Глава 13 Осколки памяти

Неделя после Дамира прошла тяжело —  внешне всё было как обычно, но где-то внутри, в самих основах нашей с Геннадием общей жизни, что-то тихо, незаметно продолжало трескаться.
Я поняла это окончательно в четверг, когда мы собирались на день рождения к Люде, нашей общей давней подруге — той самой, на чьей свадьбе мы с Геннадием, собственно, и познакомились. Я искала платье в шкафу, а Геннадий, сидя на кровати, завязывал шнурки, и вдруг спросил, между делом, не поднимая головы:
— А мы когда с ней познакомились, напомни? С Людой?
Вопрос показался бы безобидным, если бы не прозвучавшая в нём пустота — будто он не просто забыл дату, а потерял саму форму воспоминания, контур события.
— На её свадьбе, Гена, — сказала я медленно. — Там, где мы с тобой и познакомились. Ты правда не помнишь?
Он поднял на меня взгляд, слегка испуганный собственной растерянностью.
— Свадьба, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Да, точно. Прости, вылетело.
Я промолчала, но внутри у меня всё сжалось — очередная трещина, на этот раз угрожающе близко подобравшаяся к тому самому дню, что был фундаментом всей нашей общей истории.
И уже выходя из дома, я вдруг увидела его. Он возник  каким-то образом перед внутренним взором, резко, без предупреждения: силуэт мужчины, светлые волосы, улыбка, повёрнутая вполоборота, будто он оглядывался на меня через плечо, зовя куда-то за собой. Лица я толком не разглядела — только общее впечатление, ощущение чего-то родного и одновременно совершенно далёкого, как забытый запах, который узнаёшь телом раньше, чем разумом.
Видение держалось секунды три, не больше, а потом пропало так же резко, как и возникло, оставив после себя лишь частый, встревоженный стук сердца и необъяснимое, глубокое чувство утраты — будто я только что снова потеряла кого-то, кого даже не помнила, что находила.
"Не говори ему моё имя".
Фраза всплыла в памяти сама собой, привычным уже эхом — но в этот раз я, вопреки обыкновению, не связала её с видением. Два этих явления — голос и силуэт — существовали для меня пока порознь, как два разных, не пересекающихся беспокойства, два отдельных симптома неведомой болезни, причину которой я по-прежнему не могла назвать.
Я закрыла глаза, пытаясь прогнать видение, и всё думала: сколько ещё таких трещин должно появиться, прежде чем я наконец пойму, что все они — об одном и том же человеке?
У Люды собралось много народа— соседи, коллеги по работе, застолье с неизменным оливье и тостами, в которых с каждой рюмкой становилось всё меньше складности и всё больше душевности. Геннадий увлёкся разговором с мужем Людмилы о рыбалке, а меня она утащила на кухню — якобы помочь с тортом, хотя торт давно стоял нарезанный, и помощь явно была предлогом для чего-то другого.
— Тамара, — сказала она, разливая чай,  глядя на меня, нарочито буднично, — а ты вообще вспоминаешь иногда? Марка?
Я замерла с чашкой в руке.
Имя — произнесённое вслух, легко, обыденно, будто речь шла о каком-то дальнем знакомом, — ударило меня с такой силой, что я едва не выронила чашку.
— Кого? — переспросила я, хотя часть меня, та самая часть, что уже неделями жила в тревожном ожидании, прекрасно всё расслышала с первого раза.
Люда наконец подняла на меня взгляд, и в нём была осторожность, будто она сама не до конца понимала, стоило ли заводить этот разговор.
— Марка, — повторила она тише. — Ну, Тамарочка, я же знаю, ты просила никогда не упоминать. Пятнадцать лет молчим все, как сговорились. Просто у меня тут недавно... — она замялась, — сон был странный. Будто он мне что-то сказать хотел. Проснулась, а в ушах  голос его стоит, представляешь? Глупость, наверное.
В этот момент передо мной снова возникло видение — но теперь уже не размытое, не неопределённое, а резкое, внезапное, будто кто-то щёлкнул выключателем прямо у меня в голове: тот же светловолосый силуэт, но теперь не вполоборота, а анфас, и за его спиной — размытые, искажённые огни, мокрый асфальт, занос, скрежет металла.
Я вскрикнула — коротко, непроизвольно, — и чашка всё-таки выскользнула у меня из рук, разбившись об пол кухни, точно так же, как разбилась тарелка в ту первую ночь, когда голос впервые обратился ко мне.
— Тамара! — Люда бросилась ко мне, подхватывая под локоть. — Тебе плохо?
Я стояла, глядя на осколки у своих ног, и чувствовала, как внутри, с оглушительным, почти физическим треском, сходятся воедино все разрозненные куски мозаики последних недель: голос на кухне, фотография на чердаке с замазанным именем,силуэт, зовущий меня через плечо, — и вот теперь, наконец, лицо, имя, авария, всё разом, без остатка.
— Марк, — прошептала я одними губами, и в ту же секунду поняла: я произнесла это имя вслух, впервые за пятнадцать лет, в доме, полном людей, в двух комнатах от собственного мужа.
Люда смотрела на меня испуганно, не понимая, что происходит, а я уже бежала мыслью дальше, туда, где за стенкой, в гостиной, Геннадий смеялся над чьей-то шуткой про рыбалку, совершенно не подозревая, что произнесённое мной слово могло запустить нечто непоправимое.