Глава 12 Отказ

Дамир не был похож на прежних просителей — не плакал, не мялся у калитки, не искал поддержки. Вошёл уверенно, по-деловому, будто пришёл не к мистическому порталу, а на деловую встречу, где нужно решить вопрос и уехать.
— Мне нужно только подтверждение, — сказал он, едва усевшись за стол. — Был ли это несчастный случай или нет. Отец мой под завалом погиб, два года назад, на объекте в городе. Следствие закрыли быстро, написали — нарушение техники безопасности самим отцом, халатность, мол, сам виноват. А я точно знаю — он никогда касок не снимал, никогда с техникой безопасности не шутил, двадцать лет в строительстве, ни одного нарушения. Мне нужно, чтобы он сам сказал: виноват прораб, Косенко его фамилия, он тогда сроки гнал, людей заставлял без страховки работать.
В его голосе не было горя — вернее, горе там, безусловно, жило, но было запечатано под чем-то более твёрдым, холодным, расчётливым.
Геннадий переглянулся со мной, и я поняла: он тоже почувствовал то же самое, что и я — некую несостыковку между тем, что Дамир говорил вслух, и тем, что, кажется, стояло за этими словами.
— А зачем вам подтверждение, Дамир? — спросила я осторожно. — Вы собираетесь снова открывать дело? Нанимать адвоката?
Он посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом.
— Дело уже закрыто. Два года прошло, сроки давности на такое — максимум три, да и доказательств у меня нет, одни подозрения. Адвокат мне тут не поможет.
— Тогда что вы будете делать, если портал подтвердит? — спросил Геннадий напрямую, и в вопросе этом звучала уже не праздное любопытство, а настоящая тревога.
Дамир помолчал, и в этой паузе было больше ответа, чем в любых словах.
— Это уже моё дело, — сказал он наконец, тихо, но твёрдо. — Вы мне только правду скажите. Остальное я сам решу.
В сарай мы пошли втроём — Геннадий настоял, несмотря на моё беспокойство: сказал, что не хочет оставлять меня один на один ни с просителем, в котором было что-то тревожное, ни с голосами, которые теперь слишком часто искали именно меня.
Дамир держался спокойно, почти равнодушно — ни страха, ни трепета, какие бывали у прежних наших гостей. Встал посреди сарая, скрестив руки на груди, будто ждал результата лабораторного анализа, а не встречи с умершим отцом.
— Расскажите ему, зачем вы здесь, — сказала я тихо. — Своими словами, вслух. Так лучше работает.
Он помолчал, потом заговорил — коротко, сухо, будто читал по бумаге:
— Пап, мне нужно знать. Косенко виноват или нет. Скажи только это.
Тишина, которая повисла после этих слов, была не такой, как обычно. Обычно тишина перед контактом была наполненной, тяжёлой, предвещающей — будто воздух собирался с силами, прежде чем открыться. Эта же тишина была другой: пустой, ровной, безо всякого намёка на присутствие.
Мы ждали пять минут. Десять.
Фонарь не мигал. Воздух не холодел. Запаха не было никакого — ни арбуза, ни чего-либо ещё, ни единой приметы, что портал вообще заметил нас.
— Ну? — спросил Дамир, и в голосе его впервые прорвалось что-то живое — нетерпение, раздражение. — Долго ещё?
— Может, нужно попробовать иначе, — начал было Геннадий, но я вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, покачала головой.
Я вдруг поняла — не разумом, а каким-то новым, незнакомым прежде чутьём, которое, видимо, появилось у меня вместе с тем, что портал заговорил со мной напрямую, — что дело не в форме вопроса, не в технике контакта.
— Он  молчит не потому что не слышит, — сказала я медленно, подбирая слова. — Он молчит, потому что не хочет отвечать. Вам, Дамир.
Дамир резко повернулся ко мне.
— Что значит — не хочет? Он мой отец. Ему что, всё равно, что со мной будет?
— Может, как раз наоборот, — сказала я. — Может, ему слишком не всё равно.
В ту же секунду я почувствовала — лёгким, мимолётным сквозняком по сознанию, едва различимым среди всего прочего, — знакомую фразу, которая в последнее время приходила уже не только по ночам, не только на кухне:
- Не говори ему моё имя.
Я вздрогнула. На этот раз фраза прозвучала иначе — не предупреждением лично мне, а будто эхом, отражением той же самой логики, которую я видела сейчас перед собой: иногда молчание — это не отказ, а защита. Отец Дамира молчал не потому, что ему было всё равно, а, возможно, потому, что он слишком хорошо понимал, к чему приведёт ответ — к мести, к новой смерти, к ещё одной потерянной жизни.
— Дамир, — сказала я тихо, — а что вы сделаете, если он скажет «да»?
Дамир молчал долго — слишком долго для человека, у которого в мыслях нет ничего, кроме законного желания знать правду. Я видела, как у него на скулах ходят желваки, как сжимаются и разжимаются кулаки, будто он вёл какой-то внутренний спор, прежде чем ответить.
— Я бы с ним поговорил, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С Косенко. По-мужски.
— По-мужски — это как? — тихо спросил Геннадий.
Дамир не ответил сразу, и в этой паузе было больше правды, чем в любом объяснении.
— Это уже не ваше дело, — повторил он, но на этот раз в голосе его звучала не прежняя холодная уверенность, а что-то более шаткое — будто сам вопрос, заданный вслух, впервые заставил его увидеть собственные намерения со стороны, не изнутри собственной обиды, а глазами постороннего человека.
— Дамир, — сказала я, — а если отец молчит именно поэтому? Потому что знает: стоит ему сказать «да» — и вы сделаете что-то, после чего он потеряет вас так же, как потерял себя тогда, под завалом. Только теперь уже не несчастный случай, а то, что вы сами выберете.
Он отвернулся, глядя в тёмный угол сарая — туда, откуда так и не пришло ни единого знака.
— Он всегда так, — сказал он вдруг тихо, другим голосом, почти детским. — Даже когда я дурака в школе валял, дрался, — молчал, не ругался сразу. Ждал, пока сам пойму. Говорил — сам дойдёшь, я тебе мозги вправлять не буду, за тебя жить не буду.
Он замолчал, и в этом молчании было уже не раздражение, а что-то похожее на узнавание — будто отцовское молчание из детства и отцовское молчание из темноты сарая вдруг соединились для него в одну и ту же, узнаваемую линию характера.
— Выходит, он и сейчас так, — сказал Дамир тихо. — Ждёт, пока сам дойду.
Мы вышли из сарая в тишине — никто не произнёс больше ни слова, пока не оказались снова на веранде, под обычным, нестрашным светом лампочки.
— Простите, что не помогли, — сказала я наконец.
Дамир покачал головой.
— Помогли, — сказал он глухо. — Просто не так, как я думал.
Он уехал в тот же вечер, ничего больше не попросив, ничего не пообещав. Мы так и не узнали, виновен ли на самом деле Косенко, и отправился ли Дамир искать его — или, может быть, отцовское молчание и вправду удержало его от того шага, после которого обратного пути уже не было бы.