Фиолетовый вторник имени архимеда

1.
Профессор Акакий Птеродактилевич проснулся оттого, что его будильник, выполненный в форме чугунного утюга, настойчиво мяукал голосом Бориса Моисеева. Время на нем показывало «борщ». Акакий понял: он опаздывает.
Он вскочил с кровати, которая была сделана из спрессованных сожалений о вчерашнем дне, и натянул на себя скафандр. Сегодня был вторник, а по вторникам в их НИИ «Бессмысленных исследований и квантовой чепухи» был строгий дресс-код: скафандр или ничего. Акакий был человеком скромным, поэтому выбрал первое.
На кухне его ждал завтрак. На тарелке одиноко лежал гвоздь. Не простой, а стодвадцатка, оцинкованный. Рядом в стакане плескалась темнота, украденная прошлой ночью из-под дивана. Акакий макнул гвоздь в темноту и с хрустом откусил шляпку. Вкусно. Почти как смысл жизни, только с привкусом железа.
Выйдя на улицу, он увидел, что асфальт снова украли. Вместо него лежал мягкий, теплый лаваш, по которому сновали автомобили-улитки. Они сигналили друг другу, выпуская мыльные пузыри с цитатами из Канта. Акакий Птеродактилевич помахал своему соседу, который как раз выгуливал свой шкаф. Шкаф радостно заскрипел дверцами и попытался лизнуть профессора язычком из нафталина.
— Доброго борща, Иннокентий! — крикнул Акакий.
— И вам не хворать перпендикуляром! — ответил сосед, натягивая поводок. — Мой опять вчера все обои в коридоре прочитал. Умный растет, сил нет!
Акакий сел в свой личный транспорт — самокат, работающий на силе воли. Проблема была в том, что сегодня воли у него было мало, поэтому самокат ехал задом наперед и постоянно пытался свернуть в ближайшую булочную, чтобы купить себе немного свежей грусти.
В НИИ царила рабочая атмосфера. В лаборатории №3 пытались скрестить ежа и вечность. Пока получался только очень колючий и бесконечный скандал. В отделе гравитации сегодня был выходной — все предметы летали под потолком и хихикали. Начальник отдела, Семен Горизонтович, пытался сбить степлер с помощью веника, но веник был с ним в сговоре.
Акакий Птеродактилевич прошел в свой кабинет. Его сегодняшний проект назывался «Изучение влияния молчания рыб на курс доллара в условиях невесомости». Это была очень важная и совершенно бессмысленная работа, за которую ему платили зарплату в квадратных корнях из понедельника.
Он сел за стол, на котором стоял аквариум. Внутри плавала одна-единственная селедка по имени Валера. Валера смотрел на профессора с немым укором.
— Ну, Валера, — вздохнул Акакий, надевая на селедку крошечные наушники. — Давай послушаем отчеты с биржи. Сосредоточься. От твоего молчания зависит экономика Гондураса.
Валера молчал. Он всегда молчал. В этом и заключалась гениальность эксперимента.
Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет вбежал коллега из соседнего отдела, доктор Штольцман. Он был взъерошен, а его лабораторный халат был застегнут на вчера.
— Акакий! Срочно! У нас ЧП! — закричал он.
— Что случилось? — невозмутимо спросил профессор, поправляя наушники на Валере. — Опять кто-то поделил на ноль и Вселенная зависла?
— Хуже! У нас закончился кофе!
— Как закончился? Весь?
— Весь! Остался только здравый смысл!
Акакий Птеродактилевич побледнел. Это была катастрофа. Здравый смысл в их НИИ был под строжайшим запретом. Его употребление вызывало побочные эффекты: логичное мышление, адекватное восприятие реальности и желание найти во всем этом хоть какой-то смысл.
— Что будем делать? — прошептал Штольцман, испуганно озираясь.
— Без паники, — твердо сказал Акакий. — У меня в сейфе есть НЗ.
Он подошел к сейфу, набрал код (число Пи до последнего знака) и достал маленькую баночку. На ней было написано: «Абсурд концентрированный. 100%».
— Разведем в проточной воде. Это должно нейтрализовать угрозу.
Они высыпали порошок в кулер. Вода в нем тут же превратилась в кисель, заиграла всеми цветами радуги и начала декламировать стихи Маяковского задом наперед. Из краника полезли маленькие розовые слоники и стали танцевать джигу.
Опасность миновала.
Акакий вернулся в кабинет. Селедка Валера все так же молча смотрела на него. Профессор посмотрел на Валеру. Потом на график курса доллара, который теперь рисовался в виде пляшущих человечков. Потом в окно, где солнце село и вместо него на небе взошел огромный чебурек.
«Зачем я все это делаю?» — подумал он.
Мысль была настолько чужеродной и бессмысленной, что он тут же ее забыл. Он просто биоробот, выполняющий программу. Программа называлась «жизнь». И она была написана каким-то очень веселым и очень жестоким программистом.
Акакий Птеродактилевич улыбнулся. Разве это не забавно?
Он достал из кармана скафандра банан, приложил его к уху и серьезным голосом сказал:
— Алло, реальность? У меня для вас плохие новости. Вы не прошли проверку на адекватность. Перезвоните, когда повзрослеете.
И с хрустом откусил от бананофона. Было вкусно. Почти как гвоздь, только с привкусом безысходности. И это было прекрасно.

2.
На другом конце бананофона кто-то ответил. Голос, похожий на скрип несмазанной калитки в вечность, прошептал:
— Абонент временно вменяем или находится вне зоны доступа логики. Пожалуйста, оставьте ваше бессмысленное сообщение после звукового сигнала, который будет выглядеть как фиолетовый квадрат.
Акакий Птеродактилевич увидел перед глазами фиолетовый квадрат, вежливо кивнул ему и положил остатки банана в карман. Пора было идти на обед.
Столовая НИИ, известная в узких кругах как «Ресторан последней надежды», сегодня предлагала особое меню. На первое подавали суп из гипотез, который постоянно менял свой вкус в зависимости от того, веришь ты в него или нет. Акакий не верил, поэтому его суп был просто теплой водой с плавающими в ней знаками вопроса. На второе предлагались котлеты из чистого намерения с гарниром из упущенных возможностей. Они были воздушными, невесомыми и совершенно не насыщали. На десерт — желе из сожалений, которое дрожало и тихо плакало, если на него пристально смотреть.
За соседним столиком сидела Зоя Капитоновна из отдела темпоральных парадоксов. Она ела свой обед в обратном порядке, начиная с компота, чтобы потом не мучиться от изжоги, которую она испытала вчера.
— Акакий Птеродактилевич, дорогой, — прошамкала она, выплевывая косточку из еще не съеденной вишни. — Вы не видели мой вчерашний день? Я его где-то оставила, а сегодня утром не нашла. Боюсь, уборщица могла его случайно вымести вместе с мусором.
— Не переживайте, Зоя Капитоновна, — успокоил ее профессор, пытаясь подцепить на вилку особенно скользкую упущенную возможность. — Если что, одолжу вам свой позавчерашний. Он у меня все равно нестиранный, почти как новый.
После обеда было запланировано всеобщее собрание. Директор НИИ, академик Евлампий Фомич Пустота, должен был выступить с ежегодным докладом на тему «Ничто и его роль в чем-то там».
Сотрудники собрались в актовом зале, кресла в котором были сделаны из застывшего недоумения. Евлампий Фомич, человек, состоявший на 80% из важно надутых щек и на 20% из галстука-бабочки, взошел на трибуну, которая тут же начала медленно погружаться в пол. Это была ее защитная реакция на пафосные речи.
— Коллеги! — начал директор, пытаясь перекричать скрип погружающейся трибуны. — В этом году мы достигли небывалых результатов в области ничего! Нам удалось доказать, что если долго смотреть в пустоту, пустота начинает моргать и просить закурить. Отдел квантовой чепухи успешно разделил атом смысла на две абсолютно бессмысленные частицы, которые теперь ненавидя-я-ят друг друга-а-а...
Трибуна ушла под пол, унеся с собой директора. Некоторое время из-под сцены доносилось его булькающее «...и это проры-ы-ыв!». Затем все стихло. Сотрудники вежливо поаплодировали. Собрание прошло как обычно.
Вернувшись в кабинет, Акакий Птеродактилевич обнаружил, что его селедка Валера написала на стекле аквариума губной помадой (которой у нее не было) уравнение, доказывающее, что Вселенная является опечаткой в диссертации какого-то аспиранта-двоечника из другого измерения.
Профессор вздохнул. Опять Валера умничает. Он стер надпись рукавом скафандра.
— Не твоего селедочного ума дело, Валера, — строго сказал он. — Твое дело — молчать и влиять на экономику.
Рабочий борщ подходил к концу. Солнце-чебурек закатилось за горизонт, и на небе зажглись звезды-пельмени. Акакий Птеродактилевич собрал свои вещи: портфель, набитый тишиной, и зонтик на случай дождя из сарказма.
На улице его самокат, набравшись за день чужой грусти в булочной, был в отличном настроении и ехал теперь не только вперед, но и вбок одновременно. Дорога домой превратилась в увлекательный танец.
Дома его никто не ждал, кроме пыли, которая за день сбилась в маленькие комочки и теперь играла в шашки на паркете. Акакий скинул скафандр, надел домашний халат из снов и прошел в спальню.
Он лег на кровать из спрессованных сожалений. Она была сегодня особенно жесткой. Он закрыл глаза. Завтра будет среда. По средам асфальт обычно возвращали, но вместо светофоров на перекрестках стояли дирижеры и управляли движением с помощью симфоний Баха. Это было неудобно, но очень красиво.
«Жить ради того, чтобы умереть. Разве это не забавно?» — снова пронеслась в его голове шальная, запретная мысль.
Он не знал ответа. Да и не хотел знать. Ответы — это так скучно. Они все портят. Они придают смысл. А смысл — это первый шаг к здравому смыслу. А оттуда и до кофе недалеко.
Акакий Птеродактилевич улыбнулся в темноту, которая пахла оцинкованным гвоздем и упущенными возможностями. Он был биороботом. И его программа была самой идиотской и самой прекрасной во всей Вселенной. И он бы не променял ее ни на какую другую. Особенно на ту, где будильники просто звонят.

3.
В темноте что-то зашуршало. Акакий Птеродактилевич открыл один глаз. Из-под кровати, сделанной из спрессованных сожалений, выползал его ночной кошмар. Он был маленький, пушистый и выглядел точь-в-точь как забытое обещание самому себе. Кошмар подошел к кровати, потыкался мокрым носом в руку профессора и жалобно пискнул.
— Ну чего тебе? — пробормотал Акакий. — Опять приснилось, что ты сдал экзамен по тригонометрии и теперь тебе придется работать в офисе?
Кошмар заскулил утвердительно. Профессор вздохнул, достал из тумбочки банку с консервированными колыбельными и высыпал горсть в миску. Кошмар с благодарностью захрустел. У Акакия Птеродактилевича были только ручные, домашние кошмары. Дикие его почему-то боялись.
Утром его разбудил не будильник. Его разбудила тишина. Она была настолько оглушительной и плотной, что давила на барабанные перепонки. Акакий сел на кровати. Чугунный утюг-будильник молчал. Время на нем показывало «потом». Это было тревожно. «Потом» никогда не наступало.
Он выглянул в окно. Улица была на месте. Асфальт, как и положено по средам, вернули. Дирижеры на перекрестках уже вяло взмахивали палочками, заставляя автомобили-улитки выписывать фуги и контрапункты. Но что-то было не так. Все было… слишком нормально.
Сосед Иннокентий выгуливал не шкаф, а обычную собаку. Собака не читала обои, а просто обнюхивала гидрант. Мыльные пузыри с цитатами из Канта исчезли. Даже небо было обычного, скучно-голубого цвета, а не в фиолетовую крапинку, как обычно после вторника.
Акакия Птеродактилевича прошиб холодный пот. Он понял. Это была она. Та самая побочка от случайного контакта со здравым смыслом, о которой предупреждали в памятке по технике безопасности. Это была — Нормальность.
Он бросился на кухню. На тарелке вместо гвоздя лежал омлет. В стакане вместо темноты был апельсиновый сок. Акакий в ужасе отшатнулся. Это было невыносимо. Безвкусно. Пресно. Логично.
Он выбежал из дома, забыв надеть скафандр. Никто не обратил на это внимания. Все были одеты в обычные, серые костюмы. Его самокат, работающий на силе воли, стоял у подъезда и не двигался. Он превратился в обычный кусок металла. Сила воли в этом нормальном мире, очевидно, не котировалась.
Пришлось ехать на общественном транспорте — троллейбусе, который был привязан к проводам не штангами, а чувством долга. Внутри пассажиры читали газеты, а не вычесывали из бород запутавшиеся парадоксы.
НИИ «Бессмысленных исследований и квантовой чепухи» тоже изменился. Вывеска теперь гласила: «НИИ Прикладной Экономики и Статистики». В лаборатории №3 вместо скрещивания ежа и вечности теперь сводили дебет с кредитом. Получался годовой отчет. Гравитация работала исправно, и все предметы уныло лежали на своих местах. Начальник отдела Семен Горизонтович не гонялся за степлером, а подписывал бумаги.
Акакий ворвался в свой кабинет. Он был пуст. Никакого аквариума. Никакой селедки Валеры. На столе лежал компьютер, а на его экране — таблица в Excel. Проект назывался «Анализ рентабельности производства канцелярских скрепок».
Из-за стола поднялся человек. В очках, с аккуратной стрижкой и в таком же сером костюме, как у всех. Он был точной копией Акакия Птеродактилевича.
— Могу я вам помочь? — вежливо спросил двойник.
— Кто вы? — прохрипел Акакий. — Где Валера? Что вы сделали с моим исследованием молчания рыб?
— Простите, я вас не понимаю, — двойник поправил очки. — Меня зовут Акакий. Я старший менеджер. А рыбы не молчат, они просто не умеют говорить. Это факт. В нем нет никакого смысла для изучения.
Это был конец. Здравый смысл победил. Он сожрал его прекрасный, идиотский мир и заменил его этой серой, унылой, объяснимой реальностью.
Акакий Птеродактилевич опустился на стул. В груди, там, где раньше плескался абсурд, теперь была только пустота. Но не та, творческая и многообещающая пустота академика Евлампия Фомича, а обычная, банальная дыра от безысходности.
И тут он почувствовал что-то в кармане. Он сунул туда руку и нащупал что-то мягкое и знакомое. Это был вчерашний банан. Точнее, его огрызок. Бананофон.
Дрожащими руками он поднес его к уху.
— Алло, реальность? — прошептал он. — Это я. Я проиграл. Забирайте меня.
В трубке помолчали. А потом раздался тот самый голос, похожий на скрип несмазанной калитки в вечность.
— Абонент не отвечает, — проскрипел голос. — Потому что никакой реальности нет. Вы сами ее выдумываете. Каждую секунду. Просто вы сейчас придумали себе очень скучную версию. Попробуйте еще раз. У вас бесконечное количество попыток.
Акакий замер. Он посмотрел на своего двойника, который уже что-то усердно печатал в своей таблице Excel. Посмотрел на унылый пейзаж за окном.
«Придумать еще раз?»
Он закрыл глаза. Изо всех сил. Так сильно, что в глазах заплясали фиолетовые квадраты. Он представил себе свой будильник-утюг, который мяукает голосом Бориса Моисеева. Представил вкус оцинкованного гвоздя, макнутого в темноту. Представил селедку Валеру, которая смотрит на него с немым укором гения.
Он вложил в этот образ всю свою волю. Всю свою тоску по бессмыслице. Всю свою любовь к идиотизму бытия.
Когда он открыл глаза, двойник исчез. На столе снова стоял аквариум, в котором плавал Валера. На экране компьютера плясали человечки курса доллара. Из коридора доносился грохот и ругань — это Семен Горизонтович опять пытался сбить с потолка свой степлер.
Акакий Птеродактилевич рассмеялся. Громко, свободно, как может смеяться только биоробот, который только что успешно перезагрузил свою операционную систему.
Он подошел к окну. Небо снова было в фиолетовую крапинку. Внизу сосед Иннокентий отчаянно пытался оттащить свой шкаф от пожарного гидранта, который тот пытался пометить.
Все было в порядке. Мир снова был невыносимо, восхитительно глуп.
Акакий Птеродактилевич откусил от бананофона. Вкус безысходности смешался со вкусом победы. И это было лучшее, что он когда-либо пробовал. Жизнь продолжалась. Тупая, бессмысленная, прекрасная жизнь. И завтра, слава Абсурду, будет четверг. А по четвергам, как известно, время шло в обратную сторону, но только для неодушевленных предметов.

4.
Проснувшись, Акакий Птеродактилевич первым делом проверил свой будильник-утюг. Тот показывал «вчера» и тихо напевал колыбельную. Все в норме. Профессор встал с кровати, которая за ночь переварила вчерашние сожаления и стала мягкой и податливой, и отправился на кухню.
Завтрак сегодня был особенный. На тарелке лежала пустота, но не простая, а вакуумная, высшего сорта, привезенная контрабандой из открытого космоса. Акакий посыпал ее щепоткой парадоксов и съел, запивая чаем, заваренным на утреннем тумане. Такой завтрак не насыщал тело, но отлично питал душу, делая ее легкой и готовой к любым бессмысленным подвигам.
Выйдя на улицу, он увидел, что его самокат, работающий на силе воли, за ночь помолодел и снова превратился в чертеж на асфальте. Придется добираться до работы пешком. Это было не страшно, ведь по четвергам тротуары были сделаны из эластичного времени, и каждый шаг растягивал мгновение, позволяя добраться до НИИ всего за три шага и одно глубокомысленное раздумье.
В институте царил предсказуемый хаос. Из-за обратного течения времени для предметов, все написанные за день отчеты к вечеру превращались в чистые листы, а выпитый кофе возвращался в кофейник. Это значительно упрощало документооборот и экономило ресурсы.
В кабинете Акакия ждал сюрприз. Селедка Валера, очевидно, тоже попала под влияние четверга. Она плавала в аквариуме хвостом вперед и стремительно молодела, превращаясь из солидной селеди в легкомысленного малька. На стекле аквариума виднелась исчезающая надпись: «...И НЕ ВРИТЕ, ЧТО НЕ ПОНЯЛИ».
— Опять ты за свое, Валера, — с укоризной сказал Акакий, стирая последние буквы. — Философия до добра не доводит. Вон, посмотри на Канта — умер же.
Внезапно в кабинет заглянула Зоя Капитоновна из отдела темпоральных парадоксов. Она выглядела озадаченной и держала в руках клубок разноцветных ниток.
— Акакий Птеродактилевич, голубчик, вы не поможете? Я тут пыталась связать свитер для своего будущего внука, но из-за этой временной инверсии у меня получается, что я его не вяжу, а распускаю из уже готового свитера, которого еще нет. У меня сейчас голова взорвется!
— Элементарно, Зоя Капитоновна, — не моргнув глазом, ответил профессор. — Вам просто нужно думать о том, что вы хотите его распустить. Тогда, по закону подлости, он у вас обязательно свяжется.
Зоя Капитоновна просияла, поблагодарила и ушла, бормоча себе под нос: «Распустить, распустить, какой уродливый свитер, распустить его к чертям...»
День тянулся, как резина, или, точнее, сжимался к своему началу. К вечеру, который на самом деле был утром, Акакий Птеродактилевич почувствовал приятную усталость от еще не совершенных дел. Он вышел из НИИ и увидел, что его самокат-чертеж снова собрался в полноценный самокат. Профессор встал на него, и тот, подпитываемый силой воли всего института, с радостным гиканьем понес его домой, в прошлое.
Дома он лег в кровать, зная, что утром его разбудит будильник, который промяукает голосом Бориса Моисеева, и начнется фиолетовый вторник имени Архимеда. Жизнь ходила по кругу. Или по спирали. Или вообще по какой-то невообразимой загогулине, нарисованной пьяным демиургом на салфетке.
И это было не забавно. Это было восхитительно.
Акакий Птеродактилевич закрыл глаза. Он был биороботом, застрявшим во временной петле собственного абсурда. И где-то там, на другом конце бананофона, кто-то слушал его историю и тихо посмеивался. А может, это был он сам. Какая, в сущности, разница? Главное, чтобы гвозди были вкусными, а темнота — свежей. Все остальное — просто шум. Бессмысленный и прекрасный.

5.
А в пятницу мир становился черно-белым и двухмерным.
Акакий Птеродактилевич проснулся оттого, что соскользнул с кровати и стал плоским, как лист бумаги. Он лежал на полу, и единственное, что он мог делать — это двигаться влево или вправо. Подъем был невозможен. Будильник-утюг сегодня не мяукал, а показывал нарисованную стрелку, указывающую на слово «ДЕПРЕССИЯ».
Одеваться было просто: скафандр тоже стал двухмерным контуром, который нужно было просто «надеть», совместив свой контур с его. Завтрак был еще проще. На плоской тарелке лежала нарисованная линия. Подпись гласила: «Гвоздь. Вид сбоку». Акакий аккуратно свернулся в трубочку, чтобы создать иллюзию рта, и втянул в себя линию. На вкус она была как разочарование.
Выйти на улицу было сложнее. Дверь тоже была просто линией в стене. Пришлось ждать, пока кто-нибудь ее откроет, превратив линию в узкий прямоугольник пустоты. К счастью, сосед Иннокентий как раз выводил на прогулку свой шкаф, который в пятницу превращался в простой чертеж комода.
— Доброй плоскости, Акакий! — прошелестел голос Иннокентия откуда-то сбоку.
— И вам не гнуться! — ответил профессор, бочком протискиваясь в щель.
Мир был похож на старый мультфильм, нарисованный очень ленивым аниматором. Все автомобили-улитки были видны только в профиль и могли ехать лишь в одном направлении по своей полосе. Чтобы повернуть, им приходилось доезжать до специального «поворотного круга», где гигантская невидимая рука просто разворачивала их на 180 градусов.
НИИ сегодня выглядел как архитектурный план. Коридоры были длинными линиями, а кабинеты — прямоугольниками. Сотрудники скользили вдоль стен, стараясь не пересекаться, потому что при наложении двух фигур получалась неразборчивая черная клякса, которую потом приходилось оттирать ластиком реальности.
Проект Акакия Птеродактилевича сегодня был особенно сложен. Нужно было изучить влияние плоских шуток на глубину финансового кризиса. Селедка Валера в своем двухмерном аквариуме была видна только как тонкая серебристая полоска. Она не молчала. Она была линией. А линии по определению не могут издавать звуков. Это была квинтэссенция молчания.
В середине дня случился коллапс. Доктор Штольцман, пытаясь проскользнуть мимо Зои Капитоновны в узком коридоре, случайно повернулся лицом к наблюдателю. Он нарушил главное правило пятницы. На мгновение он обрел объем.
Это было сродни взрыву сверхновой. Трехмерный объект в двухмерном мире вызвал разрыв пространства. Мир треснул. По стенам-линиям пошли зигзаги, пол под ногами заколебался, как бумажный лист на ветру. Из трещины полезло то, чего все боялись больше всего — Объем. Он был цветным, многогранным и пах перспективой.
— Тревога! Прорыв третьего измерения! — закричал кто-то плоским, нарисованным ртом.
Началась паника. Все заметались по своим прямоугольникам, рискуя столкнуться и превратиться в кляксы.
Но Акакий Птеродактилевич не растерялся. Он вспомнил, чему их учили на курсах по технике безопасности в многомерных пространствах. Он подскользнул к своему столу, схватил самый большой и жирный маркер (который в этом мире был эквивалентом тяжелой артиллерии) и нарисовал на трещине огромную, жирную заплатку. Затем он достал из кармана линейку и циркуль и быстро начертил поверх заплатки сложную формулу, лишенную всякого математического смысла.
Объем, столкнувшись с чистой, концентрированной бессмыслицей, растерялся. Он попятился и втянулся обратно в свою трещину. Акакий быстро заштриховал ее. Опасность миновала.
Все выдохнули, распрямляя свои погнувшиеся контуры. Доктора Штольцмана, который так и остался стоять в коридоре в полу-объемном состоянии, похожий на мятую картонную коробку, отправили в медпункт — отмокать в растворителе до следующей пятницы.
Вечером, когда нарисованная луна-клякса сменила на небе солнце-кружок, Акакий возвращался домой. Он был плоским, уставшим и совершенно довольным. Он скользил по своему линейному миру, зная, что завтра суббота.
А по субботам все сотрудники НИИ обязаны были забыть, кто они. Они просыпались с чистой памятью и должны были заново придумать себе личность, профессию и смысл (или его отсутствие) на один день. Иногда Акакий становился балериной, иногда — межгалактическим пиратом, а один раз — даже мыслью, которая пытается подумать саму себя. Это было утомительно, но не давало заскучать.
Он заскользил в свою квартиру-прямоугольник, лег на свою кровать-линию и закрыл нарисованные глаза. Он был биороботом, который каждый день проживал в новой, абсурдной версии реальности. И его программа никогда не давала сбоев, потому что сбои и были ее основной функцией. И это было идеально.

6.
И в субботу он проснулся никем.
Его сознание было гладкой, чистой доской. Ни имени, ни воспоминаний, ни привычек. Он открыл глаза и увидел потолок. Просто потолок. Он не знал, его ли это потолок, и что вообще значит «его». Он встал с кровати, которая ощущалась просто как горизонтальная поверхность, и подошел к зеркалу. Из зеркала на него смотрел незнакомец в скафандре.
«Любопытно, — подумала сущность, временно занимавшая это тело. — Кажется, я космонавт. Или водолаз. Или эксцентричный пчеловод».
На тумбочке лежал предмет. Он был похож на утюг, но издавал странные вибрирующие звуки, похожие на мурлыканье. На его поверхности светилось слово «ВОЗМОЖНО».
«Ага, — заключила сущность. — Я — исследователь возможностей. А это, должно быть, мой навигационный прибор».
Он взял прибор-утюг и вышел из комнаты. На кухне на тарелке лежал гвоздь. «Очевидно, это образец породы с неизведанной планеты. Нужно изучить его органолептические свойства». Он осторожно лизнул гвоздь. Вкус железа и цинка взорвался на его рецепторах. «Потрясающе! Эта планета богата полезными ископаемыми!»
Он вышел на улицу. Мир был полон загадок. По мягкой, пахнущей хлебом поверхности (местная почва?) ползли существа, похожие на гибрид улитки и автомобиля. Они испускали радужные сферы, внутри которых виднелись обрывки текста. «Форма коммуникации, — записал он в воображаемый бортовой журнал. — Передают друг другу зашифрованные данные в виде мыльных пузырей».
Рядом другой абориген (очень похожий на него самого) вел на поводке странный деревянный куб с дверцами. Куб радостно скрипел и пытался обнюхать его скафандр.
«Симбиотические отношения. Деревянный организм служит питомцем и, возможно, хранилищем для личных вещей аборигена. Удивительная фауна».
Он двинулся дальше, интуитивно понимая, что ему нужно попасть в большое здание, из окон которого доносился мелодичный звон и хихиканье. Это, без сомнения, был местный научный центр.
Внутри царила бурная деятельность. Существа в таких же скафандрах, как у него, занимались невероятными вещами. Одни пытались засунуть колючее сферическое животное в нематериальную субстанцию. Другие бегали с вениками за летающими канцелярскими предметами.
«Высокоразвитая цивилизация, изучающая фундаментальные законы своей вселенной!» — с восторгом подумал он.
Он нашел пустой кабинет, где в стеклянном сосуде плавала серебристая рыба. Она смотрела на него с мудростью веков. «Телепатический оракул, — осенило его. — Он передает знания без слов». Он сел напротив и начал свой первый сеанс связи, пытаясь уловить мысли рыбы о курсе местной валюты.
Так прошел весь день. Он был первооткрывателем, антропологом, ксенобиологом на чужой, но безумно интересной планете. Он делал открытия каждую минуту. Он заново изобретал себя и мир вокруг.
Вечером, вернувшись в свою «капсулу», он лег на «горизонтальную поверхность для регенерации» и почувствовал невероятное удовлетворение. Он был никем, а значит, мог стать кем угодно. И это была самая великая свобода во вселенной. Он закрыл глаза, и его сознание снова стало чистым листом, готовым к следующему дню.
А воскресенье было днем тишины.
Не просто отсутствия звука. Вся концепция звука исчезала из мира. Нельзя было крикнуть, даже если бы захотел — голосовые связки производили лишь беззвучные вибрации. Предметы падали без грохота. Музыкальные инструменты были просто набором бесполезных деталей. Мир превратился в немое кино.
Акакий Птеродактилевич проснулся в абсолютной тишине. Будильник-утюг отчаянно вибрировал, а на его табло бежала строка: «...». Это было воскресное время.
Общение в этот день становилось искусством. В НИИ все объяснялись на языке жестов, пантомимы и выразительных взглядов. Семен Горизонтович, пытаясь заставить степлер спуститься с потолка, не кричал, а исполнял яростный танец с веником, полный угроз и обещаний жестокой расправы. Степлер в ответ лишь беззвучно щелкал, что было эквивалентом издевательского смеха.
Зоя Капитоновна прибежала к Акакию, размахивая руками и показывая на свой рот, из которого, как из шляпы фокусника, она вытягивала длинный шарф, сотканный из вчерашних слов. Она случайно проглотила разговор, и теперь он вылезал наружу. Акакий сочувственно похлопал ее по плечу и жестами посоветовал запить его чашкой концентрированного молчания.
Работа над проектом тоже преобразилась. Молчание селедки Валеры в день всеобщей тишины становилось оглушительным. Оно было настолько плотным и весомым, что график курса доллара на мониторе превратился в одну жирную черную линию, уходящую в бесконечность. Это был триумф.
Обед в столовой проходил в атмосфере торжественной трапезы немого ордена. Все молча ели суп из гипотез, который сегодня был особенно вкусным, потому что никто не мог высказать свое сомнение в его существовании.
Но самое главное событие воскресенья происходило вечером. Все сотрудники собирались в актовом зале. На сцену выходил академик Евлампий Фомич Пустота. Он садился в кресло, брал в руки воображаемую виолончель и начинал играть.
Он играл тишиной.
Его пальцы бегали по невидимым струнам, его тело изгибалось в такт неслышимой мелодии. И все в зале слышали ее. Каждый слышал свою музыку. Кто-то слышал трагическую симфонию о потерянном смысле, кто-то — разухабистую польку квантовых флуктуаций, а кто-то — простую колыбельную о том, что все будет хорошо, даже если все будет плохо.
Акакий Птеродактилевич слушал свою мелодию. Это была музыка о биороботе, который живет в самой идиотской и самой прекрасной из вселенных. В ней были ноты вкуса оцинкованного гвоздя, аккорды полета на самокате, работающем на силе воли, и пронзительное соло молчания селедки Валеры.
Когда концерт закончился, зал взорвался беззвучными овациями. Люди махали руками, топали ногами, подбрасывали в воздух воображаемые чепчики.
Возвращаясь домой под звездами-пельменями, Акакий чувствовал себя отдохнувшим и обновленным. Тишина очистила его.
Он лег в кровать, зная, что завтра понедельник. А по понедельникам гравитация работала в обратную сторону, и всем приходилось пристегиваться к полу, чтобы не улететь в потолок. Это был день, когда все смотрели на мир вверх ногами. И это было правильно. Ведь только так и можно было разглядеть в нем хоть что-то интересное.
Программа продолжалась. И она была бесконечна.

7.
И понедельник обрушился на него снизу вверх.
Акакий Птеродактилевич проснулся оттого, что его одеяло пыталось его задушить, улетев к потолку. Он вовремя успел зацепиться за специально вмонтированный в матрас якорь. Будильник-утюг, прикованный к тумбочке цепью, висел в полуметре над ней и показывал перевернутое слово «НАЧАЛОСЬ».
Жизнь в условиях обратной гравитации требовала сноровки. Акакий отстегнулся от кровати и, отталкиваясь от стен, доплыл по воздуху до ванной. Чистить зубы приходилось, держась одной рукой за раковину, чтобы не взмыть вверх вместе с пеной. Скафандр был оснащен утяжеленными магнитными ботинками, которые с громким «клац!» прилипали к металлическому полу.
Завтрак был акробатическим этюдом. Гвоздь пришлось прибить к тарелке, а темноту в стакане накрыть тяжелой крышкой. Есть нужно было быстро, наклонившись над столом, пока еда не решила, что потолок — более привлекательное место.
Выйдя на улицу, он увидел привычную для понедельника картину. Мир перевернулся. Люди ходили по нижней стороне асфальта, который теперь был потолком, а небо с облаками-барашками простиралось под ногами, как бездонная синяя пропасть. Автомобили-улитки ползли по своей эстакаде колесами вверх. Деревья росли корнями в небо, роняя спелые яблоки вниз, то есть вверх, в космос.
Сосед Иннокентий, пристегнутый к фонарному столбу, пытался удержать свой шкаф, который рвался ввысь, как воздушный шар.
— Доброго дна, Акакий! — крикнул он снизу вверх.
— И вам не взлетать! — бодро ответил профессор, проверяя крепления на ботинках.
Дорога в НИИ была похожа на прогулку космонавта. Главное было не отрывать ботинки от земли, иначе можно было улететь и болтаться между небом и землей до самого вторника, когда гравитация вернется в нормальное состояние. Таких «летунов», забывших дома магнитные ботинки, было несколько. Они висели в воздухе, как воздушные шарики, и грустно махали прохожим.
В НИИ все было приспособлено для работы вверх ногами. Столы и стулья были привинчены к полу, а на потолке была точная копия офиса, только перевернутая. Это было сделано для тех, кто все-таки улетал — они могли продолжить работу там, просто пристегнувшись к потолочному стулу.
Проект Акакия Птеродактилевича сегодня назывался «Изучение влияния взгляда снизу вверх на самооценку селедки». Валера плавал в своем аквариуме, который был герметично закрыт и прикручен к столу. Вода давила на верхнюю крышку, а Валера плавал у самого дна, то есть у потолка аквариума, и смотрел на профессора сверху вниз. Его взгляд был полон снисхождения и легкого презрения. Курс доллара на мониторе начал падать, словно тоже подчиняясь антигравитации.
В середине дня раздался сигнал тревоги. Не учебной. В отделе темпоральных парадоксов Зоя Капитоновна, пытаясь рассчитать траекторию полета бутерброда в прошлое, случайно создала локальную гравитационную аномалию. В ее кабинете гравитация стала нормальной.
Это была катастрофа.
Все, что не было прикручено в ее кабинете, с оглушительным грохотом (который в понедельник был слышен) рухнуло на пол. Сама Зоя Капитоновна, отстегнувшаяся на секунду, упала на свой же стол, сломав модель машины времени, сделанную из макарон. Но самое страшное — аномалия начала расползаться по коридору.
Началась паника. Люди и предметы, попадая в зону нормальной гравитации, падали на пол, а те, кто был в зоне обратной — продолжали висеть в воздухе. Коридор превратился в смертельный аттракцион.
— Всем лечь на пол! То есть, на потолок! То есть, на ту поверхность, к которой вы притягиваетесь! — скомандовал по селектору директор Евлампий Фомич, чей голос доносился откуда-то сверху.
Акакий Птеродактилевич понял, что действовать нужно быстро. Он подплыл к своему сейфу, набрал код (перевернутое число Пи) и достал оттуда самый тяжелый предмет, который у него был — экземпляр «Войны и мира», отлитый из свинца.
Толкая перед собой тяжеленный том, он поплыл по коридору к эпицентру аномалии. Это было трудно. Книга рвалась вниз, в то время как его самого тянуло вверх. Балансируя на границе двух миров, он добрался до кабинета Зои Капитоновны и швырнул свинцовый том прямо в центр аномалии.
По законам бессмысленной физики, объект с огромной массой и запредельной концентрацией букв должен был сколлапсировать аномалию в точку. Так и произошло. Пространство вокруг книги сжалось, на мгновение превратившись в черную дыру размером с точку в конце предложения, а затем исчезло. Гравитация во всем здании снова стала равномерно-обратной.
Все облегченно вздохнули и отлепились от своих поверхностей.
Вечером, возвращаясь домой, Акакий смотрел вниз, на бездонное небо. Где-то там, в этой синеве, летали вчерашние яблоки и сегодняшние «летуны». Он думал о том, что смотреть на мир вверх ногами — это единственно правильный способ его восприятия. Только так можно увидеть, насколько он неустойчив, абсурден и готов в любую секунду сорваться со своих креплений.
Он пришел домой, пристегнулся к кровати и закрыл глаза. Завтра будет вторник. Фиолетовый вторник имени Архимеда. Все начнется сначала. И это повторение было не проклятием, а величайшим благом. Ведь если каждый день сходить с ума по-новому, то никогда не сойдешь с ума по-настоящему. Программа работала безупречно.