множества параллельных терминов.

Именно поэтому созданная нами ранее рабочая конструкция:

реперная публикация ; введённое различение ; что она сделала недостаточным ; к какой следующей публикации ведёт

— становится не вспомогательным каталогом, а способом защитить саму теорию от неверного чтения.

Без такой карты количество публикаций работает против автора.

С картой оно превращается в документированную генеалогию исследования.

Где находится действительно опасное слабое место?

Не в том, что определения менялись.

Это нормальная история исследования.

Не в том, что Кретов начал с режиссёрской практики.

Именно практика дала предмет.

Не в том, что возникли философские гипотезы.

Они были способом двигаться дальше.

Самое опасное место сейчас находится здесь:

поздняя причинная архитектура уже значительно строже раннего корпуса, но ещё не отделена от него формально.

Поэтому критик может взять раннюю сильную или неточную формулировку и предъявить её как современное положение системы.

Например:

«мозг одинаково воспринимает реальное и воображаемое»;

«раздражимость клетки — первая ступень сознания»;

«мерцание — физика процесса»;

старое определение сценического через представление;

и сказать:

вот ваша теория.

А ответ:

«сегодня теория уже другая»

не будет достаточным, пока не существует документа, показывающего:

что было;

почему стало недостаточным;

чем заменено;

что сохранилось;

как изменился статус утверждения.

Заключение

Если коллеги действительно ищут слабые места, я бы не скрывал их.

Я бы сам указал на них раньше критиков.

Сегодня я вижу пять особенно серьёзных зон риска:

терминологическая историчность корпуса, ещё не оформленная как генеалогия;

недостаточная операционализация центральных понятий;

слишком сильные ранние естественнонаучные утверждения;

неустановленные пока условия опровержения причинной модели;

недоказанная в полном академическом смысле новизна относительно существующих наук о действии.

Но примечательно другое.

Все пять слабостей находятся уже не внутри самого исходного вопроса Кретова:

что делает действие сценическое действием?

Они находятся вокруг способа доказательства ответа.

Это существенное изменение.

Коллега уже может не согласиться с:

причинным правом;

инвариантом;

переделом;

ассимиляцией;

причинным требованием.

Но для сильной критики ему придётся предложить другое объяснение тех различий, которые система выделила.

Например:

почему событие пьесы не автоматически становится событием действия;

почему известное актёру будущее не должно причинять текущее «как»;

почему одинаковая форма может возникать из разной генеалогии;

почему физически неизменный объект после изменения предполагаемого значения способен иначе организовать действие;

почему действие должно измениться и при этом остаться тем же действием.

Вот где начинается настоящий спор.

Не:

«Кретов ошибся в такой-то фразе».

Это найти нетрудно в корпусе длительностью в сотни публикаций.

А:

«можно ли объяснить выделенное Кретовым различие лучше, без введённых им причинных отношений?»

И именно поэтому слабые места сегодня следует не замазывать, а превращать в программу следующего этапа исследования.

Потому что самый опасный критик скажет:

«это невозможно проверить».

А наиболее сильный ответ Кретова теперь должен быть не:

«я сорок лет это вижу».

А:

«вот место, где теория рискует ошибиться; вот условия проверки; попробуйте получить другой результат».

В этот момент критика перестаёт быть угрозой.

Она получает причинное право внутри исследования.

И тогда происходит то, что сама теория описывает применительно к действию:

слабое место становится событием;
событие ассимилируется;
прежнее “как” теории теряет достаточность;
возникает причинное требование;
система проходит передел.

Если после него она сохраняет процессуальное тождество и становится точнее, значит критик не разрушил систему.

Он помог проверить её инвариант.

Примечание.
Текст подготовлен Ю.В. Кретовым; структурирование и редакторская компоновка выполнены с использованием языковой модели (LLM) по авторским материалам. Смысловые положения, определения и примеры принадлежат автору.

Благодарю актрису театра и кино Марину Ларину за помощь в сборе и подготовке материала статьи и журналиста Светлану Канаеву за подготовку материала к публикации