ГЛАВА 1. После Миллиарда
Прошло полгода с тех пор, как Иван решил потратить деньги на родной Мухосранск. И надо сказать — получилось неплохо. Дорогу отремонтировали. Не просто залатали ямы, а сделали нормальную, ровную, с разметкой. Иван даже приезжал на край деревни и смотрел на неё с гордостью — как отец на новорождённого.
Школу подлатали: крышу починили, окна поменяли, в спортзал новый инвентарь купили. Марья Ивановна, учительница, плакала от счастья и говорила, что теперь дети будут учиться в нормальных условиях. Иван смущённо отмахивался:
— Да ладно вам, Марья Ивановна. Это же для детей. Дети — наше будущее. Пусть учатся. А я что? Я так, при делах.
Клуб тоже открыли. Первый танец был в субботу. Мужики пришли с жёнами, бабки — с платками, молодёжь — с телефонами. Играл аккордеонист дядя Гриша, который не играл с девяносто восьмого года. Он волновался, но сыграл хорошо. Иван даже станцевал один танец — с тётей Зиной, пока Петрович не подошёл и не отобрал жену.
Но была одна проблема. Деньги не уменьшались.
Иван сидел на крыльце — на том самом месте, где любил сидеть вечерами — и смотрел, как мужики асфальтируют последний кусок дороги. Рядом стоял Василий. Он теперь ходил не в дорогом костюме, а в простой куртке — после всех событий он стал скромнее. Но глаза у него по-прежнему горели. Особенно когда речь заходила о цифрах.
— Ну что, доволен? — спросил Василий, кивая на новую дорогу.
Иван вздохнул:
— Дорога — хорошо. Школа — хорошо. Клуб — вообще красота. А деньги, Василий... — Он покачал головой. — Они не кончаются. Я вчера специально потратил миллион на ерунду. Ну, чтобы хоть немного убавить.
— На какую ерунду? — заинтересовался Василий.
— Да вот, купил новый забор. И сарай перекрыл. И в магазине у тёти Клавы взял все банки с тушёнкой, которые были. Думал — хоть что-то потрачу. А через день — опять пять миллиардов и ещё сверху. Это какая-то чёртова магия. Они как тараканы. Сколько ни трави — они всё равно плодятся.
Василий задумался. Он почёсывал подбородок и смотрел на асфальт, который ровным слоем ложился на дорогу. Потом сказал:
— Слушай, а может, тебе их в землю вложить? Ну, буквально. Купить участок. Земля — она всегда в цене. Это не то что акции — тут хоть что-то реальное будет. Да и убавится немного.
Иван оживился. Землю он любил. Это было то единственное, что он понимал по-настоящему. Не какие-то там бумажки, а земля. Она кормит. Она не обманет. Она — как женщина: если её любить и ухаживать — она ответит добром.
— Земля — это хорошо, — сказал он. — Вот у меня шесть соток — и то счастье. А если большой кусок — может, оно и деньги съест. Пашет пусть. Картошку сажает. Я буду приезжать, проверять. Может, даже жить там буду — если хорошо примет.
Василий достал телефон и начал что-то искать:
— Есть тут одна программа. Дальний Восток. Раздают гектары бесплатно. Но ты же можешь купить — сколько захочешь. Земля там дешёвая. На твои миллиарды можно купить... — Он замолчал и начал считать в уме. — Ну, очень много гектаров. Можно целую область купить. Или даже две.
Иван кивнул:
— Ну вот и куплю. Только далеко это? Я так понимаю, не в Мухосранске?
Василий посмотрел на карту:
— Далеко. Тысяч за семь километров. Дальний Восток — это не шутки. Но ты же миллиардер. Далеко — не проблема.
Иван вздохнул:
— Вот и проблема. Я в Мухосранске уже сто лет никуда не выезжал. А тут — Дальний Восток. Это же, наверное, там медведи по улицам ходят? И тигры? Я в новостях видел — у них там тигры на дорогу выходят. А я — человек мирный. Я с тиграми не воевал. Только с котом соседским. Но кот — это не тигр. Кот хотя бы мяукает. А тигр — он, наверное, рычит. Или как? Я не знаю.
Василий засмеялся:
— Иван, тигры по улицам не ходят. Ну, почти не ходят. Ладно — бывает. Но они не нападают. Они вообще — красивые животные. Их фотографируют. А ты — человек, который купит землю. Они тебя не тронут.
Иван задумчиво посмотрел вдаль. Потом на Кузю, которая копалась в земле у крыльца. Потом снова на Василия:
— Ладно. Куплю. Может, хоть денег поубавится. А если нет — так хоть земля будет. Земля — она никогда лишняя. Вон у нас Петрович — у него двадцать соток. И он счастливый ходит. Хотя денег у него — ни рубля. А я с пятью миллиардами — хожу как в воду опущенный. Как будто у меня голова болит. Или зуб.
Василий понимающе кивнул. Он уже привык к странной логике Ивана. И даже — о чудо! — начал её понимать. Деньги — это не самоцель. Земля — это дом. А дом — это место, где тебя ждут. Даже если ты ещё не приехал.
— Ну, значит, решено, — сказал Василий. — Завтра начну оформлять документы. Купим тебе гектаров... сколько скажешь.
Иван задумался. Потом сказал:
— Ну... давай для начала гектаров сто. Не больше. А то я в них заблужусь. У меня даже на шести сотках не всё прополото. А тут — сто. Это же сколько картошки можно посадить! С ума сойти. — Он помолчал. — Хотя, подожди. А если сто гектаров купить — это сколько денег уйдёт?
Василий посмотрел в телефон:
— Гектар на Дальнем Востоке стоит примерно пятьдесят тысяч рублей. Значит, сто гектаров — это пять миллионов.
Иван разочарованно махнул рукой:
— Пять миллионов? Это же капля в море. Из пяти миллиардов — пять миллионов — это как из пруда ведро воды вычерпать. Пруд даже не заметит. Нет, Вась. Надо что-то серьёзнее.
— Сколько серьёзнее? — осторожно спросил Василий.
— Ну... — Иван почесал затылок. — Давай гектаров десять тысяч. Или двадцать. Чтобы прям — приехал и не видел края. Чтобы заблудиться можно было. Вот это — покупка. А сто гектаров — это для соседа Петровича. Пусть он себе покупает. У него и денег-то нет. Но размечтаться можно.
Василий чуть не поперхнулся:
— Десять тысяч гектаров?! Иван, это же... это же огромная территория! Это почти город! Или даже два города!
— Ну и хорошо, — кивнул Иван. — Будет у меня свой город. Назову его... Мухосранск-2. Или Нью-Мухосранск. Мы с тобой там дорогу построим, школу, клуб. Опять. А то я привык уже — строить. У меня вон рука набита. За полгода три объекта сдал. А тут — целый город. Развернусь.
Василий посмотрел на Ивана и понял: спорить бесполезно. Когда Иван что-то решал — он решал. И переубедить его было невозможно. Как переубедить лошадь, которая решила идти на водопой именно через этот луг, а не через соседний.
— Ладно, — сказал Василий. — Десять тысяч гектаров. Куплю тебе десять тысяч гектаров на Дальнем Востоке. Будет у тебя свой Нью-Мухосранск.
Иван довольно кивнул:
— Вот и хорошо. А то мне уже надоело, что деньги просто так лежат. Пусть хоть земля будет. Я на неё буду смотреть — и радоваться. Может, даже поеду туда. Посмотрю. Если медведи не съедят — так и останусь. А если съедят — так хоть денег не жалко будет. Я их уже столько потратил — а они всё не кончаются. Может, медведь хоть разберётся.
ГЛАВА 2. Покупка
Оформление заняло три дня. Василий приезжал каждое утро с папками, ноутбуком и озабоченным лицом. Иван в это время поливал огурцы, кормил Кузю и делал вид, что всё происходящее его не касается. Но Василий не давал расслабиться:
— Иван, подпиши здесь. И здесь. И вот тут — ещё раз. И вот тут — три подписи, потому что это — особые условия.
Иван подписывал, не глядя. Он вообще редко смотрел на документы. Если что-то шло не так — Василий бы сказал. А Василий молчал. Значит, всё было нормально.
На третий день Василий приехал с торжественным видом и сказал:
— Всё. Готово. Ты — владелец десяти тысяч гектаров в Сихотэ-Алиньском районе. Поздравляю.
Иван взял документы, посмотрел на них. Красивая бумага, гербовая, с голограммами. Написано что-то много и непонятно. Но главное он увидел — цифру: 10 000 гектаров.
— Ну вот, — довольно сказал он. — Хоть что-то ушло. Деньги списались?
— Списались, — кивнул Василий. — Почти пятьсот миллионов рублей.
Иван присвистнул:
— Полмиллиарда! Вот это — покупка! Теперь у меня денег должно поубавиться. А то они всё росли и росли. Как на дрожжах. Я уже думал — может, у них инкубационный период какой? Или они размножаются делением? Как амёбы. В школе учили — амёба делится на две. Может, и деньги так же? Разделился — и стало больше. Только у амёб это природа. А у денег — что? Я не понимаю.
Василий улыбнулся. Он уже привык к этим философским рассуждениям Ивана. И, честно говоря, они ему даже нравились. В них была какая-то простая, народная мудрость.
— Ну что, — сказал Иван. — Теперь мужикам скажу. Пусть знают. У меня теперь — земля на Дальнем Востоке. Сихотэ... — Он запнулся, посмотрел в документы и попробовал снова: — Сих-те-а... Сихотэ... Алинь... Вот же названия! У нас вон — Мухосранск, и всё понятно. Красиво даже. Мухосранск — слышишь — и сразу ясно: тут мухи, тут срано. А тут — Сихотэ-Алинь. Язык сломаешь, пока выговоришь.
Он попробовал ещё раз:
— Сихотэ-Алиньский район. Алинь — это кто? Может, это фамилия? Или имя? У нас вот есть Алинька — дочка тёти Зины. Так она — Алина. А тут — Алинь. Может, назвали в честь неё? Но она ж ещё молодая. Ей двадцать лет. Навряд ли. Она в школе училась, когда это всё называли. Небось, старше название. Намного старше.
Вечером Иван сидел на крыльце и перечитывал документы. Он не понимал и половины написанного, но читать ему нравилось. Там было что-то про «границы участка», про «кадастровый номер», про «категорию земель». Иван кивал и бормотал:
— Ага. Границы. Это хорошо. У нас у Петровича тоже границы — с Зиной. Она говорит: «Ты не переступай мои границы!» А он не понимает, где они. Так и живут.
Шарик лежал рядом и слушал. Ему было всё равно, что там в бумагах. Главное — хозяин рядом. А бумаги — они бумаги. Их не понюхаешь, не погрызёшь.
Телефон зазвонил неожиданно. Иван вздрогнул и чуть не уронил документы. Он не любил звонки — особенно за последние месяцы. Каждый звонок означал: кто-то что-то хочет. Денег. Совета. Внимания.
Он посмотрел на экран: номер незнакомый. Сначала хотел сбросить. Но что-то его остановило. Он ответил:
— Алло?
— Иван Петрович? — раздался вежливый мужской голос. — Здравствуйте. Я — представитель геологоразведочной компании «Дальневосточные недра». Поздравляю вас с приобретением участка в Сихотэ-Алиньском районе!
Иван нахмурился:
— Спасибо. А вы чего звоните? Я уже купил. Всё оплатил. Что-то ещё надо? Кадастровый номер? Он у меня есть. Вот, в бумаге написан. Жёлтым маркером выделил, чтобы не потерять.
— Нет-нет, — засмеялся геолог. — Ничего не надо. Мы просто хотим сообщить вам радостную новость. По результатам геологоразведки, проведённой на вашем участке, там обнаружены значительные запасы природного газа.
Иван замолчал. Он посмотрел на трубку, потом на Шарика, потом снова на трубку:
— Чего?
— Газа! Природного! — радостно повторил геолог. — Извините, а вы не знали? Мы думали, вы приобрели участок именно поэтому.
Иван сел на лавку. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. В прямом и переносном смысле:
— А он что, там из земли выходит? Как... Ну, как в деревне из трубы? Вот это газ? Или как? Я в этом не разбираюсь.
Геолог терпеливо объяснил:
— Иван Петрович, у вас на участке — стратегическое месторождение природного газа. Мы провели предварительную оценку: запасы — на триллион кубометров. Это — одно из крупнейших месторождений в стране. Кроме того, на соседних участках обнаружены следы нефти. И золота. И, возможно, алмазов. Мы ещё не закончили разведку.
У Ивана отвисла челюсть. Он молчал несколько секунд, переваривая информацию. Потом медленно произнёс:
— Шарик. Ты слышал? У меня теперь не просто земля. У меня земля с подарками. Прямо как те яйца с сюрпризом, которые в магазине продают. Разбиваешь — а там машинка или наклейка. А тут — газ. Нефть. Золото. Может, ещё и алмазы. Как в сказке. Только я сказки не просил.
Он снова обратился к геологу:
— Слушай, сынок. А может, вы это... обратно заберите? Ну, газ этот. Мне он не нужен. У меня печка — дровами топлю. Хворост в лесу собираю. А газ — он же опасный. Взорвётся — и всё, нет Мухосранска-2. Только дымится.
Геолог засмеялся:
— Иван Петрович, это невозможно. Газ — в земле. Он сам по себе не взорвётся. Но вы теперь — владелец стратегического месторождения. К вам будут обращаться крупные компании. Они захотят купить у вас права на разработку. Или заключить договор аренды. Это — огромные деньги.
Иван тоскливо посмотрел на телефон:
— Опять деньги. А я их только что потратил — полмиллиарда. И думал — теперь свободен. А они ко мне возвращаются. Как этот кот, которого я выгнал, а он всё равно приходил. Только тот кот хоть мышей ловил. А эти деньги — они ничего не ловят. Только голову морочат. — Он вздохнул. — Ладно. И что мне теперь делать?
— Ничего, — ответил геолог. — Пока ничего. Мы подготовим детальный отчёт и пришлём вам. А вы пока можете наслаждаться своей землёй. Она теперь — не просто земля. Она — источник богатства.
Иван попрощался и положил трубку. Он сидел на крыльце и смотрел в одну точку. Шарик подошёл и ткнулся носом в его колено.
— Шарик, — сказал Иван. — Вот я дурак. Я думал — куплю землю, и деньги уйдут. А они — вон как. Оказывается, я купил не землю. Я купил дыру в земле, из которой теперь полезет газ. И нефть. И золото. И это будет приносить ещё больше денег. Это какой-то замкнутый круг. Как будто я в казино играю и не могу проиграть. Сколько ни ставь — всё выигрываешь. А я хочу просто выйти из игры. Но меня не выпускают.
Кузя подошла к крыльцу и посмотрела на хозяина. Она не понимала, почему он такой расстроенный. У него есть двор, есть она, Кузя, есть Шарик. Чего ещё надо? Курица не понимала, что такое «газ» и «месторождение». Для неё главное — зерно. А зерно — оно в земле. И в земле на Дальнем Востоке — тоже зерно будет. Если посадить.
Иван посмотрел на Кузю и улыбнулся:
— Кузя, а ты у нас — умная. Тебе не надо ничего, кроме зерна и червяков. А я вот — миллиардер. И мне — хуже всех. Потому что миллиардер — это не человек. Это ходячий банкомат. Всё время пищит, всё время выдаёт деньги. И не может остановиться.
Кузя задумчиво наклонила голову, потом клюнула что-то в земле и ушла. У неё были свои дела. А Иван остался сидеть на крыльце. В руках у него была бумага, подтверждавшая владение десятью тысячами гектаров с газом, нефтью и, возможно, алмазами. Он посмотрел на эту бумагу и вздохнул:
— Ну вот. Купил. Теперь — что делать с этим счастьем? Может, всё-таки съездить — посмотреть, что они там мне продали. Газ, говорят. Понюхать бы хоть. Правда, газ нюхать нельзя — говорят, воняет. Или это они специально добавляют, чтобы воняло? Чтобы люди знали, что газ идёт. А если без добавки — он не пахнет. Так и не поймёшь, где он. Наверное, как воздух. Только жжётся.
Шарик зевнул и улёгся рядом. Хозяин говорил что-то непонятное, но — главное — он был спокоен. А если хозяин спокоен — то и Шарику хорошо. Он закрыл глаза и задремал. Иван погладил его:
— Ладно, пёс. Разберёмся. Как-нибудь разберёмся. Я же — русский мужик. Мы из всего выход найдём. Даже из триллиона кубометров газа. Придумаем что-нибудь. Не впервой.
ГЛАВА 3. Звонок
Иван проснулся от того, что телефон вибрировал на тумбочке, как бешеный. Он поднял голову с подушки, посмотрел на экран: семь пропущенных. Семь! За одну ночь. И все — с незнакомых номеров. Первый — с кодом 495 (Москва). Второй — тоже. Третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой — все с московскими кодами.
— Твою ж дивизию, — пробормотал Иван. — Кому это я ночью понадобился? У нас в деревне все спят до six утра. А в Москве, наверное, уже не спят. Дела у них там. Государственные.
Он сел на кровати и почесал затылок. Шарик, который спал у двери, поднял голову. Кузя уже кудахтала на улице — она вставала рано, вместе с солнцем.
Телефон зазвонил снова. Иван вздохнул и ответил:
— Алло.
— Иван Петрович? — раздался строгий официальный голос. — Министерство природных ресурсов Российской Федерации. Говорит советник министра, Семён Борисович.
— Здравствуйте, Семён Борисович, — сонно сказал Иван. — А чего так рано? У нас тут ещё даже петухи толком не разорались.
— Иван Петрович, — голос советника был напряжённым. — Вы понимаете, чем вы владеете?
Иван зевнул:
— Землёй. Десять тысяч гектаров. Хотел картошку посадить. А она вон — с газом. Я вчера узнал. Геологи звонили. Говорят — газ, нефть, золото. Может, ещё и алмазы. Смешно. Я думал — пустырь купил. А оно вон как вышло. Как с той лотереей, помните? Я тогда ещё выиграл миллиард. А хотел просто сто рублей на билет потратить и забыть.
Советник замолчал. Потом продолжил, но уже более жёстко:
— Иван Петрович, это не шутки. Это стратегический объект государственного значения. Вы не можете просто так... посадить картошку!
Иван удивился:
— А что, картошка на газу растёт лучше? Ну... я не пробовал. У нас в Мухосранске на навозе растёт. Дед мой так сажал. И отец. И я теперь. Навоз — он надёжный. А газ — он же не удобрение. Он — топливо. Его жечь надо. А картошку жечь — это не дело. Она для еды.
Советник начал нервничать. Трубка затрещала. Где-то на фоне слышались другие голоса:
— Иван Петрович! Послушайте меня! Вам нужно срочно прилететь в Москву! Сегодня же! Мы должны обсудить судьбу этого участка!
Иван почесал затылок. Посмотрел на Кузю, которая заглядывала в окно. Потом на Шарика, который уже лёг у двери и смотрел на хозяина с вопросом в глазах. Потом сказал:
— А можно я не полечу? У меня Кузя несёт хорошо. Мне бы её не бросать. Она привыкла, что я рядом. Если уеду — она переживать будет. Не ест. Кудахчет. Соседи жаловаться будут.
В трубке послышался приглушённый крик. Видимо, советник разговаривал с кем-то ещё, не прикрыв трубку рукой:
— Он отказывается лететь! Говорит — курица!
Потом снова в трубку:
— Иван Петрович! — уже кричали. — Это вопрос государственной важности! Вы не можете отказаться. Мы вышлем за вами самолёт. Правительственный борт. Прямо в ваш... вашу деревню?
Иван задумался:
— А у нас в деревне есть где посадить самолёт? У нас поле есть. Я туда картошку сажал лет пять назад. Но потом земля устала. Я её отдыхать оставил. Сейчас там трава — по пояс. Если ваш самолёт не боится травы — пусть садится. Только аккуратно. А то там кроты норы нарыли. Не хотелось бы, чтобы самолёт в кротовью нору попал. Он же тогда перевернётся. Я в новостях видел — самолёты иногда переворачиваются. Страшно.
Советник, видимо, уронил трубку. Иван слышал, как он что-то кричал своим сотрудникам. Потом трубку подняли. Новый голос — более спокойный:
— Иван Петрович? Это помощник министра. Мы организуем вылет. Вы — пассажир правительственного борта. Вам ничего не нужно делать. Только собраться и ждать. Мы пришлём машину.
Иван вздохнул и посмотрел на Кузю:
— Ну, раз государственной важности... — Он почесал затылок. — Ладно. Схожу в сельмаг, предупрежу, что отъеду. Только Кузю с собой возьму. Она одна не останется.
В трубке послышалось:
— Курицу? С собой? В Москву?
Иван удивился:
— А что? Кузя — она спокойная. Она не кусается. Она и в машине ездила — когда я её к ветеринару возил. Правда, она на сиденье нагадила. Но это потому что ветеринар ей укол сделал. Она испугалась. А так — она хорошая. Вы не бойтесь. Я её в пакет посажу. С дырками. Чтобы дышала.
На том конце провода воцарилась тишина. Иван подождал секунд десять. Потом спросил:
— Алло? Вы там уснули? Или я помеху поймал?
— Мы здесь, — ответили ему. — Мы... организуем всё. Ждите машину. И... возьмите курицу. Хорошо.
Иван положил трубку и посмотрел на Шарика:
— Ну вот, Шарик. Собирайся. Летим в Москву. Кузя — летит. А ты — сторожи двор. Чтобы никто не залез. Особенно эти... журналисты. Или инвесторы. Или кто там ещё. В общем — никого не пускай. Только Петровича. Пусть за огурцами смотрит. А то я без него не знаю, когда поливать. У меня график. Я его на холодильнике написал. Петрович - он грамотный. Прочитает.
Шарик вильнул хвостом. Он не понимал, куда собирается хозяин, но чувствовал важность момента. Он сел у порога и приготовился сторожить. К Кузе подошёл и гавкнул: мол, хозяин уезжает — ты с ним. Смотри там. Не подведи.
Кузя посмотрела на Шарика с презрением. Она и сама знала, что не подведёт. Она была курица опытная. Хоть и молодая. Но характер — боевой. Она уже видела Москву в телевизоре. И была готова к любым неожиданностям. А если кто-то тронет хозяина — она клюнет. Болезненно. Она умела.
ГЛАВА 4. Сборы
Сборы заняли полтора часа. Иван подошёл к этому делу основательно, как к посадке картофеля. Сначала он вышел на крыльцо и оглядел свой двор. Потом зашёл обратно. Потом снова вышел. Потом сел на лавку и задумался.
— Шарик, — сказал он. — А что берут с собой в Москву? Я там не был никогда. Ну, то есть был — когда в армии служил. Но это было давно. Тогда Москва была другая. Проще. А теперь — вон, говорят, там всё по-другому. Метро — красивое, но запутанное. Люди — быстрые. И все куда-то бегут. Как будто за ними кто-то гонится.
Шарик вильнул хвостом. Он не знал, что берут в Москву. Он вообще не знал, что такое Москва. Для него мир заканчивался за околицей — там начинались поля, лес и иногда чужой пёс, который лаял на него через забор.
Иван зашёл в дом и начал собирать вещи. Он достал старый чемодан — тот самый, с которым ездил в санаторий десять лет назад. Открыл его, понюхал. Пахло нафталином и детством.
В чемодан он положил:
— Телогрейку. Она хоть старая, но тёплая. В Москве, говорят, холодно. Особенно в этих их кабинетах. Кондиционеры — жуть. Я как-то в сельмаге видел кондиционер. Он дяде Коле на голову капал. Дядя Коля сказал, что это он плачет. А оказалось — просто вода течёт. Москвичи, наверное, к такому привыкли.
Он положил телогрейку.
— Резиновые сапоги. Вдруг дождь будет. А в Москве, говорят, асфальт мокрый бывает. Скользкий. А я в сапогах — мне нипочём. У меня протектор хороший. Не подскользнусь. А если и подскользнусь — так сапоги мягкие. Не ударюсь сильно.
Сапоги поехали следом.
— Банку солёных огурцов. А то в Москве, говорят, еда... не та. Всё какое-то... ресторанное. Маленькие порции, красивые тарелки, а есть нечего. А у меня огурцы — свои, с огорода. Посоленные по дедовскому рецепту. С укропом и смородиновым листом. Съешь — и душа радуется. Москвичи такого не едали. Будут завидовать. Я им дам попробовать. Пусть знают, что такое настоящая еда.
Банка огурцов — в чемодан.
Потом Иван задумался. Потом взял клетку — ту самую, в которой возил куриц на базар. Поставил в углу комнаты:
— Шарик, ты поедешь в клетке. Не обижайся. Это для твоей же безопасности. А то в поезде всякие люди ходят. Кто-то может наступить. Или украсть. А ты у меня — породистый. Наверное. Хотя мы не знаем, от кого ты. Ты у нас — дворянин. В хорошем смысле. Но всё равно — в клетке надёжнее.
Шарик посмотрел на клетку с подозрением. Он помнил эту клетку. В ней его однажды возили к ветеринару. И там ему сделали укол. После этого он не любил клетки. Но Иван объяснил — и Шарик согласился. Если хозяин говорит — значит, надо.
Иван взял Кузю и засунул её за пазуху — в специальный карман, который сшила тётя Зина. Кузя сначала возмущалась, кудахтала, дрыгала лапами. Но потом успокоилась — место было тёплое, уютное. И пахло хозяином. А это — самый лучший запах на свете.
— Вязанку сушёных грибов. Для министра. Пусть попробует. Грибы у нас — белые. Самые лучшие. Я их в прошлом году собирал. Вон за тем лесом. Там поляна — я вам говорю. Грибов — тьма. Я набрал полкорзины за час. А потом ещё корзину. И ещё ведро. В общем, грибов было много. Я их высушил, нанизал на нитку. Теперь вот — везу в Москву. Пусть попробуют. Может, они там грибов настоящих не видели. Все больше шампиньоны покупают. А шампиньоны — это не грибы. Это так, шарики.
Грибы Иван положил не в чемодан, а в отдельный пакет — в руки взял. Они были дороги ему как память о лесе.
Он уже закрывал чемодан, когда в дверь постучали. На пороге стояла Наталья — заведующая сельским клубом. Она была женщина энергичная, с короткой стрижкой и всегда озабоченным выражением лица. Когда открыли клуб, она стала душой компании — организовывала вечера, концерты, дискотеки для молодёжи.
— Иван Петрович, — сказала она. — Я слышала, вы в Москву уезжаете.
— Да вот, — Иван кивнул. — Зовут. Говорят, государственная важность. Что-то там с моей землёй. Я и не думал, что земля — это так важно. Для меня земля — она для картошки. А для них — стратегический объект. Смешно.
Наталья покачала головой:
— Иван Петрович, вы там осторожнее. Мы без вас тут... трудно будет. Если что — звоните. Мы поддержим. И огурцы будем поливать. И Кузю вашу... Хотя вы Кузю берёте. И Шарика берёте. Ну тогда... просто поливать будем. И присматривать за домом.
Иван улыбнулся:
— Спасибо, Наташ. Ты — хорошая. Клуб — он теперь твой. Ты там — хозяйка. Смотри, чтобы танцы были. Чтобы молодёжь не скучала. И чтобы дядя Гриша на аккордеоне играл. А то он всё грозится бросить — говорит, пальцы болят. Но ты ему передай: если бросит — я ему новые пальцы куплю. Искусственные. Будут играть лучше прежних.
Наталья засмеялась. Обняла Ивана — осторожно, чтобы не придавить Кузю — и убежала по делам. А Иван закрыл чемодан, взял клетку с Шариком, пакет с грибами, банку огурцов и вышел на улицу.
У сельмага уже собрались мужики. Провожали как в последний путь. Дядя Коля стоял впереди — самый главный.
— Вань, — сказал он торжественно. — Ты там это... не растеряйся. В Москве волки.
Иван удивился:
— Какие волки? Ты что? Там же город. Волков там нет. Я в армии был под Москвой — мы в самоволку ходили. Ни одного волка не видели. Лисы были. Но волков — нет.
— Я в переносном смысле, — объяснил дядя Коля. — Люди там... того. Хитрые. Они тебя вокруг пальца обведут — и не заметишь. Они на этом деле собаку съели.
Иван махнул рукой:
— А, люди. Ну, люди — они везде люди. У нас вон тётя Зина тоже хитрее всех. Она меня тридцать лет вокруг пальца обводит. Я её знаю — как облупленную. И ничего, живой. Даже не поцарапанный. А Москва — она не страшнее тёти Зины. Там хоть люди вежливые. «Здравствуйте» говорят. А Зина мне «здравствуйте» не говорит. Она сразу — «Иван, ты опять мой забор задел, когда на тракторе ехал!». Вот такие дела.
Мужики засмеялись. Петрович подошёл и пожал Ивану руку:
— Ты это... Если что — звони. Я за огородом посмотрю. За домом. За Шариком — хотя ты его берёшь. За Кузей — хотя и её берёшь. Ну, за всем посмотрю. В общем, не переживай. Я — мужик надёжный.
— Знаю, — кивнул Иван. — Ты у нас — скала. Как тот камень, что у реки лежит. Его уже лет сто не сдвинуть. Все попы пытались. Не смогли.
Петрович засмеялся. Обнял Ивана — и тут из-за пазухи высунулась Кузя:
— Ко-ко-ко?
— Всё нормально, Кузя, — сказал Иван. — Это Петрович. Свой. Не бойся.
Кузя посмотрела на Петровича с подозрением, но замолчала. Она решила, что раз хозяин не боится — то и ей не надо.
Подъехала машина — не простая, а чёрная, с тонированными стёклами. Из неё вышел водитель в костюме:
— Иван Петрович? Я за вами. Садитесь. Поехали в аэропорт.
Иван посмотрел на машину. Потом на мужиков. Потом на свою тележку — в которой лежали чемодан, клетка и пакет с грибами.
— А это всё с собой? — спросил он водителя.
Водитель посмотрел на багаж. Потом на Ивана. Потом снова на багаж:
— А... курица у вас — за пазухой?
— Курица, — кивнул Иван. — И пёс в клетке. И огурцы. И грибы. И телогрейка с сапогами. А что? В правительственном самолёте багажа много не дают? Я думал, там — просторно. Как в автобусе, только летает.
Водитель вздохнул и начал загружать вещи в багажник. Он был профессионалом. Он видел многое. Но курицу за пазухой у пассажира правительственного борта — видел впервые.
Иван попрощался с мужиками, сел в машину и помахал рукой в окно. Мухосранск уплывал назад. Сельмаг, лавочка, Петрович, дядя Коля, Наталья на крыльце клуба. Всё становилось меньше и меньше.
— Ну вот, Кузя, — сказал Иван, поглаживая её через ткань. — Едем в Москву. Будешь столичную курицей. Заведешь знакомства. Может, даже с каким-нибудь генеральским петухом познакомишься. Только ты не задирай нос. Мы — люди простые. Деревенские. А они — столичные. Они важные. Но мы тоже не лыком шиты. У нас вон огурцы какие! Они таких не видели.
Кузя удовлетворённо кудахтнула. Она была согласна с хозяином. Огурцы у них — лучшие. А она — лучшая курица. Так что Москва — держись. Едут свои.
ГЛАВА 5. Поезд
Поезд оказался не таким, как Иван представлял. Он думал — будет как в армии: тесно, душно, все друг другу мешают. А тут — чисто, аккуратно, даже полотенца дают. Проводница — женщина лет сорока, в синей форме — посмотрела на Ивана, на клетку с Шариком, на Кузю, которая высовывалась из-за пазухи, и спросила:
— А это всё с вами?
— Со мной, — кивнул Иван. — Пёс — это Шарик. Он добрый. Не кусается. Почти не кусается. Ну, один раз укусил — так это почтальона. Но почтальон сам виноват — он газету в щель запихивал, а Шарик думал, что это вор. И Кузя — курица. Она вообще не кусается. Она клюётся. Но только если её обидеть. А я её не обижаю. Она — моя подруга.
Проводница вздохнула и махнула рукой:
— Проходите. Только чтобы тихо. А то у нас начальник поезда строгий.
Иван прошёл в вагон. Плацкарт. Ряды полок, люди, запах чая и дороги. Он нашёл своё место — нижняя полка у окна. Поставил чемодан, клетку с Шариком поставил рядом, сел и с наслаждением вытянул ноги.
— Красота, — сказал он. — Колёса стучат. За окном — лес. Чай дают. Что ещё надо для счастья?
Рядом сидела бабушка — лет семидесяти, сморщенная, как печёное яблоко. На коленях у неё лежал рыжий кот — толстый, ленивый, с мордой, выражающей глубочайшее презрение ко всему окружающему. Бабушка посмотрела на Ивана, на Кузю, на клетку с Шариком и перекрестилась:
— Господи, спаси и сохрани. Что это у вас? Курица?
— Курица, — кивнул Иван. — Кузя. Вообще-то она курица несушка. Яйца несёт. Хорошие такие яйца, крупные. Желток — прямо оранжевый. Потому что я её зерном кормлю. А не чем попало. Она у меня — как член семьи. Вот, в Москву едет. Знакомиться с министрами.
Бабушка перекрестилась ещё раз:
— Святой человек. Везёт курицу к министрам. А я вот кота везу к внучке. Внучка в Москве живёт. Замуж вышла. А кота оставить не с кем было. Вот и везу.
Иван посмотрел на кота. Кот посмотрел на Ивана. Взгляды встретились. Кот отвернулся первым — видимо, решил, что Иван не достоин его внимания.
Напротив сидел студент — молодой человек с гитарой. Он настраивал струны и напевал что-то из Высоцкого. Иван прислушался:
— Ой, а я в армии под Высоцкого засыпал. Хорошо пел человек. Хоть и хрипел. Но зато душевно. У нас в роте его все знали. Даже сержант любил. А сержант у нас был зверь — никого не любил. А Высоцкого любил. Все удивлялись.
Студент оживился:
— Вы любите Высоцкого? А я вот тоже! Сам играю. Хотите, спою?
Иван пожал плечами:
— Петь — это хорошо. Но сначала — чай. Чай с пряниками. У меня пряники есть. С повидлом. Тётя Нюра пекла. Она у нас — мастерица. Лучше любого московского кондитера. Вот попробуете — скажете спасибо.
Иван достал из пакета пряники, разложил на столике. Разлил чай — проводница уже принесла стаканы с подстаканниками. Студент взял пряник, откусил и зажмурился:
— Господи, какой вкусный! Как у бабушки в деревне.
— Ага, — кивнул Иван. — У тёти Нюры — бабушки. Она для всей деревни печёт. У неё руки золотые. Она и хлеб печёт, и пироги, и пряники. Вообще — всё. Она даже однажды испекла каравай на свадьбу — так все плакали. Потому что красиво было. И вкусно.
Командированный — мужчина лет сорока пяти, с газетой и очками — посмотрел на Ивана поверх газеты:
— Вы из Мухосранска? А я слышал про ваш Мухосранск. В новостях рассказывали. Там дорогу отремонтировали, школу, клуб открыли. Кто-то из местных миллиардеров вложился. Прямо как вы говорите.
— Ну, если вы про меня — то да. — Иван пожал плечами. — Дорога — это я. Школа — это я. Клуб — это я. А миллиардер — так получилось. Я не хотел. Они сами как-то пришли. Деньги эти. Я в лотерею билет купил — и выиграл. Потом в контору вложил — и выиграл. Потом землю купил — а она с газом оказалась. Вот так и живём.
Студент перестал жевать и уставился на Ивана:
— Вы — тот самый Иван? Из Мухосранска? Который в «Рога и копыта» вложил пять миллиардов?
Иван поправил:
— Я вложил не пять миллиардов. Я вложил пятьсот миллионов. А пять миллиардов — это они уже сами выросли. Я не знаю как. Наверное, там всё это время что-то росло. А я не следил. Я вообще не слежу за деньгами. Они у меня как-то сами. Живут своей жизнью. А я — просто живу рядом.
В вагоне — плацкарт — наступила тишина. Все — бабушка с котом, студент с гитарой, командированный с газетой, и даже проводница, которая проходила мимо — остановились и смотрели на Ивана.
Из-за пазухи вылезла Кузя и обвела всех подозрительным взглядом. Она не понимала, почему все замолчали. Но чувствовала — что-то не так. Она кудахтнула — и тишина стала ещё более напряжённой.
Бабушка перекрестилась:
— Святой человек. Господь его отметил. Он не для себя живёт. Он для людей. Дорогу сделал. Школу. Клуб. Храни его Господь.
Иван смутился:
— Да какой святой? Я вон огурцы солёные вёз. Хотите? — Он полез в чемодан, достал банку, открыл. — Вот. Свои. С укропом. И со смородиновым листом. Я их по дедовскому рецепту солю. Дед мой говорил: «Огурец любит, когда его руками закладывают. А не ложкой». Вот я и закладываю руками. Правда, неудобно. Но зато — по-честному.
Он протянул банку командированному. Тот взял огурец, хрустнул. Глаза его расширились:
— Боже... Это лучший огурец в моей жизни. Я объездил всю страну. Я ел огурцы в ресторанах. Но такого — никогда.
Иван кивнул:
— А то. Это потому что в ресторанах — всё для красоты делают. А у нас — для еды. Красота — она потом. Сначала — вкус. А если вкусно — то и красиво. Дед мой говорил: «Неважно, как огурец выглядит. Важно, как он на вкус». А он у меня красивый и вкусный. Потому что я его люблю. И он меня любит. Мы друг друга уважаем.
Кот бабушки — который до этого смотрел на всех с презрением — вдруг заинтересовался огурцом. Он спрыгнул с колен бабушки и подошёл к Ивану. Понюхал банку. Потом посмотрел на Ивана:
— Мяв.
— Видишь, — сказал Иван. — Даже кот понимает. Хочет огурчик. Вот, держи. — Он протянул коту огурец. Кот осторожно взял его зубами и ушёл под полку — есть в одиночестве. Бабушка всплеснула руками:
— Господи, мой Барсик никогда ничего у чужих не берёт! А у вас — взял! Это знак. Знак свыше.
Иван засмеялся:
— Или просто огурец хороший. Знаков мне и так хватает. У меня вон земля с газом. Что за знак? Что я теперь — газовый магнат? А я не хочу. Я хочу — огурцы. Огурцы — они понятные. Посадил — полил — собрал. А газ — он... не пойми что. Из земли идёт, а зачем — непонятно. Я лучше огурцами. Они хотя бы съедобные.
Поезд стучал колёсами. За окном проплывали поля, леса, деревни. Маленькие, похожие на Мухосранск. Иван смотрел в окно и думал о том, что где-то там, за этими полями, живут люди, которые не знают, что такое настоящие солёные огурцы. Они покупают в магазинах банки с маринованными — а это не то. Маринованные — они для бутербродов. А солёные — для души. Вот он и везёт с собой банку — чтобы показать Москве, что такое настоящий вкус.
ГЛАВА 6. Вертолёт
В Москве Ивана встретили так, как будто он был не пенсионером из Мухосранска, а как минимум космонавтом, вернувшимся с орбиты. На перроне стояли два чёрных автомобиля с мигалками. Вокруг — люди в тёмных костюмах с наушниками. Они выглядели так, как будто ждали не Ивана, а какого-нибудь президента маленькой, но гордой африканской страны.
Иван вышел из вагона с чемоданом в одной руке, клеткой с Шариком в другой и Кузей за пазухой. Посмотрел на встречающих и спросил:
— А вы кого ждёте? Я — Иван. Из Мухосранска. Может, вы кого-то другого ждёте? А я тут просто мимо проходил. Ехал в командировку. Вот, огурцы вёз.
Один из людей в костюмах — с очень серьёзным лицом — подошёл и сказал:
— Иван Петрович, мы за вами. Садитесь в машину. Нас ждут.
Иван пожал плечами:
— Ну, раз ждут... А чай? Чай хоть дадут? Я в поезде чай пил, но это было давно. Я уже опять хочу. У меня организм привык. Без чая я как-то... не очень. Особенно по утрам.
— В машине будет чай, — пообещал серьёзный человек. — И пряники. Мы знаем, что вы любите пряники.
Иван удивился:
— Откуда знаете? Вы что, следите за мной? Я же только приехал. А вы уже знаете, что я пряники люблю. Это что — слежка? Как в кино? За мной следят? А зачем? Я же не шпион. Я — огородник. Мне следить незачем. Меня самого если кто будет пастись — я огород свой отстою. У меня ружьё есть. Правда, не заряженное. Но пугаю. Петровича однажды напугал. Думал — вор. А это Петрович — за огурцами пришёл. Без спроса. Вот я его и напугал.
Серьёзный человек взял чемодан Ивана, клетку с Шариком и повёл его к машине. Иван шёл, вертел головой по сторонам и восхищался:
— Ого. У вас тут дома какие высокие. А у нас вон — одноэтажные. Зато свои. У нас крыша не течёт. А у этих — как они там живут? Наверное, лифты все время ломаются. Вот у нас в Мухосранске лифтов нет. Мы все на своих ногах. Зато ноги сильные. Я вон на третий этаж без лифта поднимаюсь — как огурец. Бодрый.
Его усадили в машину. Внутри было просторно, пахло кожей и дорогим парфюмом. Иван поёрзал на сиденье:
— Мягко. Как перина у тёти Нюры. Только у тёти Нюры — перина из пуха. А тут — из чего? Из кожи? А кожа-то чья? Наверное, коровья. Бедные коровы. Хотя, коровы — они для этого и живут. Чтобы людям на сиденья и на котлеты. У нас вон, в Мухосранске, у Петровича корова есть. Зоя. Она хорошая. Мы с ней дружим. Она меня знает. Когда я мимо прохожу — она мычит. Как здоровается. А если я ей хлебушка дам — она вообще радуется. Прыгает. Как собака. Только большая.
Машина поехала. Иван смотрел в окно и удивлялся московским улицам, высоткам, пробкам, людям, которые бежали по тротуарам — кто-то с кофе, кто-то с телефонами. Все торопились.
— И чего они бегут? — спросил Иван у серьёзного человека. — Они что, опаздывают? Или за ними кто-то гонится? У нас в Мухосранске никто не бегает. Только если за автобусом. А так — все ходят спокойно. Потому что торопиться некуда. Всё своё рядом. И магазин, и клуб, и сельмаг. Вот и ходим не спеша. Красота.
Через сорок минут машина остановилась у большого здания с колоннами. Иван присвистнул:
— Ну и дворец. А чего тут все в костюмах бегают? Как на бирже, что ли? У нас в Мухосранске так никто не бегает. Только если тётя Зина увидит, что Петрович у неё огурцы берёт без спроса. Вот тогда она бегает. И кричит. А тут — вон, все в костюмах. Наверное, важные. Или боятся опоздать на обед.
Ивана провели по длинным коридорам — с мраморными полами, высокими потолками, картинами на стенах. Иван шёл и разглядывал картины:
— Это что, Ленин? А я думал, его уже убрали. А он всё висит. Красивый дядька. Лысый. Только задумчивый. Наверное, думал о чём-то важном. О революции, наверное. А я вот о чём думаю? О том, чтобы огурцы не пересолить. Вот у меня проблема. А у него — революция. У каждого своё.
Его привели в кабинет — просторный, с длинным столом, за которым сидели несколько серьёзных людей. Все — в костюмах, с галстуками, с озабоченными лицами. Иван вошёл, поздоровался со всеми за руку — со всеми по очереди — и сел на стул.
— Ну, рассказывайте, — сказал он. — Я вас слушаю. Только, если можно, покороче. А то у меня в поезде голова разболелась от ваших разговоров. Проводница вон говорила — в Москве все коротко говорят. Без воды. А у нас в Мухосранске — с водой. Потому что вода у нас хорошая. Из родника.
Седой человек — самый важный из всех — посмотрел на Ивана поверх очков:
— Иван Петрович, мы представляем комиссию по стратегическим ресурсам. Ваш участок на Дальнем Востоке — это вопрос национальной безопасности.
Иван кивнул:
— Ага. Понимаю. У меня вон тоже безопасность. Шарик во дворе. Он лает на чужих. Особенно на почтальона. Так что безопасность — это важно. А что я должен сделать? Скажете — сделаю. Я человек простой.
Чиновники переглянулись. Потом седой продолжил:
— Видите ли... Мы хотим выкупить у вас этот участок. Государство готово заплатить хорошую цену.
Иван оживился:
— Так забирайте! Я же не против! Только чтобы без денег. Или с деньгами — да не мне, а в Мухосранск, на школу. Или не надо. Заберите просто так. Мне и без него хорошо. У меня вон в Мухосранске — шесть соток. И то хватает. А десять тысяч гектаров — это ж сколько картошки сажать надо? Я не справлюсь. У меня руки одни. И спина. Вон, ноет уже. Петрович говорит — надо к врачу сходить. А я не хожу. Врачи — они что понимают? Они в огороде не копались. Они не знают, что такое настоящая спина.
Чиновники переглянулись ещё раз. Один из них — молодой, с папкой — тихо сказал седому:
— Он не понимает ценности.
Седой вздохнул и встал. Он подошёл к Ивану и сказал торжественно:
— Иван Петрович. Государство предлагает вам четырнадцать миллиардов рублей за этот участок.
Иван моргнул. Помолчал. Потом достал из-за пазухи Кузю, поставил её на стол, посмотрел на неё, потом на седого:
— Чего?
— Четырнадцать миллиардов рублей, — повторил седой. — Это очень большая сумма.
Иван вздохнул и почесал Кузю за ухом:
— Ну вот. Опять деньги. А я только-только от пяти избавился. Теперь ещё и эти. Четырнадцать миллиардов. Ну зачем мне столько? Я же всё равно огурцы солю, а не в банк складываю. Что мне с ними делать? Дорогу ещё раз отремонтировать? Я её уже отремонтировал. Школу? Отремонтировал. Клуб? Открыл. Мост через речку — вот что надо. А то мы на ту сторону только вброд ходим. А зимой — по льду. Страшно. Лёд трещит. А я старый. Не хочу утонуть. Лучше уж мост.
В этот момент дверь открылась, и вошёл человек в форме — с погонами, при галстуке, с очень серьёзным выражением лица. Он сказал:
— Вертушка готова. Вас ждут.
Иван посмотрел на него, потом на чиновников, потом снова на него:
— Куда это меня ждут? Я же только приехал. Дай-ка я хоть чаю попью. А то я с дороги. У меня организм требует. Я без чая — как трактор без топлива. Не завожусь. Хриплю и глохну.
Человек в форме сказал:
— Вас ждут на Дальнем Востоке. Президент уже летит туда. Он хочет лично осмотреть ваш участок.
Иван замер. Посмотрел на Кузю. Потом на Шарика в клетке. Потом на седого чиновника. Потом снова на человека в форме:
— Президент? Летит? Ко мне на участок? А зачем? Я же ещё там ничего не посадил. Там даже картошки нет. Там — газ. И нефть. И золото. Но картошки — нет. Что он там будет смотреть? Как газ из земли идёт? Так он его не увидит. Он же прозрачный. Наверное. Я не знаю. Я газ только в печке видел. Он там горит — синим огоньком. Красиво. А из земли он как выходит — я не видел. Наверное, как пар из бани. Только воняет. Или не воняет. Мне сказали — не воняет. А если не воняет — то как его найдёшь? Непонятно.
Он вздохнул и взял банку с огурцами:
— Ну, раз президент... Ладно. Поехали. Только я телогрейку надену — там, небось, холодно. На Дальнем Востоке, говорят, морозы. -40. А у меня телогрейка тёплая. Она меня в армии спасла. И теперь спасёт. Только я её в чемодан положил. Надо достать.
Он начал копаться в чемодане, доставая телогрейку. Кузя, которую он поставил на стол, забеспокоилась. Она не понимала, куда они едут. Но чувствовала — будет интересно. Иван для неё был компасом. Если он говорит «поехали» — значит, так надо. Она ему доверяла.
Шарик в клетке заскулил. Он тоже не понимал, что происходит. Но он видел: хозяин спокоен. А раз хозяин спокоен — то и он, Шарик, спокоен. Хотя очень хотелось выйти из клетки и обнюхать этот большой кабинет с мраморными полами. Но Иван сказал сидеть — значит, надо сидеть.
Иван натянул телогрейку поверх рубашки. Погладил Кузю. Потом посмотрел на седого чиновника:
— А вы со мной летите? Или вы тут останетесь? Если останетесь — передайте там, чтобы мне чай приготовили. К возвращению. С мятой. И с пряниками. Тётя Нюра мои пряники не передала — я свои вёз. Но я их съел в поезде. Так что теперь — нету. Надо будет в Москве купить. Хотя московские пряники — они не такие. У них повидло не то. Слишком сладкое. А у нас — в меру. Как тётя Нюра делает. Она знает пропорции.
Седой чиновник посмотрел на Ивана долгим взглядом. Потом сказал:
— Я лечу с вами. И... Иван Петрович... Вы — удивительный человек.
Иван улыбнулся:
— Да какой удивительный? Я обычный. Огурцы солю. Картошку сажаю. Курицу люблю. Вот и всё. А что вы удивляетесь? У нас в Мухосранске все такие. Простые. Надёжные. Как земля. Вот вы — важный. А я — простой. Но мы, простые, тоже кое-что понимаем. Мы понимаем, что главное — не деньги. Главное — чтобы огурцы хрустели. И чтобы Кузя несла яйца. И чтобы Шарик не скучал. А деньги... — Он махнул рукой. — Деньги — они как сорняки. Сами растут. Их не надо сажать. Они — сами.
Он засунул Кузю за пазуху, взял клетку с Шариком, банку с огурцами и пошёл к двери. Человек в форме пошёл впереди, показывая дорогу. Иван шёл и думал: «Надо будет президенту огурцов дать. Пусть попробует. Может, ему понравится. Хотя у него, наверное, свои огурцы есть. Кремлёвские. Но наши — лучше. Наши — с любовью солёные».
ГЛАВА 7. Полёт
Иван впервые в жизни летел на вертолёте. Он сидел у иллюминатора, прижимая к себе клетку с Шариком. Кузя, за пазухой, встревоженно кудахтала — гул винта ей не нравился. Она привыкла к тишине деревенского утра, а тут — тарахтит, дребезжит, трясёт.
Иван смотрел вниз и не верил своим глазам. Тайга простиралась до самого горизонта — бескрайняя, зелёная, с сопками и реками. Он никогда не видел таких просторов. У них в Мухосранске — поля, перелески, овраги. А тут — настоящая дикая природа. Медвежья. Нехоженая.
— Ишь ты, — сказал он. — Земли-то сколько! И всё — моя? Вон до того леса?
Геолог — молодой человек с бородкой и планшетом — поправил его:
— Вон до того хребта. Видите, вдали?
Иван прищурился. Вдали виднелись горы — синие, загадочные.
— А за хребтом что?
Геолог улыбнулся:
— За хребтом — тоже ваш участок. И за той рекой — тоже. И вон за тем болотом — тоже ваш.
Иван вздохнул и почесал затылок:
— Ну вот. Я же говорил — много. Тут не то что картошку сажать — тут заблудиться можно. Пока туда дойдёшь — помрёшь. Шарик вон тоже устанет. Ему бегать много нельзя. У него лапы слабые. Он у меня городской пёс. Ну, не совсем городской. Он из Мухосранска. Но он к таким просторам не привык. У нас вон — двор, огород. И всё. А тут — тайга. Страшно.
Шарик в клетке заскулил. Гул винта давил на уши. Он не понимал, почему хозяин сидит в этой железной коробке, которая трясётся и гудит. Ему хотелось на землю. На траву. Побегать за кошкой. Или хотя бы просто понюхать что-нибудь привычное.
Иван достал из банки огурец и начал жевать. Чиновники — которые сидели напротив — молча наблюдали за тем, как миллиардер грызёт солёный огурец на вертолёте. Никто из них не видел ничего подобного. Обычно на этом месте сидели серьёзные люди с портфелями и ноутбуками. А тут — мужик в телогрейке с банкой огурцов и курицей за пазухой.
Седой чиновник — тот самый, который предлагал четырнадцать миллиардов — наклонился к соседу и тихо спросил:
— Он всегда такой?
Сосед — молодой, с папкой — пожал плечами:
— Судя по документам — да.
Вертолёт летел над тайгой. Иван смотрел вниз и не мог насмотреться. Реки — как серебряные ленты. Сопки — как зелёные волны. Иногда мелькали озёра — круглые, блестящие, как монеты. Иван даже засмотрелся и забыл про огурец.
— Красотища! — сказал он искренне. — У нас в Мухосранске тоже красиво. Особенно на закате. Когда солнце садится за овраг — и небо становится розовым. А Петрович на лавочке сидит и говорит: «Хорошо жить, Иван». А я соглашаюсь. А тут... — Он замолчал, подбирая слова. — Ну, тут так просторно, что аж жуть. Как будто ты — маленький. А земля — большая. И она тебя не спрашивает, хочешь ты или нет. Она просто есть. И ты — её часть.
Чиновники переглянулись. Геолог — который, кажется, что-то понимал в жизни — тихо сказал:
— Иван Петрович, это правильно. Земля не спрашивает. Она принимает.
Иван кивнул:
— Ага. Принимает. Только вот я не знаю, что с ней делать. Я же не таёжник. Я — огородник. Мне бы грядки, парники, теплицу. А тут — тайга. Лес. Зверьё. Я же тут заблужусь. И меня медведи съедят. У нас в Мухосранске медведей нет. Только собаки. И те — добрые. А тут — медведи. Я в новостях видел — они людей едят. Или не едят? Может, только пугают? Не знаю. Я с медведями не общался. Только в зоопарке видел. Он там сидел и ждал, когда ему рыбу дадут. А я стоял и думал: «А ты, мишка, если бы меня встретил — съел бы?» А он на меня не смотрел. Он на рыбу смотрел. Так что, может, и не съел бы.
Он замолчал. Посмотрел в окно. Потом снова заговорил:
— Только я одного не пойму. Зачем президенту смотреть на мою землю? У него вон — вся страна. Чего он на мои десять тысяч гектаров не видал? У него таких — миллионы. Он, наверное, за свою жизнь столько земли видел — что ему уже ничего не интересно. А тут — прилетел. Специально. Со мной встречаться. А я кто? Я — огородник. Я даже не знаю, как с президентами разговаривать. Я с председателем районной думы один раз разговаривал — и то боялся. А тут — президент. Это же... Это как с Богом разговаривать. Только Бог не прилетает. А президент — прилетел.
Чиновники молчали. Они не знали, что ответить. Они привыкли к другим разговорам — о стратегических ресурсах, о национальной безопасности, о бюджете. А тут — разговор о медведях, огурцах и о том, как страшно разговаривать с президентом.
Вертолёт начал снижаться. Внизу показалась поляна — большая, ровная. На ней стояла группа людей. Среди них — человек в тёмном пальто. Он стоял отдельно, чуть в стороне от остальных. Иван прищурился, вглядываясь:
— Ишь ты. А он и правда прилетел. Стоит. Ждёт. Ну, ладно. — Он вздохнул. — Пойду знакомиться. Только я не знаю, как с ним разговаривать. Может, мне его огурцом угостить? А что? Огурец — он всякую беседу начинает. Вот у нас в Мухосранске — кто придёт, я всех огурцом угощаю. И все довольны. А президент — он же тоже человек. Ему, наверное, тоже огурец понравится. Особенно если он таких не пробовал. А он, наверное, не пробовал. У него вон — кремлёвские повара. Они, может, и не умеют солить огурцы по-деревенски. Они всё больше по ресторанам. А ресторанный огурец — он не настоящий. Он для салата. А мой — для души. Разница есть.
Он взял банку с огурцами, прижал её к себе. Повернулся к чиновникам:
— Вы, главное, не переживайте. Я с ним поговорю. Объясню, что земля мне не нужна. Пусть забирает. Мне и без неё хорошо. У меня вон — Мухосранск. Дом. Огород. Шарик. Кузя. А земля — она пусть государству будет. Государство знает, что с ней делать. А я не знаю.
Вертолёт сел. Винт замедлился. Иван взял клетку с Шариком, банку с огурцами и, стараясь не выпускать Кузю из-за пазухи, двинулся к двери.
— Ну, пошли, Кузя. Пойдём знакомиться с президентом. Ты только не кудахтай сильно. А то он подумает, что я тебя мучаю. А я не мучаю. Я тебя люблю. Просто у нас путешествие. Историческое. Такое не каждый день бывает. Зато будет что внукам рассказать. — Он помолчал. — Правда, внуков у меня нет. Но соседским расскажу. Они послушают. Им интересно.
ГЛАВА 8. Президент
Винт вертолёта замедлился, потом остановился совсем. Наступила тишина — такая непривычная после гула, что Иван даже потряс головой. Он взял клетку с Шариком, банку с огурцами и спустился по трапу. Ступеньки были металлические, скользкие — Иван шёл осторожно, как по льду зимой.
— Осторожненько, — бормотал он. — А то упаду. У нас в Мухосранске я ни разу с крыльца не падал. А тут — с вертолёта. Срам какой. Скажут — миллиардер упал. Нехорошо.
На поляне стояла группа людей. Все — в тёмных пальто, с серьёзными лицами. А впереди — человек, которого Иван видел только по телевизору. Он стоял, слегка улыбаясь, и ждал.
Иван спустился на землю и на мгновение замер. Потом глубоко вздохнул и пошёл к Президенту. Шёл он медленно: во-первых, потому что Кузя — за пазухой — мешала. Во-вторых, потому что банка с огурцами была тяжёлая. В-третьих, потому что клетка с Шариком всё время норовила соскользнуть.
Он подошёл к Президенту, поставил клетку на землю и протянул свободную руку:
— Здравствуйте. А я вас по телевизору видел. Вы там... ну, поменьше вроде были.
Наступила тишина. Чиновники замерли. Охрана напряглась. Кто-то сзади тихо ахнул.
Но Президент вдруг улыбнулся:
— Камера — она уменьшает.
Иван кивнул, довольный:
— Вон оно как. А я думал — это у меня телогрейка такая, что все меня больше видят. А оказывается, камера уменьшает. Надо будет Петровичу сказать. Он всё думает, почему его по телевизору не показывают. А его не показывают, потому что он не снимается. А если бы снимался — то был бы меньше. И все думали бы, что он маленький. А он — вон какой. Большой. Почти как я. Только я повыше.
Президент засмеялся. Чиновники облегчённо вздохнули. Охрана расслабилась.
Президент кивнул на банку в руках Ивана:
— А это что у вас?
Иван оживился:
— Огурцы. Свои. Солёные. По дедовскому рецепту. Вот, думал — вам дать попробовать. Вы же, небось, таких не едали. У вас в Кремле — всё ресторанное. А это — деревенское. Настоящее. С укропом и смородиновым листом. Вот, держите. — Он протянул банку Президенту.
Президент взял банку, повертел в руках, посмотрел на свет. Потом открыл крышку и понюхал:
— Пахнет. Как в детстве.
Иван удивился:
— А вы разве в деревне жили?
Президент помолчал, потом тихо сказал:
— У бабушки. Каждое лето. Она солила точно так же. С укропом и смородиновым листом. Я помню этот запах.
Иван кивнул:
— Ну вот. А говорите — газ, нефть. Газ — он и в Африке газ. А огурец — он только дома настоящий. Бабушкин. Вот вы попробуйте. — Он протянул огурец.
Президент взял огурец, откусил. Его глаза на мгновение закрылись. Он жевал и, казалось, вспоминал что-то очень давнее и очень важное. Потом открыл глаза и сказал:
— Точно такой же. Как у бабушки. Спасибо.
— Пожалуйста, — кивнул Иван. — Угощайтесь. У меня ещё банка есть. Вторая. Я её в чемодане оставил. Если захотите — дам с собой. Пусть у вас в Кремле полежит. На случай, если грустно станет. Откроете — и вспомните, что есть на свете что-то настоящее.
Президент улыбнулся и поставил банку рядом — охрана тут же подхватила её. Иван посмотрел на Президента, вздохнул и сказал:
— Пойдёмте, что ли, прогуляемся? А то я с утра в вертолёте трясся — у меня спина затекла. Хорошо бы ноги размять. А вы не против? Вы вон — молодой. А я старый. Мне движение полезно. А то я как тот пень — сижу и думаю, что расти буду. А не расту.
— Пойдёмте, — согласился Президент. — Я как раз хотел показать вам ваш участок.
Они пошли по поляне. Президент — в тёмном пальто, с охраной позади. Иван — в телогрейке, с Кузей за пазухой и клеткой с Шариком в руке. Вид был — как из анекдота. Но никто не смеялся. Потому что понимали: это — не анекдот. Это — что-то другое.
Президент повёл рукой в сторону сопок:
— Знаете, Иван Петрович, что у вас здесь?
Иван пожал плечами:
— Земля. Красивая. Лес. Тишина. У нас в Мухосранске — тоже тишина. Но тут — особенно. Тут даже воздух другой. Чистый. Как будто его ещё никто не портил. У нас в деревне — тоже чистый. Но тут — особенный. Наверное, потому что далеко от людей. Люди — они воздух портят. Особенно когда много людей. А тут людей мало. Вот воздух и хороший.
Президент серьёзно посмотрел на него:
— Под этой землёй — газ. Нефть. Золото. Алмазы. Это — стратегический запас страны. Понимаете?
Иван тоже посмотрел серьёзно:
— Так забирайте. Чего вы спрашиваете? Земля — она одна. Была моя — стала ваша. Мне не жалко. У меня вон в Мухосранске шесть соток. Хватает. Там картошка растёт. Огурцы. Кабачки. Укроп. А тут — газ. Его посадишь — не вырастет. Я не знаю, что с ним делать. А вы знаете. Вот и забирайте. Мне не жалко.
Президент остановился. Посмотрел на Ивана долгим взглядом. Потом спросил:
— А вы не боитесь? Вы же могли бы стать одним из богатейших людей мира.
Иван чешет затылок:
— А чего бояться? Бояться — это когда страшно. А мне не страшно. У меня Шарик есть. Кузя. Огород. Чего мне бояться? А богатым быть — это лучше бедным, конечно. Но не обязательно. Мне и так хорошо. Я вон утром встану — солнышко светит. Петрович за забором ругается на тётю Зину. Курицы кудахчут. Шарик хвостом виляет. И — хорошо. Деньги — они для того, чтобы было хорошо. А у меня и так хорошо. Значит, деньги мне не нужны. Вот я их и раздаю. На дорогу. На школу. На клуб. Пусть людям хорошо будет. А мне и так — хорошо.
Президент смотрел на Ивана долго. Потом улыбнулся — не улыбкой начальника, а улыбкой человека, который наконец нашёл что-то, что давно искал:
— Иван Петрович. А вы не хотите поработать на государство?
Иван удивился:
— Я и работаю. Дорогу вот починил. Школу подлатал. Клуб открыл. Это разве не на государство? Государство — это люди. Я людям помогаю. Значит — на государство работаю.
Президент качает головой:
— Нет. Я имею в виду — по-настоящему. В Москве. У меня там... не хватает таких, как вы.
Иван посмотрел на Шарика. Шарик посмотрел на Ивана. Кузя высовывается из-за пазухи и грозно кудахчет. Она явно не одобряла идею Москвы.
Иван вздохнул:
— Ну, раз надо... Только я не умею. Я же дурак. Я даже в школе на тройки учился. По математике — вообще двойка была. Марья Ивановна говорила: «Иван, если бы ты не был таким добрым — я бы тебя выгнала». А я добрый. Вот она меня не выгнала. Но двойку поставила. Так что я не для ваших дел. Я для огорода. И для огурцов.
Президент улыбнулся:
— Вот и хорошо. У меня умных хватает. А дураков — не хватает. Умные всё считают, всё взвешивают, всё анализируют. А дураки — делают. Просто берут и делают. Потому что не думают, что будет потом. А потом — оно само как-то получается. Хорошо получается. Вот вы дорогу починили — не думая. А она — вон, ровная лежит. Люди ходят. Радуются. Школу подлатали — не думая. А дети учатся. В тепле. И клуб открыли — не думая. А люди танцуют. Душа радуется. Вот и мне такие нужны. Которые не думают, а делают.
Иван почесал затылок:
— Ну, если так... Тогда, наверное, можно. Только я с собой Шарика возьму. И Кузю. Они — моя семья. Я без них не могу. А вы не против? Кузя — она тихая. В основном. Если не злить. А Шарик — он хороший. Лает только на чужих. А на вас — не будет. Вы — свой. Я вас огурцом угостил. Значит, свой.
Президент засмеялся:
— Берём Шарика и Кузю. И телогрейку вашу — тоже берём. Она, между прочим, произвела на меня большое впечатление. Я в таких куртках только в детстве ходил.
Иван оживился:
— А вы хотите такую же? Я могу подарить. У меня вторая есть. Дома. Я её с собой не взял. Думал — не пригодится. А она вон как — пригодилась. Вы скажете — я вам её пришлю. Или сам привезу. Когда в Москву поеду. Только вы её не носите сильно. Она старая. Но тёплая. Дед мой в ней ходил. Потом отец. Потом я. Теперь вот — вам отдам. Будет у вас дедовская телогрейка. Память.
Президент посмотрел на Ивана и сказал тихо, так, чтобы никто не слышал:
— Иван Петрович. Я вам, пожалуй, одну вещь скажу. Я за свою жизнь много людей видел. Министров, олигархов, генералов. И скажу вам честно: вы — первый человек, который ничего от меня не хочет. Все чего-то хотят. А вы — не хотите. Вы даже землю свою отдаёте бесплатно. И огурцами угощаете. Такого я ещё не встречал.
Иван пожал плечами:
— А чего мне хотеть? У меня всё есть. Шарик. Кузя. Огород. Огурцы. Друзья. Что ещё надо? Разве что мост через речку. А то мы на ту сторону вброд ходим. Зимой — по льду. Страшно. Вот если бы мост — была бы красота. И Петрович бы мог на ту сторону ездить — за сеном. А то ему каждый раз объезжать надо. Километров десять. А через мост — пять минут. Экономия. И ноги сухие.
Президент улыбнулся и кивнул:
— Будет вам мост. Обещаю.
Иван просиял:
— Вот спасибо! Вот это — подарок так подарок. Я и не мечтал. А вы — взяли и пообещали. Придётся теперь держать слово. А то у нас в Мухосранске говорят: «Обещал — сделай. А не сделаешь — так и скажи. А то люди ждать будут. А ждать — это хуже всего. Особенно когда мост ждёшь. Ноги мокнут».
Президент рассмеялся. Он взял Ивана под руку и повёл обратно к вертолёту:
— Поехали, Иван Петрович. Работы много. Вы теперь — мой советник. По вопросам... — Он задумался. — По вопросам дураков. То есть — по вопросам простых людей. По вопросам совести.
Иван вздохнул и погладил Кузю:
— Ну вот, Кузя. Дождались. Теперь мы — советники. Самые настоящие. В Москве будем жить. В кабинетах сидеть. Документы читать. А ты — будешь министерская курица. Важная. Как вон те, что в Кремле ходят. Только ты лучше. Ты — настоящая. А они — декоративные.
Кузя довольно кудахтнула и спрятала голову под мышку Ивана. Она была согласна. Она всегда была согласна с хозяином. Он — умный. А она — при нём. Вместе — они сила.
Вертолёт взлетел. Внизу осталась поляна. На ней — люди в тёмных пальто. И банка с огурцами, которую охрана бережно уносила к машине. Иван махнул рукой в иллюминатор:
— Прощай, земля дальневосточная. Хорошая ты. Красивая. Но не моя. Ты теперь — государственная. Пусть тебе лучше будет. Чем со мной. А я — я в Мухосранск буду приезжать. Огурцы солить. Картошку сажать. И мост через речку — проверять. Чтобы не развалился. А то обещали — должны сделать. Я проверю. Вы уж меня знаете — я проверять умею. Особенно мосты.
ГЛАВА 9. Кремль
Ивана привезли в Кремль. Он шёл по коридорам и чувствовал себя так, будто попал в музей — только в музее нельзя трогать экспонаты, а тут можно было даже дышать. Позолота на стенах, хрустальные люстры, красные ковровые дорожки. Иван шёл и оглядывался по сторонам, как ребёнок, впервые попавший на новогоднюю ёлку:
— Ишь ты. Красота-то какая. У нас в сельмаге люстра есть — маленькая, с лампочками. Дядя Коля её на Новый год вешает. И все говорят: «Красота». А тут — на каждом шагу люстры. Большие. Как моя баня. Только баня — для мытья, а эти люстры — для красоты. Вот ведь жизнь у людей.
Он остановился у окна и посмотрел на Москву. Внизу — машины, люди, здания. Всё бежит, движется, спешит. Иван почесал затылок:
— Ишь ты. А у нас в Мухосранске с крыши клуба тоже видно всё. Только там — огороды, а тут — машины. И люди. Все — как муравьи. Бегают туда-сюда. А зачем? Не пойму. У нас-то всё ясно: утром встал, корову подоил, огород полил, вечером — спать. А тут — и день и ночь бегают. Наверное, денег зарабатывают. А деньги — они что? Они — бумага. Ею не накормишь. Ей только подтираться можно. А вот огурец — он и накормит, и душу согреет. Правда, Кузя?
Кузя высунулась из-за пазухи и скептически посмотрела на Москву. Она явно не разделяла восторга хозяина. Для неё Москва была — незнакомые запахи, шум, суета. А Кузя любила покой. Как все курицы, наверное.
Ивана привели в кабинет. Он вошёл и замер. Стол — такой длинный, что, наверное, за ним можно было играть в футбол. Кресло — кожаное, мягкое, с высокой спинкой. Шторы — тяжёлые, бархатные. На столе — кнопка. Одна-единственная красная кнопка. Иван посмотрел на неё и сказал:
— Ого. Это что — кнопка для запуска ракет? Или для красной кнопки? Я в кино видел — там у всех президентов есть красная кнопка. Если нажать — ядерная война начнётся. А я не хочу войну. Я хочу — мир. Чтобы огурцы росли. И чтобы Петрович не ругался.
Он подошёл к столу, осторожно сел в кресло. Оно было таким мягким, что Иван чуть не утонул в нём. Он потрогал стол — полированный, гладкий, как зеркало. Потом посмотрел на кнопку. И нажал.
Ничего не произошло.
Иван подождал. Нажал ещё раз. Снова ничего.
— А чего она не работает? — спросил он у сопровождающего — молодого человека в костюме, который стоял у двери. — У нас в сельмаге кнопка у дяди Коли — так она звенит. Когда магазин закрывается. А эта — молчит. Как рыба об лёд.
Сопровождающий улыбнулся:
— Иван Петрович, это кнопка вызова помощника.
Иван кивнул и снова нажал:
— Ну, пусть придёт. Спрошу, как дела. Может, он знает, чего я тут делать буду. А то я — человек простой. Мне бы план какой-нибудь. Или инструкцию. А то я как слепой котёнок — тыкаюсь, а ничего не понимаю.
Через минуту в кабинет вбежал помощник — запыхавшийся, с папкой в руках. Видимо, он бежал по коридору:
— Вызывали?
Иван посмотрел на него спокойно:
— Я? Нет. Это кнопка. Я просто проверял. Она работает. Ты не волнуйся. Иди. Отдыхай. А то вон — запыхался. Как будто за тобой медведь гнался.
Помощник не знал, что сказать. Он растерянно посмотрел на Ивана, потом на сопровождающего, потом снова на Ивана. Развернулся и вышел.
Иван посмотрел на кнопку. И снова нажал.
Помощник вбежал снова — с ещё более озабоченным лицом:
— Слушаю!
Иван спокойно спросил:
— А чай у вас тут есть? А то я с дороги. Пил чай в поезде — давно. Потом — в вертолёте — не пил. Боялся расплескать. А теперь — хочется. У меня организм привык. Без чая я как-то не так себя чувствую. Как трактор без топлива. Хриплю.
Помощник кивнул и убежал. Через две минуты он вернулся с подносом, на котором стоял чай в тонкой фарфоровой чашке с золотым ободком и блюдце с печеньем.
Иван взял чашку, посмотрел на неё:
— А где стакан? У нас в поезде — в стаканах. С подстаканниками. А тут — чашечка. Маленькая. Я такой и не выпью — только губы намочу. А у меня душа просит. Принесите мне, пожалуйста, кружку. Большую. Или даже две. А то я привык — чай из кружки пить. Такой, знаешь, увесистой. Чтобы за неё держаться можно было. А эта — скользкая. Выпадет — разобьётся. Жалко. Красивая же.
Помощник снова убежал. Вернулся с большой фарфоровой кружкой. Иван одобрительно кивнул, налил чай из чайника (его тоже принесли), отхлебнул и зажмурился:
— Хороший чай. С мятой? Или с чем? У нас в Мухосранске бабки собирают травы — и чай заваривают. С мятой, с душицей, с иван-чаем. Вот это — чай. А это — тоже ничего. Но наш — лучше. Потому что он с любовью заварен. А этот — просто так. На автомате.
Он пил чай и смотрел в окно. Внизу — Москва. Красная площадь. Люди. Машины. Всё движется. Иван задумался: «Ну и дела. Дворец — и ничего больше. Ни огорода, ни курицы. Скучно тут у них. Красиво, но скучно. Как в музее. Посмотрел — и хочется домой. А дом — вон, за тысячу километров. Где Мухосранск. Где огород. Где Петрович за забором ругается. Где тётя Зина семечки лузгает на лавочке. И где Кузя моя яйца несёт. Хорошие такие яйца. Крупные. С оранжевым желтком».
В кабинет зашёл министр финансов — пожилой, важный, с портфелем. Он положил на стол папку и сказал:
— Иван Петрович, президент просил подготовить документы о вашем назначении. Вот они. Нужно только подписать.
Иван кивнул:
— Ну, давай свои бумажки. Подпишу. Только объясни мне, дураку, что я тут делать буду? А то я как тот индюк, который думал, что он — павлин. Гордый, а толку никакого.
Министр объяснил:
— Иван Петрович, вы станете советником президента по особым поручениям. Без конкретных обязанностей. Вы сами будете выбирать, чем заниматься. Но у вас будет доступ ко всему: к документам, к заседаниям, к решениям. Вы сможете влиять на важные государственные вопросы.
Иван задумался:
— Советник? А что советовать-то? Я же в этих делах — ноль. Я в школе даже историю на тройки учил. А тут — государственные вопросы. Это же надо знать, как всё устроено. А я знаю, как огурец устроен. Он снаружи — зелёный. А внутри — хрустящий. А государство — оно как устроено? Снаружи — нельзя. Внутри — тоже нельзя. Одно — можно осторожно. Как по льду зимой. Вроде идёшь — и не проваливаешься. А если неосторожно — бульк. И всё. Пиши пропало.
Министр улыбнулся:
— Вот и будет ваш совет. Говорите то, что думаете. Как про огурцы. Просто и честно. Это — редкость. У нас все привыкли говорить сложно, чтобы никто не понял. А вы будете говорить просто, чтобы все поняли.
Иван посмотрел на него подозрительно:
— Вы чего это? Смеётесь надо мной?
— Ни в коем случае, — серьёзно сказал министр. — Я говорю искренне. Вы — человек, который не врёт. А таких — единицы. Особенно здесь.
Иван почесал затылок:
— Ну-ну. Ладно. Подписываю. Только я домой хочу. Кузя там одна. Шарик в клетке скучает. А у меня тут — дела государственные. Что-то я не пойму, как я всё успевать буду. И огород поливать, и государством управлять. У меня же руки одни. И голова — одна. И то — не всегда на месте. Петрович говорит, что я иногда теряю голову. Особенно когда тётя Зина меня ругает. А она меня часто ругает.
Он взял ручку и подписал документы, не глядя. Потом посмотрел на министра:
— Всё. Подписал. Теперь я — советник. Ну, и что мне делать? Ждать кого-то? Или самому идти? У нас в Мухосранске — если советник, то он на лавочке сидит и советы даёт. А если никто не спрашивает — так он молчит. Или семечки лузгает. А тут — как? Все меня спрашивать будут? Или я сам должен советы предлагать? Боюсь, я не понял. Я лучше буду сидеть и ждать, когда спросят. А если не спросят — так я и помолчу. Молчание — оно тоже совет. Иногда. Особенно когда не знаешь, что сказать.
Министр улыбнулся, пожал Ивану руку и вышел. Иван остался один. Он посмотрел на кнопку вызова помощника. Посмотрел на чай. Посмотрел в окно. Потом достал из кармана банку с огурцами (она была при нём всегда) и положил на стол — на случай, если кто-то зайдёт и захочет угоститься. И задумался.
За окном — Москва. А где-то там, за тысячу километров — Мухосранск. Огород. Петрович. Тётя Зина. Клуб. Школа. И мост, который обещал президент. Иван вздохнул и сказал себе:
— Ладно, Иван. Раз взялся — делай. А если не получится — так и скажу. Я человек честный. Лучше честно сказать «не умею», чем делать вид, что умею. А то у нас вон один начальник в районе делал вид, что умеет. Так его через год сняли. А он говорил — «я всё делал правильно». А оказалось — не всё. Вот так-то. Так что я скажу сразу: я — огородник. И советник. Совмещаю. Как Петрович — он и тракторист, и охотник, и рыбак. А выходит — и ничего. Но зато — свой. Надёжный. Как земля.
Кузя, за пазухой, согласно кудахтнула. Она была уверена: хозяин разберётся. Он всегда разбирался. Даже с кнопкой вызова помощника.
ГЛАВА 10. Первый рабочий день
Иван проснулся в кремлёвской резиденции и долго не мог понять, где он. Потолок — высокий, с лепниной. Кровать — широкая, с колоннами. Окно — огромное, до пола. За окном — Москва. Он сел, почесал затылок и посмотрел на Шарика, который спал на коврике у кровати.
— Шарик, — сказал он. — А ведь мы не дома. Ты понял? Здесь потолки высокие. И кровать — как у короля. А у нас дома — кровать деревянная, скрипучая. Петрович говорит, что она скрипит, как несмазанная телега. А я говорю — зато своя. А эта — вон, кожаная. И не скрипит. Но — чужая.
Иван встал, подошёл к окну. Москва шумела внизу. Машины, автобусы, люди. Всё двигалось, спешило, гудело.
— Ишь ты, — вздохнул он. — Шарик, а у нас в Мухосранске сейчас петухи орут. Я просыпаюсь от них. И думаю: «Ну вот, день начался». А тут — машины гудят. И я думаю: «А день-то, может, и не начался. Может, он ещё и не приходил». И то и другое — шум. Но петухи приятнее. Они — свои. А машины — чужие. Они гудят — и непонятно, чего хотят. То ли они торопятся, то ли опаздывают. А петуху торопиться некуда. Он просто орёт — потому что так положено. Потому что он — петух. И его дело — будить людей.
Шарик, услышав своё имя, завилял хвостом. Он был согласен с хозяином. Ему тоже не нравился этот город. Слишком много звуков. Слишком много запахов. И ни одной знакомой кошки. Он скучал по двору, по забору, по Петровичу, который иногда давал ему косточку.
Иван оделся. Надел телогрейку — она была уже привычной, как вторая кожа. Посмотрел на себя в зеркало — большое, в золотой раме:
— Ну и вид у меня. Как у огородника, который случайно попал во дворец. А впрочем, так оно и есть. Огородник — это не профессия. Это состояние души. А душа — она в телогрейке не нуждается. Она и так — при мне. Ну, ладно. Пойду осмотрюсь. А то я как тот гость, который пришёл на свадьбу, а невесту не видел. Интересно же, что тут у них за жизнь.
Он вышел в коридор. По коридору ходили люди — все в костюмах, с озабоченными лицами, с папками. Иван шёл и здоровался со всеми:
— Здрасьте. Здрасьте. А вы кто? А я — Иван. Из Мухосранска. Советник. По особым поручениям. Только пока не знаю, какие у меня поручения. Может, вы знаете? А если знаете — скажите. А то я как слепой котёнок. Тыкаюсь — и ничего не понимаю.
Люди в костюмах косились на него, но ничего не отвечали. Они привыкли, что по коридорам ходят важные люди с важными лицами. А тут — мужик в телогрейке с курицей за пазухой. Это было странно. Но они молчали — потому что понимали: если этот мужик здесь — значит, так надо. Наверное. Хотя непонятно зачем.
Иван встретил охранника — высокого, в форме, с серьёзным лицом:
— Здрасьте. А где тут у вас завтракают? А то я с утра не ел. У меня организм привык — утром каша. Или яичница. Или просто хлеб с молоком. А тут — ничего. Пусто. Как в поле после уборки. Хоть шаром покати.
Охранник — видимо, его уже предупредили об Иване — не удивился. Он кивнул и повёл его в столовую. Столовая оказалась большой, светлой, с длинными столами, накрытыми белыми скатертями. Иван сел за свободный стол. Через минуту к нему подошёл официант — в белой куртке, с подносом:
— Что вам подать?
Иван задумался:
— А что у вас есть?
Официант перечислил:
— Каша овсяная, каша гречневая, яичница, омлет, сырники, блины с икрой, бутерброды с икрой, тарталетки с икрой...
— Стоп-стоп-стоп, — остановил его Иван. — А чего всё с икрой? Икры-то много? Или это у вас так принято — на каждый завтрак икру класть? У нас в Мухосранске икра — это когда тётя Зина огурцы солит. Вот это — икра! Хрустит на зубах. А эта — что за икра? Рыбья, что ли?
— Осетровая, — пояснил официант.
— Осетровая, — Иван вздохнул. — Ну, давайте кашу. Овсяную. И чай. Покрепче. И без икры. А то я эту икру пробовал один раз — в гостях у Петровича. Он мне бутерброд с икрой дал. Сказал — деликатес. Я откусил — и чуть не поперхнулся. Солёная. Как будто морскую воду пьёшь. А Петрович говорит: «Это деликатес». А я говорю: «Деликатес — это когда вкусно. А это — просто солёная рыба». Так и не понял я этих деликатесов.
Официант принёс кашу. Иван поел. Потом огляделся. Вокруг него сидели важные люди в костюмах. Ели молча. Не разговаривали. Только иногда переглядывались. Иван нарушил тишину:
— А чего вы все молчите? У нас в сельмаге — там галдёж стоит. Все друг с другом разговаривают. Обсуждают, у кого корова заболела, у кого картошка уродилась. А тут — как в библиотеке. Даже вилки о тарелки не стучат. Как будто вы не едите, а... медитируете.
Один из важных людей — седой, с очками — поднял голову:
— Мы думаем.
Иван кивнул:
— Ну, думайте. А я вон кашу ем. Каша — она хорошая. Мыслям не мешает. Вот у нас в Мухосранске один философ — дядя Гриша — он всегда говорил: «Когда я ем — я думаю о еде. А когда я думаю — я не ем». Так что вы, наверное, думаете, а я — ем. У каждого своё.
Он доел кашу, выпил чай. Встал. Поблагодарил официанта. И пошёл по коридору — смотреть, что тут у них интересного.
Он зашёл в первый попавшийся кабинет. Там сидел чиновник — молодой человек в очках — и смотрел в монитор. Иван подошёл, встал за его спиной, посмотрел на экран. Там была какая-то таблица. Иван ничего не понял.
— Здрасьте, — сказал он. — А что вы тут делаете?
Чиновник вздрогнул от неожиданности, обернулся:
— Я... работаю.
— А чего делаете-то?
Чиновник замялся:
— Ну... готовлю проект постановления.
Иван кивнул:
— А. Ну-ну. А постановление — это чего? Бумажка, что ли?
Чиновник начал объяснять — что-то про нормативные акты, про процедуры, про согласования. Иван слушал минут пять. Потом махнул рукой:
— Ладно. Не понимаю. У нас в Мухосранске постановления — это когда сельсовет решает, что дорогу надо починить. Собрались, постановили — и починили. А у вас тут — какие-то согласования. Бумажки. Подписи. А дело-то простое: взял — и сделал. Вот я дорогу починил — без всяких постановлений. Просто взял и починил. Потому что надо было. А вы тут — постановления. Ну-ну.
Он вышел из кабинета и побрёл дальше по коридору. Зашёл ещё в один кабинет. Там сидела женщина — строгая, в очках, с чёрными волосами, собранными в пучок. Она смотрела в бумаги.
— Здрасьте, — сказал Иван. — А вы кто?
Женщина подняла голову:
— Я — начальник управления. А вы?
— Я — Иван. Советник. По особым поручениям. А вы чего делаете?
— Проверяю отчёты, — ответила женщина.
— А чего в них? — спросил Иван.
Женщина начала объяснять — что-то про бюджеты, про расходы, про финансирование. Иван слушал минуту. Потом спросил:
— А вы огурцы любите?
Женщина замерла:
— Что? Простите?
— Огурцы, — повторил Иван. — Солёные. Любите?
Женщина растерялась:
— Я... не знаю. Наверное. А какое отношение...
— Прямое, — сказал Иван. — Вот у меня есть банка. С собой. Хотите — угощу. Хорошие огурцы. Сами солил. С укропом. Вы попробуйте. А то вы тут с этими бумажками — и не замечаете, что жизнь-то — она вон, в простых вещах. В огурцах. В хлебе. В солнце. А вы всё про отчёты. Ну как так можно?
Он достал из кармана банку, открыл, протянул женщине огурец. Она машинально взяла. Откусила. Замерла. Потом закрыла глаза и сказала:
— Боже... Это как у моей бабушки в детстве.
— Ну вот, — удовлетворённо кивнул Иван. — А вы говорите — отчёты. Отчёты — они потом. А сначала — огурец. Вкусный огурец — он любую работу украсит. Вот вы проверяете свои отчёты — и думаете о чём? О цифрах. А вы попробуйте думать об огурцах. Сразу легче станет. Проверено.
Он закрыл банку, положил в карман. Погладил Кузю, которая высунулась из-за пазухи и с интересом смотрела на женщину. Потом сказал:
— Ну, я пойду. А вы тут... работайте. Только не забывайте: главное — не цифры. Главное — чтобы хорошо людям было. А хорошо — это когда огурец хрустит. И петух по утрам орёт. И сосед за забором ругается. Вот это — жизнь. А цифры — они для отчётов. Жизнь — она не в цифрах. Она — в огурцах.
ГЛАВА 11. Прогулка
Иван вышел из Кремля и оказался на Красной площади. Солнце светило — ярко, по-утреннему. Иван прищурился, посмотрел по сторонам. Стены Кремля — красные, с зубцами. Собор Василия Блаженного — разноцветный, как расписной пряник. ГУМ — большой, красивый. Иван стоял и крутил головой:
— Ишь ты. Стены. Купола. Красиво. А у нас в Мухосранске церковь — маленькая, но своя, родная. Отец Алексей служит. Он хороший батюшка. Всегда огурцы хвалит. Говорит: «Иван, у тебя огурец — как молитва. Простой, но до сердца доходит». А я говорю: «Батюшка, вы главное — не перехвалите. А то я загоржусь. А гордость — это грех». А он смеётся. Хороший батюшка.
Сзади, на расстоянии, шла охрана — несколько человек в тёмных костюмах. Они старались выглядеть неприметно, но у них плохо получалось. Слишком серьёзные лица. Слишком внимательные взгляды. Иван обернулся и сказал:
— Вы чего за мной ходите? Я же не убегу. Я — человек надёжный. Мне тут нравится. Красиво. Просто я не привык, когда за мной следят. У нас в Мухосранске за мной только Петрович следит — когда я у него огурцы без спроса беру. А так — все спокойны. Я — свой.
Охранники переглянулись, но ничего не ответили. Они продолжали идти на расстоянии, но чуть ближе — видимо, решили, что Иван не против.
Иван шёл по Красной площади и разглядывал всё — как ребёнок, который впервые попал в большой город. Потрогал брусчатку:
— Камни. Гладкие. Наверное, их много лет утаптывали. Вон какие блестящие. А у нас в Мухосранске дорога — асфальтовая. Я её недавно положил. Ровная. Хорошая. Петрович говорит: «Такая дорога — как скатерть». А я говорю: «Главное — чтобы ямы не было». Вот и нет ямы. А тут — камни. Красиво, но по камням-то ходить неудобно. Каблуки ломаются. А я в сапогах — мне ничего. Мне хоть по камням, хоть по асфальту — всё равно. У меня ноги привычные. Деревенские.
К нему подошли туристы — молодая пара с фотоаппаратом. Они посмотрели на Ивана, потом на охрану, потом снова на Ивана. Девушка спросила робко:
— Простите... Вы — Иван? Тот самый миллиардер из Мухосранска?
Иван кивнул:
— Ну, я. А чего вы меня знаете? Я же не артист. Я — огородник. Правда, миллиардер. Но это случайно. Я не хотел. Они сами как-то пришли, деньги эти. А я — не звал.
Туристы оживились:
— Можно с вами сфотографироваться?
Иван пожал плечами:
— А чего нельзя? Можно. Только я не умею фотографироваться. У нас в Мухосранске фотограф — дядя Миша. Он когда фотографирует, всегда говорит: «Скажите — сы-ы-ыр». А я говорю — сыр. А он говорит: «Не так. Надо — сы-ы-ыр. С протяжной». А я не умею протяжно. Я говорю коротко. Как огурец хрустнул.
Он встал рядом с туристами, улыбнулся. Щёлкнул фотоаппарат. Туристы поблагодарили и отошли. Но их место заняли другие — ещё одна пара. Потом — семья с детьми. Потом — группа студентов. Через полчаса Ивана окружила очередь.
Иван фотографировался со всеми. Улыбался. Пожимал руки. Отвечал на вопросы. Кто-то спросил:
— А правда, что вы отдали государству участок с газом и нефтью?
Иван кивнул:
— Правда. А чего мне с ним делать? Я же не газовщик. Я — огородник. У меня вон в Мухосранске шесть соток. Картошка растёт. Огурцы. Укроп. А там — газ. Его не посадишь. Он сам по себе. Вот я и отдал. Пусть государство разбирается. У них специалисты есть. А я — нет.
К нему подошла женщина — элегантная, в деловом костюме, с блокнотом в руках:
— Иван Петрович, разрешите вопрос? Я — корреспондент центрального канала.
Иван вздохнул:
— Ну, пишите. Только не перевирайте. Я как сказал — так и есть. Я врать не умею. У меня от этого лицо краснеет. И уши горят. Петрович говорит: «Иван, если ты когда-нибудь соврёшь — уши тебя выдадут». А я и не собираюсь. Зачем врать, если можно правду сказать? Правда — она проще. Её запоминать не надо.
Женщина улыбнулась:
— Иван Петрович, а правда, что вы — советник президента?
Иван почесал затылок:
— Ну, говорят. А я не понял, зачем. Меня спросили — я согласился. Я же дурак. Соглашаюсь на всё. Вот Петрович говорит: «Ты, Иван, как тот козёл, который на все ворота идёт». А я говорю: «А чего бояться? Если ворота открыты — надо идти. А если закрыты — так постою, подожду. Может, откроют».
Женщина улыбнулась ещё шире:
— А что вы посоветуете президенту?
Иван задумался. Почесал затылок. Погладил Кузю — она высунулась из-за пазухи и тоже смотрела на женщину:
— Ну... дороги. Дороги надо чинить. У нас вон в Мухосранске дорога была — я починил. А в соседней деревне — тоже надо. И в той, что за ней. Вообще — все дороги надо чинить. Чтобы люди ездили нормально. А то у нас вон дед Макар из Заплюхино в район ездит — так он полдня по ямам трясётся. Говорит, у него все кости трясёт. А он старый. Ему трястись вредно. Вот если дорогу починить — и деду Макару хорошо, и другим.
Женщина записывала быстро.
Иван продолжил:
— И чтобы в деревнях магазины были. А то у нас в Мухосранске один сельмаг на всю округу. И дядя Коля там — и продавец, и грузчик, и кассир. Он один за всё отвечает. А если он заболеет — магазин закрыт. И людям негде хлеб купить. А что за жизнь без хлеба? Не жизнь, а сплошное огорчение.
Он помолчал и добавил:
— И клубы. Клубы надо открывать. А то молодёжь скучает. Я вот открыл клуб в Мухосранске. Теперь танцы по субботам. Дядя Гриша на аккордеоне играет. А молодёжь танцует. И все довольны. А до этого — скука была. Молодёжь по углам сидела. Или в район ездила. А теперь — своя культура. Красота.
Женщина закончила записывать и посмотрела на Ивана с интересом:
— Иван Петрович, а вы не боитесь, что ваши слова... как-то иначе воспримут?
Иван удивился:
— А чего бояться? Я сказал правду. Правду — её не перевоспримешь. Она — одна. Как огурец — он или солёный, или не солёный. Третьего не дано. Вот и тут: дороги надо чинить — это правда. Магазины нужны — это правда. Клубы — правда. А кто будет другую правду говорить — тот пусть скажет. Послушаем. Может, и его правда - тоже правда. Когда две правды — всегда можно найти общую. Как у нас в Мухосранске: Петрович говорит — дорогу налево делать. А дядя Коля говорит — направо. А я говорю — давайте прямо. Все поспорили, пошумели, а потом сделали прямо. И все довольны.
Женщина кивнула и отошла. Иван посмотрел ей вслед и сказал Кузе:
— Ну вот, Кузя. Теперь ты — телевизионная курица. Тебя вся страна увидит. Будешь знаменитой. Только ты не зазнавайся. Знаменитость — она как соль. Хорошо в меру. А если пересолить — невкусно. Так и мы с тобой. Будем знаменитыми — но в меру. А в основном — будем жить как раньше. Огурцы солить. Картошку сажать. И Петровича слушать. Он у нас — главный советчик. Хотя и ругается иногда. Но это он с любовью.
Кузя довольно кудахтнула — и снова спряталась за пазуху. Она была согласна с хозяином. Она всегда была с ним согласна. Потому что он — правильный. Настоящий. Её хозяин.
ГЛАВА 12. Совещание
Ивана пригласили на совещание в Кремле. Он шёл по коридору и думал: «Ну, опять. Сидеть, слушать умные слова. А я в них ничего не понимаю. Может, сказать, что мне в огород надо? А то там картошка без полива засохнет». Но совещание — это было важно. Президент сам позвал. Отказаться нельзя.
Он вошёл в большой зал. Длинный стол — как в его кабинете, только ещё длиннее. Вокруг сидели люди — министры, генералы, советники. Все в костюмах, с серьёзными лицами. Во главе стола — Президент. Иван кивнул ему издалека и сел в конце стола — подальше, чтобы не мешать.
Он достал из кармана пряник — тётя Нюра передала через Петровича, который приехал в Москву по делам и заодно навестить Ивана — и начал жевать. Рядом с ним сидел важный человек в очках — он посмотрел на Ивана с осуждением. Иван перехватил его взгляд и пояснил:
— А чего? У меня от голода мысли хуже думаются. А с пряником — лучше. Петрович говорит: «Сытый голодного не разумеет». А я говорю: «Так я же не голодный — я сытый. Только подкрепиться надо. Для мозгов».
Важный человек отвернулся и ничего не сказал.
Президент открыл совещание. Он говорил об экономической ситуации. Потом слово взял министр финансов — он говорил про инфляцию. Потом — министр экономики — про девальвацию. Потом — советник по международным делам — про санкции. Потом — ещё кто-то — про бюджет.
Иван жевал пряник и слушал. Он ничего не понимал. Слова были — как иностранные. Инфляция. Девальвация. Санкции. Бюджет. Он слышал их раньше — по телевизору. Но никогда не задумывался, что они значат. А теперь вот — сидел и слушал. И всё равно не понимал.
Он доел пряник. Посмотрел на Кузю — она спала за пазухой. Потом поднял руку:
— А можно вопрос?
Президент кивнул:
— Слушаем, Иван Петрович.
Иван прожевал последний кусок пряника:
— Вот вы говорите — инфляция. А это чего такое? Это когда денег много, а купить на них нечего? У нас в деревне так было в девяностые. Бабки по три миллиона за буханку хлеба отдавали. Я помню. Я тогда молодой был. Приехал в магазин — а там хлеб стоит три миллиона. А у меня в кармане — пять. Я думал: «Ого, я богатый. Могу два хлеба купить». А оказалось — это не богатство. Это — инфляция. Вот она самая.
Министр финансов попытался объяснить что-то про денежную массу, про эмиссию, про курс рубля. Иван слушал минуту. Потом перебил:
— А вы чего тогда не сделаете так, чтобы денег было столько, сколько товаров? У нас вон в Мухосранске колбаса стоит тысячу — а у человека зарплата пять тысяч. Что он купит? Пять колбас? А ему ещё сапоги надо, дрова, лекарство. Он не колбасу должен есть, а кашу. Каша дешёвая. А вы тут про инфляцию говорите. Вы про людей не забыли?
В зале — тишина. Министры переглянулись. Генералы нахмурились. Советники замерли. Никто не ожидал, что советник в телогрейке будет задавать такие простые — и такие неудобные — вопросы.
Президент посмотрел на Ивана долгим взглядом. Потом сказал:
— Продолжайте, Иван Петрович.
Иван кивнул:
— Да чего продолжать? Дороги чините. Школы стройте. Чтобы людям хорошо было. А не то они — как у нас в девяностые — начнут бунтовать. А бунтовать им не надо. Им надо — чтобы стабильно было. Вот я в Мухосранске дорогу починил — так меня теперь все за своего считают. Идут мимо и говорят: «Здравствуй, Иван Петрович». А раньше — просто «Иван» говорили. А теперь — с отчеством. Уважение появилось. А уважение — оно за дела. Не за слова. Вот вы всю страну почините — так и вас все за своего считать будут. И уважать будут. Не за то, что вы президент. А за то, что вы людям помогаете.
Он замолчал и посмотрел на стол. Там лежали бумаги, папки, какие-то диаграммы. Иван вздохнул:
— А то у нас вон один начальник был в районе. Он всё говорил — «мы сделаем, мы построим, мы обеспечим». А сам ничего не делал. Только речи говорил. Гладкие такие, красивые. Как маслом по стеклу. А на деле — ничего. Так его через год сняли. Люди не стерпели. Они же видят — где дела, а где слова. Слова — они как вода. Вылил — и нету. А дела — они как огурец. Его можно посадить, вырастить, засолить. И он будет. Настоящий. Хрустящий.
В зале — тишина. Министры переглядываются. Кто-то кашлянул. Кто-то поправил галстук. Президент сидел, смотрел на Ивана и улыбался. Потом он сказал:
— Иван Петрович, а вы не хотите выступить с этой речью на заседании Государственного Совета?
Иван чешет затылок:
— Да я чё? Я ж не речистый. Я — простой. Вот вы скажете — я сделаю. А говорить — это не моё. Я лучше огород пойду полью. А то у меня там — понимаете ли — картошка без присмотра. Я её посадил — а она растёт. Ей полив нужен. А я тут — на совещании. Сижу, слушаю. А она там — сохнет. Мне Петрович потом скажет: «Ты, Иван, за коровой не следишь, за картошкой не следишь. Что ты за хозяин?». А я что? Я — советник. Мне положено на совещания ходить. Вот и хожу.
Он посмотрел на Кузю — она проснулась и высунулась из-за пазухи:
— А Кузя моя — она вот. Она со мной. Она понимает, что мне тут надо быть. Она — умная. Она всё понимает. Только говорить не может.
Кузя грозно кудахтнула — на весь зал. Министры вздрогнули. Генералы нахмурились. Президент рассмеялся — громко, от души:
— Иван Петрович, вы — единственный, кто говорит здесь правду. Остальные говорят то, что нужно. А вы — то, что есть. Спасибо вам. Вы свободны.
Иван встал, поклонился — как умел — и пошёл к выходу. У двери он обернулся и сказал:
— Вы это... не серчайте на меня. Я не со зла. Я — по простоте. А простота — она лучше воровства. Потому что простая правда — она всегда помогает. Вот вы проверите — и увидите. Дороги почините — и люди скажут спасибо. А спасибо — оно дороже денег. Деньги — они бумажные. А спасибо — оно душевное. Его не потратишь. Зато оно греет.
Он вышел из зала. За ним — тишина. И улыбка Президента, который смотрел на закрывшуюся дверь и думал о том, что такие, как Иван — они редко встречаются. Может быть, один на миллион. А может быть — один на всю страну.
ГЛАВА 13. Василий в Москве
Василий узнал о назначении Ивана из новостей. Он сидел в своём офисе в Мухосранске, пил кофе и смотрел телевизор — и вдруг увидел Ивана, который шёл по Красной площади в телогрейке, с Кузей за пазухой, и фотографировался с туристами. Василий поперхнулся кофе:
— Что?! Иван?! В Кремле?! Советник?! — Он протёр глаза, посмотрел ещё раз. Нет, не показалось. Это был Иван. Тот самый Иван, которого он знал всю жизнь.
Василий немедленно собрал чемодан, купил билет на самолёт и вылетел в Москву. Он долго добирался до Кремля, долго уговаривал охрану пропустить его, долго доказывал, что он — друг Ивана. Наконец его пропустили и проводили в кабинет советника.
Василий ворвался в кабинет, как ураган. Иван сидел за своим огромным столом и читал газету — вчерашнюю, сельскую. Ему привезли свежий номер «Мухосранского вестника» — с объявлениями, с заметкой о том, что у Петровича корова Зоя отелилась, и с рецептом солёных огурцов.
— Иван! — закричал Василий. — Ты понимаешь, что у тебя теперь власть?!
Иван поднял голову от газеты, посмотрел на Василия спокойно:
— А, Василий. Приехал. А чего так громко? У меня уши не казённые. Они свои. Могут испортиться от громких звуков.
Василий подбежал к столу, упёрся руками в полированную поверхность:
— Иван! Ты понимаешь, что ты теперь — советник президента?! Ты можешь всё! Ты можешь влиять на законы, на решения, на бизнес! Это же шанс! Это же — вся жизнь!
Иван отложил газету. Посмотрел на Василия долгим взглядом. Вздохнул:
— Василий. А зачем мне влиять? Мне и так хорошо. Я вот хочу в Мухосранск вернуться. У меня там Кузя несёт. Огурцы поспели. А ты мне про какую-то власть говоришь.
Василий не сдавался. Он размахивал руками, говорил быстро, горячо:
— Ну, хотя бы для дела! Ты же можешь помочь людям! У тебя теперь — доступ к решениям! Ты можешь изменить жизнь всей страны! Понимаешь? Всей страны!
Иван задумался. Почесал затылок. Погладил Кузю — она, услышав шум, высунулась и осуждающе посмотрела на Василия:
— Ну, людям — можно. А чего нельзя? Людям помогать — это по-божески. Ты вот скажи: что людям надо?
Василий начал перечислять:
— Работа! Деньги! Уверенность в завтрашнем дне!
Иван кивнул:
— А, ну это мне понятно. Работа — это когда на земле. У нас вон в Мухосранске все работают — на огородах. Кто картошку сажает, кто огурцы, кто свёклу. Работа — она всегда есть. Земля — она работящих любит. Деньги — это когда за работу платят. Вот я Петровичу заплатил — он мне забор починил. Он доволен, я доволен. А уверенность — это когда знаешь, что завтра тоже будет работа. И послезавтра. И через год. Потому что земля — она всегда родит. Если за ней ухаживать.
Василий хотел что-то сказать, открыл рот, но не нашёл слов. Он смотрел на Ивана — и не понимал, как можно быть таким спокойным. Таким простым. Таким — настоящим. Он привык к другим людям: к тем, кто хватал, тащил, требовал, добивался. А Иван — просто сидел и читал свою сельскую газету.
Иван посмотрел на Василия и сказал:
— Ты вот скажи, Василий. А чего ты всё в городе крутишься? У меня вон в Мухосранске полдома свободно. Дядя Коля уехал к дочери. В город перебрался. А дом — пустует. Могу тебе отдать. Будешь огурцы сажать. Земля там хорошая. Чёрная. Как пух. Картошка в рост человека вырастает. А огурцы — такие, что загляденье. Соседи завидовать будут.
Василий вздохнул:
— Иван. Ну что ты всё со своим Мухосранском. Тут такие возможности! Тут — центр! Тут — власть! Тут — деньги!
Иван тоже вздохнул:
— Какие возможности? Тут скучно. Люди в костюмах бегают, бумажки подписывают. А я вон вчера вышел на улицу — ни одного петуха. Прям тоска. У нас в Мухосранске — петухи. Они орут по утрам. Я просыпаюсь от них и думаю: «Ну вот, день начался». А тут — тишина. Только машины гудят. А машина — она не петух. Она не разбудит. Она только раздражает.
Он помолчал и добавил:
— И ещё — клуб у нас. По субботам танцы. Дядя Гриша на аккордеоне играет. А молодёжь пляшет. Красота. А тут — клубы есть, они — большие. С дискотеками. Но там музыка громкая. А я не люблю громкую. Я люблю, когда дядя Гриша играет. Он тихо играет. Задушевно. А под его игру и танцевать приятно. И не уши закладывает.
Василий сел на стул напротив Ивана. Он выглядел уставшим. Потёр лицо руками:
— Иван. Ты хоть понимаешь, что ты — один из самых богатых людей страны? И при этом — самый бескорыстный? Ты мог бы купить себе всё. А ты сидишь в телогрейке и читаешь сельскую газету. Как... как ты это делаешь?
Иван пожал плечами:
— А чего тут делать? Просто живу. Не знаю, как объяснить. Вот у тебя есть руки. Ты ими работаешь. А у меня есть земля. Она меня кормит. И душа у меня есть. Она меня греет. А деньги — они что? Они — бумага. Ею хорошо печку растапливать. Или огонь разжигать. А больше — никакого толку. Вот я дорогу в Мухосранске починил. Люди ходят — спасибо говорят. А если бы я деньги в банк положил — они бы лежали. И никто бы спасибо не сказал. Потому что деньги, которые лежат — они не греют. Они — как лёд. Холодные. Вот так-то, Василий.
Василий посмотрел на Ивана долгим взглядом. Потом сказал тихо:
— Иван. А ты не боишься, что тебя тут... используют? Что ты станешь просто фигурой? Которую показывают на камеру, чтобы народ думал, что власть — с народом?
Иван задумался. Потом ответил:
— Ну, пусть используют. А я чего? Я не против. Если меня используют для хороших дел — то пусть. Я даже рад. Лишь бы людям лучше было. А если меня используют для плохих — так я и уйду. Я вон в Мухосранск вернусь. Там у меня жизнь — своя. Огурцы, картошка, Кузя. Меня там никто не использует. Меня там любят. А любовь — она не используется. Она — просто есть. Как солнце. Как земля. Как огурец.
Он посмотрел на Василия и улыбнулся:
— Ты лучше скажи — как там Петрович? Жив? А то я переживаю. Он мне вчера передачу передал — с пряниками. А про здоровье не написал. Я волнуюсь. Он вон — старый. А сердце у него — слабое. Всё на тёте Зину кричит. А кричать — это сердце нагружать. Пусть бы поменьше кричал. А то я приеду — а его нет. Кто мне тогда советы давать будет? Кто ругать будет? Некому будет ругать — и я расслаблюсь. А расслабляться мне нельзя. Я — советник. Мне положено — в тонусе. А в тонусе я — когда меня кто-то ругает. Вот Петрович и ругает. Для пользы дела.
Василий улыбнулся — впервые за весь разговор:
— Жив твой Петрович. Жив. Всё на тётю Зину кричит. Всё огурцы твои хвалит. Говорит — таких ни у кого нет. И Зоя, твоя корова... То есть его корова — отелилась. Телочка. Маленькая такая.
Иван просиял:
— Вот! Вот это — новость! Телочка! А как назвали? Небось, Зорькой? У нас в Мухосранске всех телочек Зорьками зовут. Потому что красота — она всегда на заре. А если не Зорька — так Весной. А я бы назвал — Огурчик. Пусть растёт и радует. Как мой огурец. Хрустящий. Надёжный.
ГЛАВА 14. Приём
В Кремле — дипломатический приём. Хрустальные люстры, золочёные рамы, красные ковровые дорожки. По залу ходят послы — в смокингах и вечерних платьях, с бокалами шампанского. Они разговаривают тихими голосами, улыбаются, пожимают друг другу руки. Всё — чинно, благородно, дипломатично.
Иван стоит у стола с закусками — в телогрейке. Другой одежды у него нет, а в костюме он наотрез отказался ходить: «Мне в ней удобнее. И карманы — глубокие. Можно банку с огурцами положить. А в костюме — куда я её положу? В пиджак? Так он же мяться будет. А телогрейка — она мяться не боится. Она — рабочая. Ей не привыкать».
Он ест бутерброды — с икрой, с балыком, с семгой. Ест и причмокивает:
— Ишь ты. Закуски богатые. А хлеб — мягкий. У нас в Мухосранске хлеб тётя Нюра печёт. Он — чёрный, с корочкой. Хрустит. А этот — белый, как вата. Но ничего. С икрой — даже вкусно. Хотя солёная. Но терпимо.
К нему подходит западный посол — высокий, седой, в безупречном смокинге. Он смотрит на Ивана с интересом:
— Иван Петрович? Наслышан. Говорят, вы — новый советник президента. Позвольте узнать: каков ваш подход к международным отношениям?
Иван прожёвывает бутерброд. Проглатывает. Вытирает рот рукой:
— А чего там подходить? Жить надо дружно. Вот у нас в Мухосранске — соседи. С тётей Зиной мы иногда ругаемся. Она говорит, что я забор не в ту сторону поставил. А я говорю — в ту. Она спорит. Я спорить не люблю. Я молчу. А она помолчит-помолчит — и успокоится. Потому что забор общий. И его делить не надо. Он — для всех. Чтобы и у меня, и у неё — порядок был.
Посол улыбается:
— Интересная метафора.
Иван не понимает:
— Какая такая метафора? Это — забор. Обыкновенный. Из штакетника. Я его сам ставил. Дедовским инструментом. Правда, инструмент старый — но ничего. Держится. А вы говорите — метафора. Не знаю такого слова. У нас в Мухосранске так не говорят.
Посол улыбается ещё шире:
— Я имею в виду — ваша аналогия с соседями. С забором. Это очень... образно.
Иван кивает:
— А, ну да. Ну, образно — так образно. А дело — оно простое. Вот вы — посол своей страны. А я — советник своей. Мы — как соседи. У нас — забор. То есть — граница. А граница — она для того, чтобы порядок был. А не для того, чтобы ссориться. Вот я с тётей Зиной ссорюсь — но не из-за забора. Из-за того, что она мою курицу кормит чужим зерном. А курица — она моя. Я её сам вырастил. И зерно — моё. Вот и ссоримся. А забор — он ни при чём. Он — просто забор.
Посол задумчиво смотрит на Ивана:
— Иван Петрович, а как вы относитесь к территориальным спорам между государствами?
Иван вздыхает:
— А чего их спорить? Земли вон — полно. У меня десять тысяч гектаров на Дальнем Востоке было. Я отдал. Президенту. Зачем мне столько? Мне и шесть соток хватает. А вы со своими границами — весь мир поделили. А людям от этого что? Людям надо, чтобы дети сыты были. Вот у нас в Мухосранске — и так все сыты. Потому что огороды есть. И коровы. И куры. А вы — вы что, огородов не имеете?
Посол в растерянности:
— Ну... у нас есть сельское хозяйство. Современное. С технологиями.
Иван кивает:
— Вот видите. А чего тогда воюете? Сажайте картошку — и не воюйте. А то вон у вас в новостях — всё войны, конфликты, кризисы. А я думаю: «Чего им не живётся? Земля — вон она. Копай — не хочу. Сажай — что хочешь. А они всё делят». Не понимаю я этого. У нас в Мухосранске так не делают. У нас если спор — так на лавочке сидят и разговаривают. До хрипоты. А потом — мир. Потому что лавочка — общая. И разговор — общий. И всё — общее.
Посол молчит. Потом говорит:
— Вы — удивительный человек, Иван Петрович. Позвольте спросить: а как вы относитесь к международному праву?
Иван чешет затылок:
— А это чего? Это — как у нас в сельсовете? Когда все договорились, а потом записали? Вот у нас дядя Коля — председатель сельсовета. Он всё записывает. У него тетрадка есть. И в той тетрадке — все решения. А потом, если спор — открывают тетрадку и смотрят. Кто что решал. Вот это — право. А у вас — международное. Это — когда много стран собрались и решили. А потом записали. А раз записали — надо выполнять. А если не выполняют — значит, зря записывали. Зачем писать, если не выполнять? Это как огурец солить и не есть. Зачем солил? Пусть лежит. А его надо есть. С удовольствием. И хрустеть.
Посол уходит — задумчивый. Иван берёт ещё один бутерброд. К нему подходит второй посол — восточный, в расшитой тюбетейке:
— Иван Петрович? Наслышан о вас. Скажите, а как вы относитесь к санкциям?
Иван жуёт и думает:
— А это чего? Это как в деревне — когда на тебя обиделись и перестали здороваться? Ну, подождут, перестанут дуться. У нас тётя Зина тоже обижается — дня на три. Потом отойдёт. А вы — вы санкции надолго вводите? Или как? Может, вы на три дня? А потом — мириться? Как мы с тётей Зиной?
Посол улыбается:
— Санкции — это не обида. Это — инструмент политики.
Иван не понимает:
— Инструмент? А зачем вам такой инструмент? У нас вон в Мухосранске инструменты — для дела. Лопата — чтобы копать. Топор — чтобы дрова рубить. Пила — чтобы доски пилить. А санкции — они что делают? Они — не копают. Не рубят. Не пилят. Они — просто мешают. Как будто кто-то на дороге камней навалил. А зачем? Дорога же — общая. По ней все ездят. И я, и вы. А если камни навалить — никто не проедет. Ни я, ни вы. Вот и от санкций — всем плохо. И вам, и нам. А зачем делать плохо, если можно делать хорошо? Вот я дорогу в Мухосранске починил — и все радуются. А если бы я камней навалил — все бы ругались. Вот и вы — не наваливайте камней. Лучше помогите дорогу построить. Общую. Чтобы всем ездить было удобно. И не ссориться.
Посол смотрит на Ивана долго. Потом говорит:
— Иван Петрович, а вы не хотели бы посетить мою страну с официальным визитом?
Иван оживляется:
— А чего там у вас? Огороды есть? Петухи? Коровы? А то я без петухов скучаю. Мне вон вчера снился сон — будто я в Мухосранске, а петух орёт. А я проснулся — а это не петух. Это машина сигналила. Обидно. Так что если у вас петухи есть — я приеду. А если нет — так я лучше дома посижу. Мне и в Мухосранске хорошо. Там петухи свои. И огурцы свои. И тётя Зина — своя. Правда, ругается. Но это — с любовью.
Иван допивает чай, который ему принесли (он отказался от шампанского: «У меня от него в голове шумит. А мне завтра на совещание. Не могу я с шумом в голове. Я же советник. Я должен думать. А в шуме — не думается»), и отходит от стола. Он смотрит на послов, которые переговариваются в углу и поглядывают на него. Вздыхает:
— Ну и дела. Приехал я сюда — а тут же всё какие-то вопросы. Международные. А я — не международный. Я — деревенский. У меня все вопросы — про огурцы да про картошку. А они — про политику. Не понимаю я этой вашей политики. Но раз уж я — советник — буду советовать. Простые вещи. Чтобы дороги были. Чтобы дети сыты. Чтобы петухи пели. Вот и весь мой совет. А они — послы — пусть думают. Может, и поймут. А если не поймут — так я ещё раз скажу. Я повторять умею. Петрович говорит, что я как заведённый: скажу одно и то же — хоть сто раз. И не надоедает. Потому что правда — она не надоедает. Она — как хлеб. Ешь — и хочется ещё.
ГЛАВА 15. Международный кризис
Ивана разбудили в шесть утра. Он спал крепко — ему снился Мухосранск, огород, петух на заборе, который горланил во всё горло. Иван во сне улыбался. А потом петух замолчал, и вместо него раздался голос:
— Иван Петрович! Проснитесь! Срочное совещание!
Иван открыл глаза. Над ним стоял молодой человек в костюме — адъютант, который был приставлен к нему для поручений. Иван сел на кровати, потёр глаза:
— Чего случилось-то? У нас в Мухосранске в шесть утра только петухи орут. А тут — люди. А петухов нет. Странно.
— Срочное совещание! — повторил адъютант. — Президент ждёт.
Иван вздохнул, натянул телогрейку, сунул ноги в сапоги. Погладил Кузю — она спала в углу на подушке, которую Иван специально для неё принёс из дома. Кузя недовольно кудахтнула и перевернулась на другой бок.
— Спи, — сказал ей Иван. — Я скоро. Наверное. А если не скоро — так ты не скучай. Я вернусь.
Он пошёл по коридору за адъютантом. В зале уже собрались: Президент, министры, военные. Все — взволнованные, напряжённые. Кто-то говорил быстро, кто-то молчал и смотрел в бумаги. Иван вошёл и спросил:
— Чего случилось-то? А то меня разбудили — а я не понял. У нас так — только если пожар или корова отелилась. А тут — вон сколько народу. И все серьёзные.
Президент поднял голову:
— Иван Петрович, международный кризис. Наши военные корабли и корабли НАТО встали друг напротив друга в Чёрном море. Никто не уступает. Ещё один неверный шаг — и начнётся война.
Иван сел на свободный стул, почесал затылок:
— А чего они встали-то? Море — оно большое. Как озеро. Или даже больше. Чего им тесно?
Министр обороны объяснил:
— Они не могут поделить маршрут патрулирования. Каждая сторона считает, что именно ей принадлежит право на этот участок акватории.
Иван думал. Смотрел в потолок. Потом в окно. Потом снова на Президента:
— А пусть один немного в сторону уйдёт. Или другой. Чего им делить? Море вон — большое. Всем места хватит. Как у нас с тётей Зиной: у меня шесть соток, у неё шесть. Но я ей с краю грядку отдал — под укроп. И всё — мир. Она теперь ко мне не ходит ругаться. Она ходит — укроп рвать. А укроп — он для всех. Им и салат посыпать, и огурцы засолить. А если бы я не отдал — она бы ругалась. А я не люблю, когда ругаются. Я люблю, когда мир.
В зале — тишина. Министры переглядываются. Генералы хмурятся. Они привыкли к другим разговорам: к терминам, к стратегиям, к тактикам. А тут — про укроп. Про грядку. Про тётю Зину.
Президент смотрит на Ивана долгим взглядом. Потом говорит:
— А вы правы, Иван Петрович. Надо просто... уступить немного. Показать добрую волю. Показать, что мы не хотим войны. Что мы — за мир.
Он повернулся к министру иностранных дел:
— Свяжитесь с нашими партнёрами. Передайте: российские корабли уходят на десять миль в сторону. Мы не хотим эскалации. Мы хотим — стабильности.
Министр иностранных дел кивнул и вышел. Иван посмотрел на Президента:
— А вы это... не переживайте. Уступить — это не слабость. Это — мудрость. Вот я уступаю тёте Зине — и что? Я — слабый? Нет. Я — сильный. Потому что я могу уступить. А она — не может. Она — упрямая. Вот и воюет с забором. А я — не воюю. Я — мирюсь. Мириться — оно всегда лучше, чем воевать. Потому что война — она разрушает. А мир — он строит. Вот я мирюсь — и у меня всё растёт. Огурцы. Картошка. Укроп. А если бы я воевал — ничего бы не росло. Потому что война — она не для роста. Она для уничтожения. А я — не уничтожитель. Я — созидатель.
Он встал, подошёл к окну. За окном — Москва, утренняя, ещё сонная. Иван смотрел на неё и думал о Мухосранске. О том, как там сейчас петухи орут. О том, как тётя Нюра хлеб печёт. О том, как Петрович за забором ругается — но с любовью. И о том, как хорошо дома. Даже если дом — простой, деревенский, с печкой и скрипучими половицами.
Через час по дипломатическим каналам ушло предложение: российские корабли уходят на десять миль в сторону. НАТО — в недоумении. Они не ожидали. Они готовились к другому — к жёсткому ответу, к противостоянию, к конфронтации. А тут — простое предложение: «Давайте не будем ссориться. Давайте уступим». Через день они тоже ушли — на десять миль в другую сторону. Кризис был исчерпан.
Иван сидел в столовой и ел кашу. Он любил кашу — она была простая, сытная, полезная. Как всё, что он любил. К нему подошёл министр иностранных дел — уставший, но довольный:
— Иван Петрович. Вы только что предотвратили войну.
Иван прожевал кашу и посмотрел на министра:
— Да я ничего не предотвращал. Я просто сказал: уступите немного. У меня вон тётя Зина всегда уступает, когда я ей огурцов даю. А огурцы — они миротворцы. Они — объединяют. Вот вы попробуйте. — Он протянул министру огурец из банки, которая всегда была у него в кармане. — Угощайтесь. Хорошие огурцы. С укропом. У нас в Мухосранске все их хвалят. А если все хвалят — значит, мир. Потому что хвалить — это не ругаться. А ругаться — это не хвалить. И то и другое — вместе не бывает. Как огонь и вода. Или как зима и лето. Одновременно — никак.
Министр взял огурец, откусил. Зажмурился:
— Да... хороший огурец.
Иван кивнул:
— Вот. А вы говорите — кризис. Какой кризис? Кризис — это когда огурцы плохие. Или когда их нет совсем. А когда огурцы есть — какой кризис? Нет кризиса. Есть — мир. И добро. А добро — оно всегда сильнее зла. Вот вы мне скажите — вы когда-нибудь видели, чтобы добро проиграло? Я — нет. У нас в Мухосранске добро всегда побеждает. Потому что люди — добрые. А доброта — она как огурец — её много не бывает. Чем больше даёшь — тем больше растёт. Вот и я — даю. Огурцы — даю. Совет — даю. А вы — берите. И другим давайте. Пусть и у них будет мир. И огурцы.
ГЛАВА 16. Секретарь
Ивану выделили секретаря. Молодая женщина по имени Аллочка появилась в его кабинете утром — с идеальной причёской, в строгом костюме, с блокнотом в руках. Она вошла осторожно, как будто боялась, что Иван её укусит, — и представилась:
— Иван Петрович, я — ваша секретарь, Аллочка.
Высокая, стройная. В очках с тонкой оправой. Губы поджаты — как будто она готовится к важному разговору. Аллочка села за небольшой столик у двери, раскрыла блокнот и произнесла ровным голосом:
— Ваш график на неделю. Среда — совещание у Президента. Четверг — встреча с делегацией. Пятница — интервью центральному каналу. Суббота — приём в посольстве.
Иван смотрел на листок бумаги, который она протянула ему через стол, изумлённо почесал затылок:
— А когда я в Мухосранск-то поеду? У меня там Кузя. Шарик. Огород. Я же обещал Петровичу, что приеду на выходные, — грядки поможем перекопать. У него спина болит. А я — здоровый. Мне не трудно. Я для друга — всё.
Аллочка растерялась. Её лицо утратило строгость. Она смотрела то на Ивана, то в свой блокнот:
— Но, Иван Петрович... У вас же — работа. Вы — советник. Вы не можете просто так уехать в... в Мухосранск. У вас график.
Иван вздохнул:
— Слушай, Аллочка. А ты сама-то откуда?
Аллочка ответила:
— Из Москвы.
Иван кивнул:
— Ну и как тебе Москва?
Аллочка удивлённо подняла брови — видимо, вопрос был для неё неожиданным:
— Это лучший город в мире. Здесь — всё. Театры, музеи, рестораны, карьера, возможности.
Иван качает головой:
— Ну, не знаю. Я в Мухосранске прожил пятьдесят лет — и ничего, не умер. А тут неделю проживу — уже скучаю. Москва — она большая. Красивая. Но — чужая. А Мухосранск — маленький, но — свой. Тут я — как в гостях. А там — дома. Понимаешь разницу? Гость он — гадит, а хозяин — убирает. Вот я и хочу быть хозяином. А не гостем.
Аллочка молчит. Она явно не знает, что на это сказать. Она привыкла к чиновникам, которые боятся потерять свои кресла, которые хотят повышения, которые мечтают о заграничных командировках. А этот — странный советник в телогрейке — хочет домой, в деревню, которой, наверное, нет даже на карте.
Иван, видя, что она молчит, вздохнул:
— Ладно. Говори, что делать надо. А то я и правда бездельем заскучал. Может, вон, поручение какое? Людям помочь? А то я слыхал, что у президента куча просьб разных. И жалоб. А я — советник. Мне положено советовать. Вот я и хочу советовать — людям. Им, поди, без советов труднее, чем мне без Мухосранска.
Аллочка листает блокнот — быстро, профессионально:
— Ну... есть одно поручение. Президент просил разобраться с жалобой из одного региона. Там фермеры не могут получить землю.
Иван оживился — впервые за всё утро. Он даже голову поднял:
— Вот это — по моей части! Так, давай, рассказывай, что у них там. А то я тут заскучал совсем без дела. Сижу, как пень на поляне. А тут — вон какое дело. Земля. Фермеры. Это же — главное. Земля — она всему голова. Без земли человеку — как без рук. Или без хлеба. А с землёй — он — человек. Настоящий. Который сам себя кормит. И других — тоже.
Аллочка, воодушевлённая такой реакцией, начинает рассказывать. Она говорит — быстро, чётко, как по писаному. Про то, что в одном из регионов страны фермеры несколько лет пытаются оформить землю для развития хозяйства. А им чиновники отказывают. То бумаги не те, то форма не та, то ещё что-нибудь. Фермеры написали президенту жалобу. А он передал её Ивану Петровичу — как советнику, который «понимает в земле».
Иван слушает внимательно, не перебивая. Кузя тоже высовывается из-за его пазухи — слушает. Потом Иван говорит:
— Так. А чего они хотят? Землю на что?
— Расширение хозяйства. Они хотят увеличить посевные площади под пшеницу.
Иван кивает:
— Пшеница — это хорошо. Из пшеницы — мука. Из муки — хлеб. А хлеб — всему голова. Ты вот ела сегодня хлеб?
Аллочка удивляется:
— Да. На завтрак. Бутерброды.
Иван кивает:
— Вот. А бутерброд — он из хлеба. А хлеб — из пшеницы. А пшеницу растит — фермер. А если у фермера земли нет — так и хлеба нет. А нет хлеба — так и бутербродов нет. А без бутербродов — как жить? Правильно, никак. Так что это дело — важное. Мы его решим.
Он хлопает ладонью по столу:
— Так, Аллочка. Давай сюда этого чиновника. Или их несколько? Фермерам землю не дают. А мы с тобой — дадим. Справедливость восстановим. Я вон у себя в Мухосранске — всю жизнь справедливость восстанавливаю. Правда, она у меня, зараза, всё время теряется. Но я её нахожу. И возвращаю. Людям. Потому что людям без справедливости — никак. Они же без неё — как без воды. Засохнут. И фермеры эти — засохнут. А мы им — поможем. Что скажешь, Кузя?
Кузя громко кудахтает — она видит, что хозяин доволен, и потому тоже довольна. Аллочка смотрит на них — на мужика в телогрейке с курицей — и впервые за всё утро улыбается. Ей нравится этот человек. Он, кажется, единственный в этом здании, кто говорит по-человечески — просто и по делу.
ГЛАВА 17. Фермеры
Иван собрался в дорогу быстро — как собирался всегда, когда надо было ехать по делу. Надел телогрейку, сунул в карман банку с огурцами, посадил Кузю за пазуху, взял Шарика (он теперь всюду ездил с хозяином — как верный пёс) и сел в машину, которую ему выделили. Всю дорогу он смотрел в окно:
— Ишь ты. Поля. Леса. Деревни. А у нас в Мухосранске — тоже поля. Только наши поля — родные. А эти — чужие. Хотя земля — она везде земля. Она не бывает чужая. Она — общая. Как небо. Как солнце.
В региональном центре его встретили — как высокого гостя. Губернатор — грузный мужчина в дорогом костюме — стоял у входа в администрацию, рядом с ним — чиновники, сзади — телевидение с камерами. Иван вышел из машины, посмотрел на них, поправил телогрейку:
— Ну, чего столпились? Как на ярмарке. А я не артист. Я — по делу. Показывайте, что у вас тут. А то меня из-за вас от дел оторвали. А дела у меня — в Мухосранске. Огород не политый. Картошка. Огурцы. Шарик вон — и тот скучает по двору. Правда, Шарик?
Шарик, сидевший на заднем сиденье, гавкнул — в знак согласия. Иван кивнул:
— Вот. А вы тут — с камерами. Ну, давайте. Ведите. Показывайте, что у вас за проблема. А то я как слепой котёнок — тыкаюсь, а ничего не вижу.
Губернатор проводил его в кабинет — большой, с длинным столом, с картами на стенах, с портретом Президента. Иван сел за стол, снял телогрейку, повесил на спинку стула. Кузя вылезла из-за пазухи, осмотрелась и устроилась на столе — как на насесте.
Губернатор начал объяснять — витиевато, с юридическими терминами:
— Понимаете, Иван Петрович, у нас тут сложная ситуация. Фермеры хотят получить землю, но по закону не могут — потому что участки находятся в зоне, где...
Иван перебил:
— Стоп. А вы сами-то поняли, что сказали?
Губернатор замолчал. Посмотрел на Ивана. Потом на чиновников. Потом снова на Ивана:
— Ну... это юридическая коллизия.
Иван почесал затылок:
— А ты по-простому можешь? Вот как в сельмаге — с мужиками? У нас в Мухосранске дядя Коля в сельмаге так объясняет: «Вот тебе хлеб — бери. А вот тебе соль — бери. И не мудри». А ты мудришь. А я не понимаю. Я — человек простой.
Губернатор покраснел. Он привык к другим разговорам — с другими советниками, которые слушали и кивали. А тут — какой-то мужик в телогрейке, который требует объяснить «по-простому». Он собрался с мыслями и сказал:
— Ну... земля есть. Фермерам нужна. А отдать не можем — бумажки не сходятся.
Иван кивнул:
— Так. А бумажки кто-нибудь видел? Земля-то вон, за окном. Лежит. Никуда не убежала. А вы говорите — не можем. Странно. У нас в Мухосранске — если земля лежит, её либо пашут, либо копают, либо сдают. А тут — лежит. И никто её не трогает. Как будто она — не земля, а какой-то памятник. Стоит и стоит. А фермеры — рядом. Ждут. А земля — молчит.
Он встал, подошёл к окну. За окном — поля. Бескрайние, золотые. Иван посмотрел на них и сказал:
— Вот вы мне скажите, как человека, который на земле живёт: земля — она чья?
Губернатор ответил — как по учебнику:
— Ну... государственная.
— А государство — оно чьё?
— Народное.
Иван хлопнул ладонью по столу — так, что Кузя подпрыгнула:
— Вот видишь! Раз народное — значит, народ и должен на ней работать. А фермеры — это и есть народ. Самый что ни на есть. Они не чиновники — они землю любят. Они на ней живут. Они её кормят — и она их кормит. Дай им землю. Пусть пашут. Пусть сеют. Пусть урожай собирают. А вы тут — сидите, бумажки перекладываете. А земля — она без дела скучает. Она — как хорошая женщина: хочет, чтобы её любили. И ухаживали. А вы — не ухаживаете. Вы — только командуете. А командовать землёй нельзя. С ней надо — по-хорошему. С любовью.
Губернатор попытался возразить:
— Но, Иван Петрович, есть же процедура, есть законодательство, есть...
Иван перебил его снова:
— А бумажки — это вы придумали, чтобы народ запутать. У нас в Мухосранске без всяких бумажек знают: кто землю обрабатывает — того земля и кормит. А кто не обрабатывает — тот голодный сидит. Вот и всё. Не надо бумажек. Надо — землю людям отдать. А они её — обработают. И вас спасибо скажут. И детей ваших спасибо скажут. И внуков. Потому что земля — она на века. Она — как память. Её нельзя забывать. Её надо беречь. И отдавать — тем, кто её любит.
В кабинете — тишина. Чиновники переглядываются. Губернатор смотрит на Ивана — и не знает, что сказать. Он привык, что всё решается через законы, через инструкции, через процедуры. А тут — просто: «Отдай землю людям». И всё.
Иван вернулся за стол, сел. Погладил Кузю — она успокоилась и снова устроилась на столе:
— Так, давайте сюда этого чиновника, который бумажки не даёт. Или их несколько? Я с ними разберусь. По-нашему. По-мужски. По-огороднически. Скажу: «Земля — она народная. А народ — это фермеры. Отдайте землю. И не мудрите». А они, может, не согласятся. Тогда я им огурцов дам. Хороших. Со своего огорода. Они попробуют — и подобреют. Потому что огурец — он смягчает сердца. Как говорила моя бабка: «Нет такого горя, которое огурцом не залечить». Хорошая была бабка. Умная.
Через неделю приказ был подписан. Фермеры получили землю — ту, которую просили. Они прислали Ивану письмо — с благодарностью. В регионе его теперь звали — «Святой Иван». Потому что он сделал то, что не могли сделать чиновники годами: просто отдал землю тем, кто на ней работает.
Иван, прочитав письмо, вздохнул:
— Святой Иван. Ну и прозвище. А я же не святой. Я — огородник. Просто я знаю: земля любит труд. И труд любит землю. А если они вместе — так и хлеб будет, и огурцы, и всё остальное. А без земли — пусто. Как без хлеба. Вот и всё. Ничего святого. Просто — справедливость. Она, оказывается, простая штука. Только до неё додуматься надо. А мы — додумались. Правда, Кузя?
Кузя согласно кудахтнула. Она во всём соглашалась с хозяином. Потому что он — правильный. Настоящий. Не как эти чиновники, которые бумажки перекладывают. А как настоящий человек, который землю любит. И людей. И жизнь.
ГЛАВА 18. Взятка
Иван вернулся в Москву. Он ходил по своему кабинету и тосковал по Мухосранску. Даже совещания его не радовали — он сидел на них, слушал умные речи и думал: «А у меня там, наверное, картошка уже зацвела. А я тут — сижу, как какой-нибудь начальник, и слушаю про экономику. Экономика — она, конечно, нужна. Но картошка — тоже. Особенно когда она зацвела — это же красота. Глаз не оторвать».
В его кабинет зашёл неприметный чиновник — в сером костюме, с тусклым лицом, с портфелем. Он вошёл тихо, как будто крался, закрыл за собой дверь, огляделся и приблизился к столу Ивана.
— Иван Петрович, — сказал он вполголоса. — Это вам. — Он достал из портфеля коробку — красивую, бархатную — и поставил на стол перед Иваном.
Иван посмотрел на коробку, потом на чиновника:
— А чего там? Бомба, что ли? А то у нас в Мухосранске один раз подарочек такой подложили — коробка, а в ней — кот. Чужой. Я его выгнал. Не люблю чужих котов. У меня свой есть — Васька. Только он у соседки живёт. Но это — временно. Он к ней на рыбалку ходит. Она ему рыбу даёт. А он — ночует. А потом — возвращается. Вот такой у нас кот. Свободный.
Чиновник, не отвечая, открыл коробку. Внутри, на бархатной подушечке, лежали золотые часы — тяжёлые, блестящие, с бриллиантами по ободку. Они сверкали — так, что глаза слепило. Иван взял часы в руки, покрутил:
— Ишь ты. Красиво. Блестят. А зачем?
Чиновник улыбнулся — но как-то напряжённо:
— Ну... вы же теперь советник. Надо же часы носить. Положено по статусу. Вот я и подумал — пусть у вас будут хорошие, достойные часы. Не какие-нибудь дешёвые. А настоящие. Золотые.
Иван покрутил часы в руках, приложил к уху:
— А ходят-то хоть? Или просто так, для красоты?
Чиновник оживился:
— Ходят. Швейцарские. Точные. С автоподзаводом. Лучшие в мире.
Иван кивнул и положил часы на стол:
— Слушай, мил человек. У меня вон в Мухосранске часы на стене висят. Заводные. С гирями. Петрович их когда-то привёз — они от бабки его остались. Стучат — «тик-так, тик-так». А я люблю, когда они стучат. Потому что стучат — значит, время идёт. Меня не обманывают. А эти — золотые. Я их надену — а они меня за руку тянут. Тяжело же. Я человек рабочий. Мне лёгкость нужна. А с этими часами — я как с гирей на руке. И работать неудобно. И огород поливать — мешают.
Он посмотрел на чиновника — внимательно, пристально:
— Да и зачем мне золото? Я в телогрейке хожу. А часы золотые — они к телогрейке не подходят. Они к пиджаку нужны. А я пиджак не ношу. Я — телогрейку. Вот и не складывается. Как огурец с вареньем. Вроде и то и другое — съедобное. А вместе — невкусно.
Чиновник побледнел. Его лицо — и так неприметное — стало почти серым. Он переступил с ноги на ногу:
— Ну... это просто подарок. Уважение. Я от всей души.
Иван смотрел на него долгим взглядом:
— А чего ты бледный-то? Дрожишь весь. Как осиновый лист. Или боишься чего? Или совесть мучает?
Чиновник молчит. Он переводит взгляд с Ивана на часы, с часов на Ивана — и ничего не говорит. Иван вздыхает:
— Ты, может, и сам не рад, что принёс. Тебя, небось, послали. Или сам — по привычке. Старая школа. Я знаю — у вас тут, в Москве, это принято. Все друг другу часы дарят. И коробки. А потом — дела делают. Но я — не такой. Я — деревенский. Человек простой. Скажи прямо: чего надо? Не бойся. Хуже не будет.
Чиновник мнётся. Он смотрит на часы — блестящие, красивые — потом на Ивана. Потом решается, говорит — быстро, как будто боясь передумать:
— Ну... есть один проект. Дорога. Нужно, чтобы вы порекомендовали президенту... — Он запнулся, глубоко вздохнул и продолжил: — Подрядчика. Нашу компанию. Мы... мы хорошо работаем. Только надо, чтобы нас порекомендовали.
Иван всё понял. Он откинулся на стуле, посмотрел на чиновника — долгим взглядом — и сказал:
— Так. А подрядчик — ваш? Вы — его хозяин? Или родственник? Или партнёр?
Чиновник молчит. Опускает глаза. Иван встаёт. Он подходит к окну, смотрит на Москву — на купола, на машины, на людей, которые спешат по своим делам — и говорит:
— Слушай, мил человек. У нас в Мухосранске дорогу строили всем миром. Взяли гравий — привезли. Асфальт — взяли — положили. Никто никому часов не дарил. Потому что дорога — она для всех. Она не для подрядчика. Она для людей. Для тех, кто по ней ездит. И для тех, кто по ней ходит. А вы тут — часы, проекты, подряды. Вы про людей-то помните? Или вы только про деньги?
Он обернулся. Посмотрел на чиновника:
— Забери свои часы. Иди. Я на тебя зла не держу. Ты — не злодей. Ты — жертва системы. Привык так жить. Но ты не подумал: а что скажут люди, когда узнают, что дорогу строил не тот, кто лучше работает, а тот, кто часы подарил? Люди скажут: «Опять они воруют». И будут правы. А я не хочу, чтобы люди так говорили. Я хочу, чтобы люди говорили: «Дорогу сделали — молодцы. Теперь ездить удобно». Вот и всё. А золото — оно не поможет дорогу построить. Золото — оно для украшения. А дорога — для людей.
Чиновник берёт часы со стола — дрожащими руками — и уходит. Он не говорит ни слова. Он просто уходит. Иван смотрит ему вслед и вздыхает:
— Эх, жизнь наша чиновничья. Всё-то у вас через подарки. Через часы. Через золото. А надо — через совесть. Через честность. Через труд. Вот я в Мухосранске — я и дорогу починил, и мост, и клуб открыл. И никто мне часов не дарил. И не надо было. Я сам. По своей воле. Потому что я — хозяин. А хозяин — он для своего дома делает. Бесплатно. С любовью. А вы — не хозяева. Вы — временщики. Пришли, взяли, ушли. А дом — остаётся. И дороги — остаются. И люди на них — ездят. И говорят: «Хорошие дороги». Или: «Плохие дороги». А вы уже — в другом месте. Часы получаете. А толку?
Иван сел за стол. Взял ручку, бумагу. Написал: «Президенту. По вопросу дорог в трёх районах области». Потом подумал — и добавил: «Рекомендую провести проверку качества работ и выбрать подрядчика на конкурсной основе. Без блата».
Через час ему позвонил тот самый чиновник. Он говорил — сбивчиво, но искренне:
— Иван Петрович. Я понял. Я хочу помочь честно. У нас есть реальные проблемы с дорогами в трёх районах. Я могу показать. Если вы позволите.
Иван улыбнулся — в трубку:
— Вот и хорошо. Так и сделаем. Честно. Без часов. Без золота. На совесть. А то я уже думал — вы тут все такие. А ты — нет. Ты — нормальный. Просто запутался. Бывает. Главное — что понял. А понял — значит, исправишься. И людям поможешь. А когда людям помогаешь — у тебя на душе — тепло. Как от печки. Как от хлеба. Как от огурца — хорошего, солёного. Вот помяни моё слово.
ГЛАВА 19. Кузя в Кремле
Иван начал замечать: Кузя ведёт себя странно. Вернее, не странно — а очень активно. Она, как и положено приличной курице, несла яйца. Но места, которые она для этого выбирала, были — скажем так — не совсем обычными.
Всё началось в среду. Иван взял Кузю на совещание «для компании» — она сидела у него за пазухой, грелась и дремала. Иван слушал доклад министра экономики — тот говорил про ВВП, про инвестиции, про что-то ещё умное. Иван не понимал, но кивал — для вежливости. А Кузя — она, видимо, тоже не понимала. Потому что в самый разгар доклада она вылезла из-за пазухи, вспорхнула на стол Президента — и снесла яйцо. Прямо перед Президентом. На его бумаги.
Президент замер. Министры — тоже. Казалось, что время остановилось. А Кузя — она как ни в чём не бывало — посмотрела на своё яйцо, довольно кудахтнула и вернулась к Ивану за пазуху.
Иван смутился:
— Ой. Простите. Это она не со зла. Она — по нужде. У неё, понимаете, процесс такой — природный. Она же курица. Ей положено.
Президент посмотрел на яйцо. Потом на Ивана. Потом на Кузю. И — рассмеялся:
— Ну, Иван Петрович. У вас курица — настоящий дипломат. Снесла яйцо мира — прямо в центр переговоров.
Иван поклонился:
— Это она от души. Она у меня — добрая. Хорошая. Несёт — и радуется. Вот и вам — принесла. Свежее. Садитесь на здоровье.
Через два дня Кузя умудрилась снести яйцо в портфель министра обороны. Как она туда попала — никто не понял. Министр открыл портфель — а там яйцо. Он сначала хотел вызвать охрану, уволить всех — с криком, с разбирательством. Но потом посмотрел на яйцо. Взял его. Рассмотрел. Понюхал. И сказал:
— А яйцо-то — свежее. Самый свежий завтрак за год.
Он съел яйцо — прямо в кабинете — и передумал увольнять охрану. Охрана вздохнула с облегчением. А Кузя — она сидела в углу (Иван принёс её с собой, потому что «она без меня скучает») и довольно поглядывала на министра.
Через неделю — новая история. Кузя пробралась в комнату, где хранились государственные награды. Как она туда попала — не знает никто. Но факт остаётся фактом: когда открыли коробку с орденами, там обнаружилось яйцо. Оно лежало на красной бархатной подушечке — как будто специально туда положенное. Сотрудники — в панике. Награды — это святое. А тут — яйцо. Они бегали, кричали, звонили начальству. А Иван — он пришёл, увидел и рассмеялся:
— Да вы не бойтесь. Это Кузя. Она у меня — ответственная. Раз яйцо положила — значит, так надо. Она, может, чувствует: где награды — там и жизнь должна быть. А жизнь — она с яйца начинается. С курицы. С яйца. Вот она и принесла. Чтобы все помнили: главное — не награды. Главное — жизнь. А жизнь — она в яйце. И в курице. И в петухе. А награды — они вторичное.
Слух о курице, которая гуляет по Кремлю и несёт яйца в неожиданных местах, разлетелся быстро. Журналисты — они вездесущие — написали статьи. Одна газета вышла с заголовком: «Курица советника президента несёт яйца мира». Другая — «Яйцо в портфеле министра обороны: дипломатия или случайность?». Третья — «Кузя — новый миротворец Кремля».
Иван читал газеты и смеялся. Он сидел в своём кабинете, гладил Кузю и говорил:
— Кузя, ты теперь знаменитость. А я всё думал — зачем я тебя сюда взял. Думал, скучно тебе будет. А ты вон — миротворцем стала. Яйца несёшь — по всему Кремлю. Людей миришь. Министра обороны — накормила. Президента — развеселила. С наградами — напомнила, что главное — жизнь. Вот какая ты у меня — молодец. Настоящая курица мира.
Кузя переступает с лапы на лапу, довольно кудахчет. Иван продолжает:
— А знаешь, Кузя, я вот думаю: может, нам в Мухосранск пора? А то ты тут уже всех перезнакомила. И яйца раскидала. А дома — огурцы, картошка. Да и Петрович волнуется. Он мне вчера передачу прислал: «Ты когда приедешь? У меня спина болит, а картошку копать надо». А я говорю: «Приеду, Петрович. Как дела сделаю — так и приеду». А дела — они вон какие: совещания, встречи, интервью. А душа — она дома. В Мухосранске. На огороде. Между грядок. Где огурцы растут. А ты, Кузя, — ты со мной. Ты — моя спутница. Ты — моя подруга. Ты — мой талисман. Без тебя я — как без рук. Или как без яйца на завтрак. А с тобой — я — сила. Вот такая сила, что горы могу свернуть. Если надо. Но лучше — не надо. Пусть горы стоят. А мы — будем огурцы сажать. И яйца есть. И жить. Просто. Хорошо. По-нашему, по-мухосрански.
ГЛАВА 20. Шарик и кремлёвские коты
Шарик тоже осваивался в Кремле. Он — пёс деревенский, привыкший к просторам, к воле, к тому, что у него — двор, огород, куры и никаких чужих. А тут — всё чужое. И странное. Он долго ходил по коридорам, нюхал углы, принюхивался к незнакомым запахам и, кажется, не понимал, куда его занесло.
В первый же день он обнаружил котов. Огромных, наглых, пушистых — которые развалились на подоконниках, на ковровых дорожках, на креслах. Они выглядели так, как будто Кремль — их собственность. Они смотрели на Шарика с высоты своего величия — лениво, снисходительно, с лёгким презрением во взгляде:
— Ты кто такой? — спрашивали их взгляды. — Ты почему здесь ходишь? Ты разве не знаешь, что это — наша территория? Мы тут живём с древних времён. Ещё при царях. Мы — кремлёвские коты. Мы — легенда. А ты — деревенский пёс. Тебе тут не место.
Шарик, привыкший к деревенской жизни, сначала робел. Он прижимал уши, поджимал хвост и старался не смотреть на котов. Они — большие. Они — наглые. Они — хозяева. А он — чужак. Он даже пробовал обходить их стороной — подальше от греха.
Но потом — что-то в нём перевернулось. Он вспомнил, как он дома — в Мухосранске — гонял чужих котов, которые приходили на его двор воровать яйца. Он вспомнил, как он лаял на них, как прогонял их со своей территории. И он решил: «А чего я тут — как чужой? Я — пёс. Верный. Смелый. Деревенский. Я не хуже этих разлёживающихся бездельников. Я — работяга. Я — охранник. Я — пастух. Я кур пас. А они — лежат. Целыми днями. И ничего не делают. Только едят и спят. А я — я работаю. Меня хозяин любит. А их — никто не любит. Потому что они — нахлебники».
И Шарик решил: «Нечего тут разлёживаться. Надо порядок наводить. Как у нас в Мухосранске. У нас в Мухосранске коты знают своё место. А эти — не знают. Надо им показать».
Он подошёл к ближайшему коту — огромному, рыжему, который развалился на ковровой дорожке — и зарычал. Негромко, но внушительно. Кот открыл один глаз, посмотрел на Шарика — с недоумением. И снова закрыл. Как будто сказал: «Ты кто такой, чтобы мне мешать? Я — кремлёвский кот. Мне положено лежать. А ты — иди отсюда».
Шарик зарычал громче. Кот не среагировал. Тогда Шарик — недолго думая — схватил кота за загривок и стащил с дорожки. Кот — от неожиданности — заорал дурным голосом, вырвался и бросился бежать.
Шарик — за ним.
Началось. Шарик гонял котов по всем коридорам Кремля. Он лаял, рычал, подпрыгивал. Коты — огромные, наглые, привыкшие к всеобщему уважению — визжали, улепётывали, запрыгивали на шкафы и подоконники. Они не понимали, что происходит. Они — хозяева. Они — легенда. Их никто никогда не гонял. Они сами гоняли кого хотели — охрану, министров, журналистов. А тут — какой-то деревенский пёс — и он их гоняет!
Коты были в шоке. Они собирались группами в углах, злобно шипели, но подойти — не подходили. Шарик ходил по коридорам — гордый, довольный — как хозяин. Он нюхал углы, помечал территорию и поглядывал на котов с высоты своего собачьего достоинства.
Иван нашёл Шарика в прекрасном настроении. Пёс сидел у входа в кабинет Президента — нахохлившись, важный, как генерал на параде. Он охранял дверь. Коты сидели на расстоянии, на подоконниках, и злобно смотрели на наглеца. Но подойти не решались.
Иван подошёл к Шарику, погладил его:
— Ну, Шарик. Молодец. Порядок наводишь? Гоняешь этих бездельников?
Шарик вильнул хвостом — довольно, гордо. Иван засмеялся:
— Да ты, я смотрю, тут — как у себя дома. А коты-то — они как? Не обижаются?
Из кабинета вышел Президент. Он увидел Шарика, потом котов — которые сидели на расстоянии и злобно смотрели — и улыбнулся:
— О, это ваш пёс? Он у нас тут... порядок наводит?
Иван кивнул:
— Ну да. А чего они — бездельники. Лежат целыми днями. Ничего не делают. Только едят и спят. А Шарик у меня — работяга. Он у нас и кур пасёт, и забор охраняет, и во двор чужих не пускает. Вот и тут решил — порядок навести. Пусть знают: нечего тут разлёживаться. Надо дело делать.
Президент засмеялся:
— Передайте ему спасибо. А то коты вчера у меня бутерброд со стола утащили. А Шарик, видимо, решил, что так не положено.
Иван кивнул Шарику:
— Слышь, Шарик? Цени. Сам президент тебя благодарит. За бутерброд. Который коты утащили. А ты теперь — охраняешь. Порядок наводишь. Молодец.
Шарик важно вильнул хвостом. Он сидел — гордый, нахохлившийся — и поглядывал на котов. А коты — они отходили ещё дальше, в тень, в углы. Они не понимали, что происходит. Но они поняли одно: с этим псом лучше не связываться. Он — деревенский. Он — работяга. Он — не боится. И он — хозяин. Во всяком случае, здесь — он хозяин.
Иван посмотрел на Шарика, на котов, на Президента:
— Вот так, товарищ Президент. Порядок — он прежде всего. И у нас в Мухосранске — порядок. И у вас тут — теперь будет порядок. А коты — они перевоспитаются. Я Шарику скажу, чтобы он их не сильно гонял. Пусть живут. Но — на своих местах. А не на чужих. Как у нас говорится: «Каждому сверчку — свой шесток». Вот и они — пусть сидят на своих шестках. А в чужие дела не лезут. А то ведь Шарик может и за рыло схватить. Он у меня — строгий. Но справедливый.
ГЛАВА 21. Бюджет
Ивана пригласили на обсуждение бюджета. Он шёл по коридору и ворчал:
— Опять эти ваши бюджетные дела. У нас в Мухосранске бюджет — это когда бабки скинулись на ремонт клуба. А тут — целое совещание. Ну ладно. Пойду. Послушаю. Может, чего умного скажу. А если нет — так хоть посплю. У нас, знаете ли, совещания на сон хорошо влияют. Сядешь, послушаешь — и сразу спать хочется. Как от снотворного. Только снотворное — оно дорогое. А совещание — бесплатное. Вот и хожу. Экономлю.
В зале было много людей — министры, экономисты, чиновники. Все сидели с серьёзными лицами, смотрели на экран, на котором мелькали таблицы, графики, диаграммы. Иван сел на свободное место, достал из кармана огурец и начал есть — тихонько, чтобы не привлекать внимания.
Министр финансов — худой, нервный, в очках — показывал презентацию. Он говорил быстро, с цифрами:
— Итак, распределение средств по отраслям. Оборона — двадцать три процента. Космос — пятнадцать. Промышленность — двенадцать. Социальная сфера — восемнадцать. Сельское хозяйство — три процента...
Иван поперхнулся огурцом:
— Чего? Чего? Три процента? На деревню — три процента? А кто ж тогда вас — всех — кормить будет? Вы что, думаете, хлеб в магазине сам появляется? Или молоко — само из пакета вылезает? Нет, дорогие мои. Всё — от земли. От деревни. От фермеров. От коров. От кур. А вы на деревню — три процента. Ироды вы, а не министры.
В зале — тишина. Министр финансов смотрит на Ивана — растерянно:
— Иван Петрович, вы не поняли. Это — проектировки. Мы ещё будем обсуждать...
Иван встаёт. Он смотрит на экран:
— А чего это всё прыгает? То вверх, то вниз. Как кузнечик на огороде. А я не понимаю, чего оно прыгает. Объясни по-человечески.
Министр мнётся:
— Это — распределение средств по отраслям.
Иван подходит ближе к экрану, тычет пальцем:
— А чего тут так мало на деревню? Вон, вижу — на оборону — много. Это что — кулаком махать собираетесь? А на космос — много. Это — за звёздами летать? А на деревню — копейки. Это — как? Люди-то — они на земле живут. Не на Марсе. Им тут — на земле — жить надо. Им дороги нужны. Больницы. Школы. Клубы. А вы им — три процента. Они же без этих процентов — засохнут. Как огурец без воды. Потому что деревня — она — корень. А без корня — и дерево засохнет. И вы все — засохнете. Вместе с вашими графиками. И диаграммами.
Министр финансов пытается объяснить:
— Но, Иван Петрович, у нас приоритеты...
Иван перебивает:
— Слушай, дорогой. А ты в деревне когда последний раз был?
Министр думает. Потом отвечает:
— Ну... года три назад. На даче.
Иван кивает:
— Ну вот. На даче. А деревня — она не дача. Дача — это для удовольствия. А деревня — это для жизни. Там люди живут. Настоящие. Они — коров доят. Они — хлеб растят. Они — нас всех кормят. А вы им — три процента. И вы думаете, они это не видят? Видят. И всё видят. И про космос — видят. И про оборону — видят. И обижаются. Потому что они — не забытые. Они — главные. А вы — забыли. Про это. Про корни. Про истоки.
Он смотрит на министра:
— Космос подождёт. Звёзды никуда не денутся. Они — вечные. А бабушка в деревне — она не вечная. Ей завтра в больницу надо. А дороги — нет. Или она есть — но её развезло. И автобус не ходит. А бабушка — она плачет. И кто её услышит? Никто. Потому что — три процента. А если бы — десять — так и дорога была бы. И больница — работала. И автобус ходил. И бабушка — не плакала.
В зале — тишина. Министры переглядываются. Президент слушает — затаив дыхание. Потом спрашивает:
— И что вы предлагаете, Иван Петрович?
Иван думает. Смотрит в потолок. Потом на экран. Потом — на Президента:
— А давайте так. Возьмём десять процентов от этого вашего космоса — и отдадим деревне. Космос подождёт. Звёзды никуда не денутся. А бабушки — могут не дождаться. Они — не вечные. Они — как свечи. Гаснут. А мы — мы должны их беречь. Потому что они — наша память. Наша история. Наши корни. А без корней — мы — перекати-поле. Летим, куда ветер дует. А с корнями — мы — как дуб. Стоим. Крепко. Землю держим. Вот и давайте — укрепим корни. А космос — он никуда не денется. Он — вечный. Как небо. Как звёзды.
Министры переглядываются. Кто-то улыбается. Кто-то — хмурится. Президент смотрит на Ивана — долгим взглядом. Потом говорит:
— Хорошо, Иван Петрович. Я подумаю.
На следующий день — предварительное решение. Десять процентов на сельские программы. Снято с космических проектов. Космос подождёт. Иван рассказывает Шарику — он сидит в своём кабинете и гладит пса:
— Вот видишь, Шарик. А ты говоришь — дурак. Дурак, да не тот. Правильный, видать, дурак. А то умники-то наши — они все про космос да про оборону. А про землю — забыли. А я — не забыл. Я — деревенский. Я землю помню. И бабок — помню. И дедов — помню. Они нас кормили, а мы о них забыли. Нехорошо это. А теперь — вспомним. И пусть им — этим бабкам и дедкам — легче станет. И дорогам — легче. И больницам. А космос — он подождёт. Он — терпеливый. Звёзды — они никуда не денутся. А бабушка — она ждать не может. У неё — сердце. Оно — не железное. А деревенские — они простые. Добрые. Им много не надо. Им — чуть-чуть. А мы им — десять процентов. Целых десять. Больше, чем они просили. Потому что они — заслужили. Как ты думаешь, Шарик?
Шарик — верный пёс — лизнул Ивана в лицо. Он не разбирался в бюджетах и процентах. Но своего хозяина — он любил. И был уверен: хозяин — прав. Всегда. Потому что он — настоящий. Деревенский. С корнями. С землёй. С огорода. С огурцами. И — с сердцем.
ГЛАВА 22. Интервью
Ивана пригласили на ток-шоу. Он сначала отнекивался:
— Да зачем мне это? Я же не артист. Я — огородник. Мне с огурцами быть, а не со светом. Что я там скажу? Про огурцы? Про картошку? Кому это интересно?
Но ему объяснили: это важно для страны, народ должен знать своего советника. Иван вздохнул, натянул телогрейку, сунул Кузю за пазуху («Пусть будет. Мне с ней спокойнее») и поехал на студию.
В студии — яркий свет, камеры, зрители. Ведущий — известный, с идеальной причёской, в дорогом костюме, с острым языком — встретил Ивана с улыбкой, которая не доставала до глаз:
— Иван Петрович! Наконец-то! Мы так ждали вас! Садитесь, пожалуйста.
Иван сел в кресло. Кузя высунула голову из-за пазухи, осмотрелась, недовольно кудахтнула и спряталась обратно. Ведущий начал:
— Иван Петрович, вы — миллиардер. Вы — советник президента. Но вы при этом ходите в телогрейке. Не кажется ли вам, что это — пиар? Что вы создаёте себе образ «народного героя»?
Иван почесал затылок. Потом посмотрел на ведущего — спокойно, без злости:
— Какой пиар? У меня другой одежды нет. Мне в телогрейке удобно. Она — тёплая. Она — рабочая. В ней и на забор влезть можно, и картошку копать. А в ваших костюмах — как в смирительной рубашке. Не пошевельнуться, не наклониться. А я — человек рабочий. Мне свобода нужна. Телогрейка — она свободу даёт.
Ведущий улыбается — натянуто:
— Но вы могли бы купить любой костюм. Вы же — миллиардер. У вас есть деньги.
Иван кивает:
— Есть. А зачем? Я же не на свадьбу хожу каждый день. Я работаю. А работа — она на земле. Вот вы придёте в костюме картошку копать — и что? Испачкаетесь. И костюм — дорогой — загубите. А я в телогрейке — и ничего. Телогрейка — она не жалкая. Она — практичная. А практичность — она важнее красоты. Красота — она для праздника. А жизнь — она будни. Вот я и живу в буднях. И мне хорошо.
Ведущий заходит с другой стороны. Он явно пытается поймать Ивана на противоречии:
— Вы говорите всем: живите проще. Но вы — миллиардер. Это не лицемерие?
Иван смотрит на ведущего — долгим взглядом. Потом отвечает — медленно, раздумчиво:
— А что мне делать с этими деньгами? Я не просил. Они пришли. Сами. Как дождь. Или как снег. Вот иду я по дороге — а на меня деньги падают. Ну и что мне с ними делать? Я же не могу их есть. Я — человек. Мне хлеб нужен. Огурцы. Картошка. А деньги — они для чего? Для того, чтобы дороги строить. Школы. Больницы. Вот я их и трачу. На дороги. На школы. На больницы. А если останется — так огурцы солю. Свои. Домашние. А сами деньги — они как вода. В руке не удержишь. Можно пить, а можно утонуть. Я пить решил — понемногу. А то утонуть — оно как-то не хочется. Я жить хочу. Долго. И хорошо. И другим — чтобы хорошо было. А то что ж — я один буду хорошо жить, а другие — плохо? Это же несправедливо.
В зале — тишина. Потом — первые аплодисменты. Зрители начинают хлопать. Ведущий краснеет — он пытался поймать Ивана, а получилось наоборот. Он меняет тему:
— Скажите, а не боитесь ли вы, что ваша простота — это наигранность? Что вы на самом деле — совсем не такой? Что вы — хитрый, расчётливый политик?
Иван перебивает его — мягко, но уверенно:
— Слушай, сынок. Я пятьдесят лет в деревне прожил. Я видел, как урожай горит. Как корова болеет. Как сосед умирает. Это — не наигранность. Это — жизнь. Самая что ни на есть настоящая. А ты тут в студии — с микрофоном. Ты, наверное, — хороший человек. Но жизнь — она не в студии. Она — там, на улице. Пойди прогуляйся. Воздухом подыши. Землю понюхай. Может, поймёшь что-то. А то вы тут — все в телефонах, в графиках, в новостях. А жизнь — она мимо проходит. А вы её — не видите.
Он встаёт. Смотрит в камеру — прямо, открыто:
— Вот вы тут удивляетесь: телогрейка, простота. А я не удивляюсь. Я — как все. Как миллионы людей в нашей стране. Которые встают рано, идут на работу, пашут, сеют, строят, лечат, учат. Они — не миллиардеры. Они — простые люди. Но они — главные. Без них — ничего не будет. Ни космоса, ни денег, ни правительства. А без них — я и сам — никто. Потому что я — из них. Из народа. И я — с ними. Всегда. Вот и весь мой секрет. А телогрейка — она просто удобная. И не надо искать в ней никакого пиара. Она — рабочая. Как я.
В зале — овация. Зрители встают. Ведущий смотрит на Ивана — и не находит слов. Он — мастер острого языка — впервые за всю свою карьеру — замолчал. А Иван — он поклонился, посадил Кузю на плечо и пошёл к выходу. У двери он обернулся:
— Вы это... приходите к нам в Мухосранск. Огурцов дам. Хороших. Солёных. С укропом. А то я вижу — вы всё про политику, а про огурцы — ни разу не спросили. А огурцы — они — важнее политики. Потому что без огурцов — и политика — не политика. А так — одна суета.
ГЛАВА 23. Командировка
Ивана отправили в командировку — разбираться с ситуацией в Сибири. Там, как доложили, — конфликт между двумя районами за землю. Местные чиновники не могли решить, чья земля. Каждая сторона стояла на своём. Всё доходило до криков, до взаимных обвинений, до угроз. Президент посмотрел на это дело и сказал:
— Отправьте туда Ивана Петровича. Он у нас — специалист по земле. Разберётся.
Иван вздохнул, собрал вещи — телогрейку, Кузю, Шарика, банку с огурцами — и полетел в Сибирь. Летел долго. Смотрел в иллюминатор:
— Ишь ты. Леса какие. Реки. Тайга. А у нас в Мухосранске — степь. И огороды. А тут — тайга. Красота. Но чужая. Дома — лучше. Где свои берёзки. Где свои соседи. Где своя земля. А эта — чужая. Хотя земля — она везде земля. Она не бывает чужая. Она — наша. Общая. Русская. Земля — она — как мать. У неё детей много. И всем она — родная.
В аэропорту его встретили — два главы районов. Оба — напряжённые, злые, смотрят друг на друга волком. Оба считают, что земля — их. Иван вышел из самолёта, посмотрел на них:
— Так. А чего вы такие сердитые? Как петухи перед дракой. А я не люблю, когда петухи дерутся. У меня в Мухосранске петух — он умный. Он не дерётся. Он кур пасёт. А если чужой петух придёт — он его просто прогонит. Без драки. А вы — дерётесь. Как маленькие. Вам что, земли мало? Земли много. Всем хватит. Вы только покажите мне — где она. А я посмотрю.
Его повезли на границу спора. Выехали в поле. Вокруг — земля: бескрайняя, ровная, с невысокой травой, с перелесками вдалеке. Иван вышел из машины, посмотрел кругом. Потом — на чиновников:
— А чего спорите? Земля вон — большая. Всем хватит. И вам — хватит. И вам — хватит. И ещё останется. На продажу. Или на подарок. Земли — вон сколько. Только глазом не окинешь. А вы — спорите. Как глупые. Простите меня — но глупые.
Глава первого района — грузный, с красным лицом — говорит:
— Но тут исторически была наша территория. Ещё наши деды тут пасли скот.
Глава второго — худой, нервный — перебивает:
— А у нас тут скот пасётся! Сейчас! Вон, смотрите — стадо. Наше стадо. На нашей земле.
Он показывает на виднеющееся вдалеке стадо коров. Иван смотрит туда-сюда. Потом — на чиновников. Потом — на землю. И говорит:
— Так. А ну-ка, дайте мне колышек. Или палку какую-нибудь. А то у меня в телогрейке только огурец есть. А огурец — он не для разметки. Он для еды. А палка — для дела.
Кто-то из местных подаёт ему колышек. Иван берёт его, подходит к середине поля — туда, где, по всей видимости, проходит спорная граница — и втыкает колышек в землю:
— Всё. Вот я сейчас воткнул колышек — вот здесь. И проведу линию — мысленную. Только вы не спорьте, какая сторона кому. Я проведу линию — от этого колышка до того дерева. А потом — до той речки. И всё. Одна сторона — вам. Другая — вам. И всё. Мир. Согласие. Любовь. И никаких споров.
Чиновники в шоке. Они смотрят друг на друга. Потом — на Ивана. Потом — на колышек. Глава первого района говорит:
— Мы не можем просто так... Это же юридически не оформлено. Это же — документы, процедуры, кадастры...
Иван перебивает:
— А чего не можете? Земля — она общая. Людям всё равно, где граница. Людям — главное, чтобы пастбище было. И вода — рядом. И чтобы скотина — сытая была. А вы тут — воевать решили. Из-за чего? Из-за бумажек? Из-за амбиций? А людям — всё равно. Люди — они простые. Они не в бумажки смотрят. Они на землю смотрят. И на скот. И на воду. А если у людей — пастбище есть и вода рядом — они и довольны. И работать готовы. И землю беречь. А вы — спорите. А земля — она без споров растёт. Она — травами зарастает. И на ней скот пасётся. И люди живут. А вы — не живёте. Вы — бумажки перекладываете. А земле — всё равно. Она — вечная. Она — переживёт и вас, и ваши бумажки.
Он втыкает колышек глубже. Обводит взглядом поле. Потом — людей. Вокруг собрались местные жители — они пришли посмотреть, чем закончится спор начальников. Один из них — пожилой, в шапке-ушанке — говорит:
— А ведь правильно. Мы и так знали, чья земля. Вы, начальники, все спорили. А мы — знали. Земля — она общая. И скот — он общий. И вода — общая. Просто вы не могли договориться. А Иван Петрович — взял колышек и воткнул. И всё. Мир. Вот тебе и колышек. Простой. А умные — спорили годами.
Иван кивает:
— Вот видите. Люди проще нас. А мы — умные, а спорим. Они — знают. А мы — не знаем. Потому что мы — от земли оторвались. А они — с землёй живут. Они — её чувствуют. А мы — только бумажки. Вот я и говорю: слушайте людей. Они — главные. Они — корень. А мы — листья. Подует ветер — мы и полетим. А корень — он останется. И весной — снова всё зацветёт. А мы — прилетим обратно. И будем смотреть на землю. И удивляться: как она хороша. Как она — родная. Как она — наша.
Конфликт исчерпан за один день. Чиновники — хоть и не сразу, но согласились. Колышек стал началом новой границы. А местные — они уже знали, кто прав. Они просто ждали, когда начальники договорятся. И дождались. Спасибо Ивану Петровичу — который взял простой колышек и поставил его — как символ мира.
Иван вернулся в Мухосранск. Он сидел на своём крыльце, гладил Кузю и смотрел на закат:
— Эх, Кузя. Земля — она — великое дело. Она — как мать. Она — всех примет. И всех накормит. И всех — помирит. Надо только не спорить, а землю слушать. А земля — она всегда подскажет. Только услышать надо. А мы — не слышим. Потому что суетимся. А земля — она не любит суеты. Она любит — тишину. И труд. И мир. Вот я и стараюсь — чтобы мир. Сначала у себя в Мухосранске. Потом — в районе. Потом — в области. А теперь — вон — даже в Сибирь полетел. Мир наводить. А мир — он, Кузя, — он как огурец. Его вырастить надо. А потом — сохранить. И съесть. С удовольствием. Потому что мир — это когда всё хорошо. И все сыты. И все довольны. И все — вместе.
ГЛАВА 24. Кадровый вопрос
Ивану поручили разобраться с кадрами. В Кремле — большая текучка. Министры уходили, приходили, снова уходили. Один не справлялся, другой — не оправдал доверия, третий — сам уходил, потому что «не сошлись во взглядах». Иван смотрел на эту круговерть и удивлялся:
— Как у них тут всё вертится. Как карусель. А у нас в Мухосранске — люди годами на своих местах сидят. Продавец в сельмаге — двадцать лет. Учительница — тридцать. Врач — сорок. И все — довольны. И никто никуда не бежит. А тут — как в сказке про карусель: сел — покатался — и пошёл. А на его место — другой садится. И тоже — покатался — и пошёл. А кто работать-то будет? Карусель — она не работает. Она — крутится.
Он пришёл к Президенту — без приглашения, просто зашёл, как к соседу:
— Слушай. А чего у вас министры-то меняются каждый месяц? Я вон уже три недели тут работаю — а уже трёх министров видел. Один пришёл — один ушёл. Другой пришёл — другой ушёл. Третий — только пришёл. А я уже думаю — он-то надолго ли? Или тоже — побегает? У нас в Мухосранске — продавец двадцать лет работает. И все довольны. И она — довольна. И люди — довольны. Потому что она — знает, где что лежит. И кому что продать. А тут — как карусель. Не успеешь запомнить, как зовут министра — а он уже ушёл. Или уволили. Или он сам ушёл. И вот мне интересно: чего это у вас так?
Президент вздохнул:
— Сложно подобрать людей, Иван Петрович. Каждый приходит — с хорошим резюме, с отличными рекомендациями. А на деле — не справляется. То не могут найти общий язык с другими министрами. То не понимают, чего от них хотят. То — своих целей добиваются. А дела — не делают.
Иван почесал затылок:
— А вы их что, на собеседовании спрашиваете — чего они умеют?
Президент улыбнулся:
— Ну, примерно. Спрашиваем про опыт, про образование, про достижения. Они рассказывают. Всё гладко. А на деле...
Иван перебил:
— А вы их не на бумажку смотрите. Вы их на дело посмотрите. Бумажка — она врут. У нас в Мухосранске один мужик — написал в анкете, что он — агроном. А сам — ни одного сорняка от культурного растения не отличал. Так и работал — начальником. А потом его попросили. А вот сосед мой, дядя Коля — он. Он машину чинит — лучше любого механика. Может, он и не знает, как называется — карбюратор. Но он его — починит. Руками. А если его спросить — «кто ты?» — он скажет «тракторист». И всё. Он не умеет говорить умно. А умеет — делать.
Он встал, подошёл к окну:
— Вот я вам скажу, как настоящий деревенский человек. У нас — если человек — хороший плотник, его и спрашивать не надо. Ты просто посмотри, как он доску прибивает. Если ровно — значит, плотник. А если криво — то какой он плотник? Он — говорящий. А нам нужны — делающие. Вот и берите таких. Которые делают, а не говорят. Которые руки приложили — а не слова сказали. Которые — результат дают. А не отчёты.
Президент задумался:
— А как же понять, кто делает, а кто говорит? Ведь на собеседовании все — хорошие. Все — умеют. А на деле...
Иван вернулся к столу:
— А вы их не на собеседовании смотрите. Вы их на дело посмотрите. Вот у нас в Мухосранске — как выбирают председателя колхоза? Никак. Смотрят, как он сено косит. Умеет косить — значит, и председателем сможет. А не умеет — так и председатель будет — никудышный. Так и вы. Не спрашивайте — чего они знают. Покажите им дело. Пусть сделают. Хоть маленькое. А вы посмотрите: как сделали? С душой — или как? Равно — или криво? Быстро — или медленно? А потом — решайте. А бумажки — они врут. А дело — не врёт. Дело — оно всё показывает.
Через месяц Ивану показали список новых назначений. Он взял лист бумаги, посмотрел на фамилии. И вдруг оживился:
— О. Вот этот — хороший. Я с ним на Дальнем Востоке встречался. Он дорогу чинить предложил — не говорил, а чинил. Сидел на тракторе — и чинил. Грязь — по колено. А он — чинил. Я его запомнил. Думаю: вот молодец. Настоящий мужик. А он — министром стал? Ну и правильно. Он — дело сделает. А вот этот — которого я не знаю. А кто это?
Ему объяснили. Иван кивнул:
— Ну, посмотрим. Может — и хороший. А может — так. Время покажет. Я вон тоже — когда в Мухосранске в первый раз председателя выбирали — думал, что самый умный — тот, кто больше всех говорит. А оказалось — что самый умный — тот, кто больше всех делает. Вот и тут так. Кто делает — тот и останется. А кто говорит — тот уйдёт. Как в той пословице: «Не тот хорош, кто лицом пригож, а тот хорош, кто для дела гож».
Президент кивнул:
— Спасибо, Иван Петрович. Теперь буду смотреть не на резюме, а на дела. Как вы говорите.
Иван улыбнулся:
— Вот и правильно. А то у нас тут — как в той сказке: все — умные, все — красивые, а дела — никакого. А вы — на дела смотрите. И будет вам счастье. И в стране — порядок. И министры — не будут бегать. А будут — работать. Как дядя Коля — тракторист. Который и не знает, как карбюратор называется. Но машину — починит. Любую. Руками. И душой. А что ещё надо? Больше ничего. Руки и душа. И всё.
ГЛАВА 25. Прямая линия
Ивана пригласили участвовать в «прямой линии» с гражданами. Он сначала не понял:
— А чего это за линия? Провод, что ли? У нас в Мухосранске — линия — это когда электричество проводят. А тут — «прямая линия». Странно. Наверное, у них тут — все линии — кривые. Вот они и решили — одну прямую сделать.
Ему объяснили: это когда люди звонят и задают вопросы президенту и министрам. Иван кивнул:
— А, понятно. Как у нас на сходе — когда вся деревня собирается и вопросы задаёт. Только у нас — на сходе — все друг друга видят. А тут — по телефону. Ну, ладно. Посижу. Послушаю. Может, чего полезного скажу.
Он сел в студии — рядом с президентом и министрами. Перед ним — телефон, наушники, бумага для записей. Иван посмотрел на всё это хозяйство, достал из кармана огурец и начал жевать. Ведущий объявил:
— Начинаем прямую линию. Первый звонок.
Загорелась лампочка на пульте. Оператор соединил. Голос — женский, старческий, дрожащий:
— Здравствуйте. Это Иван Петрович?
Иван наклонился к микрофону:
— Здравствуйте, мать. Я — Иван Петрович. Слушаю вас. Говорите, не стесняйтесь. Я — человек простой. Мне всё понятно.
Старушка — она, кажется, была удивлена таким обращением — замолчала на секунду. Потом заговорила:
— Иван Петрович, у нас в деревне нет фельдшера. Уже год. Никто не едет. Раньше был — уехал. А теперь — нет. Старикам — некому помочь. Лекарства — некому выписать. Уколы — некому поставить. А мы — старые. Нам — помощь нужна. А её — нет. Что делать?
Иван посмотрел на бумагу, но писать не стал — он и так всё запомнил:
— А вы в каком районе живёте?
Старушка назвала район — где-то в центральной России. Иван кивнул — хотя она его и не видела — и повернулся к министру здравоохранения, который сидел рядом и нервно крутил ручку:
— Слышь? Год без фельдшера. Как так? Как люди живут? Они же — старые. Им — помощь нужна. А у них — нет. Так не годится.
Министр — полный, лысеющий, в дорогом костюме — начал оправдываться:
— Понимаете, Иван Петрович, сложно привлечь специалистов в отдалённые районы. Не хотят ехать. Квартир нет, условий нет, зарплата — не та. Мы работаем над этим, но...
Иван перебил:
— А вы им что предлагаете? Квартиру? Зарплату? Ну, предложите. Создайте условия. У нас в Мухосранске — вон врач — с семьёй приехал. Дом ему дали. Работу — жене. Детей — в школу устроили. Живёт, работает. Людей лечит. И все — довольны. И он — доволен. И люди — довольны. А вы говорите — «сложно». А чего сложного? Дом построить — или купить — и врача позвать. Он и поедет. Потому что врач — он человек. Ему — жить где-то надо. И семью — кормить. А вы ему — что предлагаете? Ничего. Вот он и не едет. А вы — удивляетесь.
Старушка на том конце провода — она слушала — и вдруг заплакала:
— Спасибо, Иван Петрович. Хоть кто-то услышал. А то мы — как забытые. Никто нас не слышит. Никому мы не нужны.
Иван наклонился к микрофону — мягко, тепло:
— Ну, что вы, мать. Не плачьте. Услышал. Разберёмся. Я же — деревенский. Я знаю, как это — когда помощи нет. Я своих стариков — не брошу. И вас — не брошу. Вот скажете мне — как вас зовут — я запомню. И проверю. Через месяц — приеду — проверю. Чтобы фельдшер у вас был. Обещаю.
Старушка назвала имя. Иван записал — крупными буквами, хотя и не умел писать быстро. Потом — следующий звонок. Мужик — грубый голос, с хрипотцой:
— Иван Петрович, дорога у нас — убитая. Яма на яме. Машина разваливается. По работе ездить — невозможно. Осенью — вообще — не проехать. Что делать? Кто чинить будет?
Иван посмотрел на министра транспорта — того, что сидел напротив:
— Вон, слышали? Дорога убитая. А мы тут — бюджет принимали. «Оборона, космос». А у людей — дороги нет. Как так? Люди — на работу ездят. А ямы — не дают. Что за жизнь — без дорог? Это — не жизнь. Это — мучение. А мы — про космос думаем. Космос подождёт. А мужику — завтра на работу надо. По дороге. По хорошей дороге. А у него — ямы. И он — злой. И правильно. Потому что дорога — она — это — жизнь. Как кровеносный сосуд. Если сосуд — забит — сердце не работает. Так и деревня — без дороги — не живёт. Она — задыхается.
Министр транспорта — худой, нервный, в очках — покраснел. Он начал что-то говорить про бюджет, про сложности, про ремонт — но Иван его перебил:
— Слышь, дорогой. Ты не про бюджет мне рассказывай. Ты мне скажи: вот эта дорога — про которую мужик говорит — ты знаешь, где она? Ты по ней ездил? Ты видел эти ямы? Нет? А он — ездит. Каждый день. И видит. И ямы — считает. А ты — сидишь в кабинете. И ямы — не видишь. А надо — видеть. А то — как же ты будешь дороги чинить, если ты их не видел? Вот съезди — посмотри. А потом — чини. Понял?
Министр кивнул — молча. Он не привык, чтобы ему так говорили. Но Иван — он говорил — как надо. По-простому. По-мужицки.
Прямая линия продолжалась несколько часов. Иван отвечал на звонки — про школы, про больницы, про дороги, про зарплаты, про пенсии. Он не говорил умных слов. Он говорил — по-простому. И люди — они чувствовали — что их слышат. Что Иван Петрович — он — свой. Он — из народа. Он — понимает.
Через неделю — первые решения. Фельдшеров — пятьсот человек по стране — отправят в отдалённые районы. Дороги — в приоритете. Министр транспорта — уже был в командировке — смотрел на ямы — и всё записывал. Иван сидел в своём кабинете, гладил Шарика и говорил:
— Вот видишь, Шарик. Надо просто слушать людей. А не бумажки читать. Бумажки — они — мёртвые. А люди — живые. У них — глаза. У них — боль. У них — радость. Вот их и надо слушать. А бумага — она — врёт. А человек — он — не врёт. Если у него ямы на дороге — он скажет — ямы. Если у него — нет фельдшера — он скажет — нет. А мы — должны слушать. И делать. А не отписываться. Потому что — отписки — они — как ямы. Их — засыпать надо. А мы — засыпаем. И дороги — ровные. И люди — довольные. И жизнь — налаживается. Вот так, Шарик. Просто. По-нашему. По-мухосрански.
ГЛАВА 26. Слух
По Москве разлетелся слух: «Ивана назначают вице-президентом». Никто не знал, откуда он взялся — но он распространялся со скоростью лесного пожара. Министры шептались по углам. Аналитики строили прогнозы. Журналисты писали статьи. Охрана в Кремле — и та переглядывалась с любопытством.
Иван узнал об этом в столовой. Он сидел за своим любимым столиком — в углу, подальше от начальства — и ел кашу. Гречневую. С маслом. С хлебом. Он любил гречневую кашу — она напоминала ему дом, детство, маму. Он ел медленно, с удовольствием, поглядывая на суету вокруг.
А суета была нешуточная. Люди бегали, переговаривались, заглядывали в телефоны. Кто-то — в дорогом костюме — пробежал мимо и бросил на Ивана странный взгляд — смесь уважения и страха. Иван проводил его взглядом и позвал Аллочку — буфетчицу, которая работала в кремлёвской столовой уже лет двадцать:
— Алла. А чего это все бегают? Как будто пожар. Или война. А я тут — кашу ем. И ничего не понимаю. Вы бы мне объяснили — что случилось-то? А то я — человек тёмный. Мне без объяснений — никак.
Аллочка — полная, добрая, с улыбкой до ушей — наклонилась к Ивану и зашептала — таинственно, как будто выдавала государственную тайну:
— Иван Петрович, вы не слышали? Говорят, вас назначают вице-президентом. Вся Москва уже знает. Все обсуждают. Министры — в панике. Аналитики — прогнозы строят. А вы — кашу едите.
Иван перестал жевать. Он посмотрел на Аллочку — с недоумением:
— А это чего такое — вице-президент? Я такого слова не знаю. У нас в Мухосранске — есть председатель колхоза. И есть его заместитель — Петрович. Но мы его зовём просто — Петрович. А вице-президент — это кто? Это как Петрович, только — вице?
Аллочка улыбнулась:
— Ну... это второй человек в стране. После президента. Если президент уедет — вице-президент остаётся за главного.
Иван думает. Он смотрит в свою тарелку — на гречневую кашу, которая уже начала остывать. Потом — на Аллочку. Потом — снова — на кашу. И говорит:
— А кто первый?
Аллочка отвечает:
— Президент.
Иван кивает:
— Ну, и зачем мне это? Я и так дел полно. Вон, в Мухосранске — клуб надо достраивать. Дядя Коля обещал помочь с крышей. А я тут — вице-президент. Буду сидеть — в кабинете — и бумажки подписывать. А клуб — не достроен. И крыша — течёт. И люди — без клуба. Им же — собираться где-то надо. Праздники справлять. Свадьбы. А их — нет. Потому что я — вице-президент. Нет, Алла. Это не для меня. Это — для кого-то другого. Кто — бумажки любит. А я — землю люблю. И огород. И клуб — свой, деревенский.
Он отодвинул тарелку. Встал. Аллочка смотрит на него — с уважением:
— Иван Петрович, вы — единственный, кто не хочет власти. Все — хотят. А вы — нет.
Иван махнул рукой:
— А зачем мне она? Власть — она — как тяжёлый мешок. Несёшь — а он тебя тянет. И не бросишь — потому что — жалко. А я — не жадный. Мне — не надо. Мне бы — домой. В Мухосранск. К огурцам. К Кузе. К Шарику. А власть — пусть другие носят. У них — спины крепче. Или — совесть — гибче. А я — простой человек. Мне — простота — дороже.
Он пошёл — не в свой кабинет, а к Президенту. Вошёл без стука — как всегда, как к соседу. Президент сидел за столом, смотрел документы. Он поднял голову, увидел Ивана — и улыбнулся:
— Иван Петрович. А я вас ждал. Садитесь. Чай будете?
Иван сел. Но — отказался:
— Не до чаю мне, товарищ Президент. У меня — вопрос. Слух дошёл. Говорят — вице-президентом меня хотите назначить. Это правда?
Президент смотрит на Ивана — долгим взглядом. Потом говорит:
— Были мысли, Иван Петрович. Были. Вы — человек честный. Народ вас любит. Вы — дело делаете. Но я вижу — вы не хотите. Я прав?
Иван вздыхает — с облегчением. Так, как будто с его плеч свалилась гора:
— Ну и хорошо. А то я испугался. Думал — придётся здесь остаться — на всю жизнь. А мне бы — доделать дела — и домой. В Мухосранск. Вон, клуб — достроить. Мост — починить. Картошку — выкопать. А вице-президент — это ж — навсегда. Это ж — до конца. Мне — не надо. Я — человек вольный. Я — как птица. Летаю — куда хочу. А если меня — в клетку посадить — я — засохну. Как цветок. Без земли. Без солнца. Без огорода.
Президент улыбается:
— Вот за это я вас и ценю, Иван Петрович. Вы — единственный, кто не хочет власти. А остальные — они — как мухи на мёд. Летят. А вы — отворачиваетесь.
Иван кивает:
— А зачем мне власть? У меня вон Кузя — если меня не покормить — она знаешь как кудахчет? На весь двор. Вот это — власть. Настоящая. Куриная. А человеческая — она — сложнее. И грязнее. А я — чистый хочу быть. Как огурец — с грядки. Помил. И — в рот. А если я — в политику окунусь — я — как огурец в рассоле — стану солёный. А я — свежий хочу. Вот и всё.
Президент смеётся. Иван встаёт:
— Ну, я пойду. А то у меня там — каша остыла. А кашу — надо есть горячей. А то она невкусная. Как и жизнь, товарищ Президент. Надо — пока горячая. А остынет — уже не то. Вот я и ем — горячую кашу. И жизнь — горячую. И работу — горячую. А вице-президент — это — остывшая каша. Не для меня. Вы — уж как-нибудь — без меня. А я — к себе. В Мухосранск. Там — моя власть. Над грядками. Над огурцами. Над Кузей. Над Шариком. Вот это — мой кабинет. И моя — страна.
ГЛАВА 27. Кризис
Утром Ивана разбудили в пятом часу. Он спал крепко, как человек, который весь день работал — на земле, на совещаниях, на дорогах. Ему снился Мухосранск — огород, огурцы, Кузя кудахчет, Шарик лает на чужого кота. Хороший сон. Тёплый. Домашний.
И тут — дверь распахнулась. В комнату ворвалась Аллочка — растрёпанная, бледная, с выпученными глазами:
— Иван Петрович! Вставайте! Срочно! В Кремле! Все уже там! Президент велел вас разбудить!
Иван приподнялся на локте, посмотрел на Аллочку мутным со сна взглядом:
— Чего? Война? Или пожар? Или — картошку воровать пришли? А то я в пятом часу — не работаю. Я в пятом часу — сплю. Мне сон нужен. Я — человек рабочий. Мне силы нужны. А если меня — в пятом часу — будить — так я потом весь день — как варёный. И ничего делать не смогу.
Аллочка затрясла головой:
— Да не война! Хуже! Международный скандал! Ультиматум! Все в панике! Президент ждёт!
Иван вздохнул. Натянул телогрейку, сунул ноги в валенки — забыв, что он в Москве, а не в Мухосранске — и пошёл за Аллочкой. По дороге он зевал, чесал затылок и ворчал:
— Ультиматум. Чудное слово. Как из сказки. А у нас в Мухосранске — никаких ультиматумов не было. У нас был — Петрович, который говорил: «Если вы не перестанете на моё поле заезжать — я вам колёса проколю». Вот это — ультиматум. По-нашему. А тут — какие-то заморские слова. Наверное, и дело — заморское.
Он вошёл в зал. Там — президент, министры, военные. Все — мрачные. На большом экране — новости: какой-то иностранный политик — в дорогом костюме, с жёстким лицом — что-то говорит на английском. Иван посмотрел на экран — и спросил:
— А чего он говорит? Что-то я не понимаю. Я по-нашему — понимаю. А по-ихнему — не обучен. У нас в Мухосранске — все по-нашему говорят. А если кто по-иностранному — так это — турист. Заблудился. Его — накормить надо — и он домой уйдёт. А этот — вон — в костюме — он что, тоже турист? Чего он нам тут — вещает?
Переводчик — молодой человек в очках — подошёл к Ивану и тихо сказал:
— Иван Петрович, он говорит: «Мы даём вам 48 часов на принятие решения».
Иван почесал затылок:
— И чё? Мы что, должны бояться? Вот я — не боюсь. У меня — вон — Шарик во дворе. Кузя — в курятнике. Огурцы — на грядке. Чего мне бояться? А чего вы — боитесь? Вы — вон — министры. У вас — власть. А вы — боитесь. Как зайцы. Которые — волка увидели. А волк — он — далеко. Он — по телевизору. А вы — тут. В Кремле. В безопасности. Чего вы дрожите?
Министр иностранных дел — седой, важный, в безупречном костюме — подошёл к Ивану:
— Иван Петрович, вы не понимаете. Это серьёзная угроза. Они могут ввести санкции. Могут заморозить активы. Могут разорвать отношения. Мы останемся одни. Без союзников. Без торговли. Без технологий. Это — катастрофа.
Иван посмотрел на министра — спокойно, без злости:
— Слушай, дорогой. А ты мне скажи просто: они хотят, чтобы мы их условия приняли?
Министр кивнул:
— Да.
Иван продолжил:
— А если не примем — что будет? Вы говорите — санкции. Изоляция. Разрыв отношений. Ну, и что? Мы что — умрём? Нет. Мы — жить будем. А вы знаете, что у нас — есть? У нас — земли полно. Нефть, газ, лес. Хлеб растёт. Молоко есть. Мясо есть. Огурцы — вон — на грядке. Мы что, не прокормим сами себя? У нас в Мухосранске — всё своё. И картошка — своя. И капуста — своя. И яйца — свои. Кузя несёт. А тут — полстраны. Неужели мы хуже Мухосранска? Неужели мы не справимся? Неужели мы — такие слабые — что без ихних — помрём? Нет, дорогие мои. Мы — сильные. Мы — сами. Мы — всегда — сами были. И — будем. А они — они — без нас — не смогут. Им без нас — хуже. Чем нам — без них. У них — нет нашей земли. Нет нашей нефти. Нет нашего газа. Нет наших лесов. Они на чужих землях — живут. А мы — на своей. Мы — хозяева. А они — гости. А гости — не должны хозяевам условия ставить. Это — невежливо. И нехорошо. А мы — не принимаем ультиматумы. Никогда. Ни от кого. Мы — свободные люди. Мы — живём своей жизнью. По-своему. По-нашему. По-мухосрански.
В зале — тишина. Министры переглядываются. Президент смотрит на Ивана — долгим взглядом. Потом переводит взгляд на министров:
— А ведь он прав.
Иван кивает:
— Конечно, прав. Я — деревенский. Я — простой. Но я — правду говорю. А правда — она — как огурец: её не спрячешь. Она — всегда — на виду. Вот и я — говорю — как есть. Мы — не примем их условия. Мы — будем жить — по-своему. А они — пусть думают. И решают. А мы — не будем ждать их решения. Мы — сами решим. Мы — будем жить. И работать. И — строить. А они — пусть — со своими ультиматумами — останутся. С пустыми руками. Потому что — мы — им ничего не дадим. А своё — сохраним. И приумножим. Вот так, дорогие мои.
Через два часа — официальный ответ. Короткий. Чёткий:
«Мы не принимаем ультиматумы. Живём своей жизнью».
Иван вышел из зала. Он шёл по коридору — уставший, но довольный. Рядом — Аллочка — несла ему чашку горячего чая. Иван взял её, отхлебнул:
— Вот так, Аллочка. А вы говорите — кризис. Какой кризис? Кризис — это когда картошка уродилась плохая. А тут — картошка — хорошая. И люди — хорошие. И страна — хорошая. Просто — надо верить. А мы — верим. И не боимся. А кто боится — тот — не наш. Кто боится — тот — за моря смотрит. А мы — на землю смотрим. На свою. На родную. И она нас — прокормит. Всегда. Как мать. Вот и весь сказ.
ГЛАВА 28. Переговоры
Ультиматум не сработал. Запад был в замешательстве — такого они не ожидали. Они думали, что Россия испугается, дрогнет, пойдёт на уступки. А вместо этого — получили короткий ответ: «Мы не принимаем ультиматумы. Живём своей жизнью». И всё. Ни паники. Ни суеты. Ни страха.
Через неделю — предложение о переговорах. Западные партнёры — они были прагматиками — поняли: давление не работает. Надо разговаривать. Иван ехал в составе делегации. Он сидел в самолёте, смотрел в иллюминатор и ворчал:
— Опять эти переговоры. Как будто без них нельзя. У нас в Мухосранске — если спор — собираются на сходе и решают. А тут — лететь куда-то. За тридевять земель. В чужие страны. А я — человек домашний. Мне бы — на печи лежать. Да огурцы солить. А я — вон — по миру летаю. Как птица. Только птица — по делу летает — в тёплые края. А я — по глупости — в холодные. Зачем я им сдался? Я же — простой мужик. Я в политике — ничего не понимаю. Я — про огурцы. И про картошку. А они — про санкции. Что я им скажу? Что у нас в Мухосранске — тётя Зина — лучшая в мире соседка? Вот это — дипломатия. А они — дипломаты. Которые бумажки пишут. А я — по-простому. По-мужски.
Переговоры проходили на нейтральной территории. Огромный зал — с высокими потолками, с длинным столом, с флагами, с переводчиками, с дипломатами. Иван сидел в телогрейке — рядом с президентом. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Но — не подавал виду. Он сидел — спокойно, как на завалинке у своего дома. Он даже достал из кармана огурец — но передумал есть — и спрятал обратно. Потом — достал семечки и начал щёлкать. Тихонько. Чтобы не мешать.
Западные лидеры говорили официально, жестикулировали, размахивали бумагами. Они говорили долго, умно, складно. Иван слушал — и ничего не понимал. Он слышал только треск своих семечек. И шелест бумаг. И голоса — чужие — непривычные. Он смотрел на них — на этих важных людей — и думал:
— Ишь, размахивают. Как будто ветряные мельницы. А мельницы — они зерно мелют. А эти — чего мелют? Бумагу? А из бумаги — хлеб не испечёшь. Из бумаги — кашу не сваришь. Из бумаги — только кашу из-за стола не выкинешь. А если они — всю бумагу изведут — а мы — без хлеба останемся? Нет. У нас — своё зерно. Своя мука. Свои мельницы. Мы — сами. А они — пусть — бумагой питаются. Если она — такая вкусная.
Он слушал — долго, терпеливо. Потом — когда один из западных лидеров стал особенно громко размахивать документами — Иван не выдержал. Он поднял руку — как в школе:
— А можно я скажу?
Все повернулись к нему. Западные лидеры — с удивлением. Президент — с лёгкой улыбкой. Переводчики — насторожились. Иван встал. Он поправил телогрейку, откашлялся и начал:
— Я человек простой. Я в политике не понимаю. Я — огородник. Я — мужик деревенский. Но я вам скажу, как у нас в Мухосранске.
Он сделал паузу. Посмотрел на западных лидеров — спокойно, без злости:
— Вот у нас тётя Зина — она соседка. Иногда ругаемся. То она через забор заглядывает. То я — на её территорию зайду. Но мы — ссоримся, а потом помиримся — и чай пьём. Вместе. Потому что понимаем: вместе лучше, чем врозь. Соседи — они — как пальцы на руке. Каждый вроде отдельно — а рука — одна. И без пальца — трудно. А без соседа — вообще не жизнь. Так и вы — без нас — не можете. И мы — без вас — можем. Но с вами — лучше. Когда — мир. Когда — торговля. Когда — дети сыты. Когда — дороги — хорошие. А когда — санкции, ультиматумы — это — как если бы сосед взял и забор высокий поставил — и не разговаривал бы. А зачем? Мы же — люди. Мы должны — разговаривать. И — помогать друг другу. А не — гадить.
Переводчики переводили. Западные лидеры слушали. Некоторые — с любопытством. Некоторые — с недоумением. Один — пожилой, с седыми волосами — улыбнулся. Иван — не замечал. Он продолжал:
— Вы вот тут бумажками машете. А за бумажками — люди. Наши люди. Ваши люди. Им нужен мир. Им нужна торговля. Чтобы дети были сыты. Чтобы дороги — были. Чтобы счастье — было. А вы — санкции, ультиматумы. Зачем? Кому это надо? Вы же — не враги нам. И мы — не враги вам. Мы — соседи. Как тётя Зина. А с соседями — надо — мириться. А не — воевать. Потому что — война — она — как град. Она — и ваш урожай побьёт. И наш. А нам — урожай нужен. И вам — нужен. А без урожая — что? Голод. А голод — он не спрашивает — кто прав, кто виноват. Он — идёт. И всех — косит. И — без разбору. А нам — косить некого. У нас — работы много. А работа — она — мир любит. А война — она — разрушает. А мы — не разрушители. Мы — строители. Мы — дома строим. Дороги — строим. Школы. Больницы. А вы — санкции. Зачем?
Он посмотрел на западного лидера, который только что размахивал бумагами. Тот — немного смутился. Иван продолжил:
— И у нас есть принципы. Мы тоже не хотим, чтобы нами командовали. А вы хотите. Вот и не можете договориться. А надо проще. Как у нас в деревне: ты мне помог — я тебе помог. Ты меня уважаешь — я тебя уважаю. А если кто-то наезжает — ему сдачи дают. Но мы — не наезжаем. Мы — предлагаем мир. Простой, деревенский мир. Вместе — лучше. Чем врозь. Вместе — мы — сила. А врозь — мы — слабость. И вы — слабость. И мы — слабость. А зачем нам слабость? Мы — сильные. Вместе. По отдельности — мы — как один палец. А все вместе — кулак. А кулаком — можно и забор починить. И дом построить. А одним пальцем — даже гвоздь не забьёшь. Вот я и говорю: давайте — вместе. Как соседи. Как люди.
В зале — тишина. Западные лидеры переглядываются. Потом один из них — не тот, что размахивал бумагами, а другой — немолодой, с добрыми глазами — встаёт и говорит:
— А ведь он говорит дело. Мы слишком усложнили. Мы забыли, что за политикой — люди.
Иван кивает:
— Вот именно. Люди. А вы — про санкции. Забудьте про санкции. Вспомните про людей. Про детей. Про хлеб. Про дороги. А санкции — они — как сорняки. Их — выпалывать надо. А не — выращивать. А мы — вместе — можем вырастить хороший урожай. А не санкции.
Переговоры заканчиваются неожиданным соглашением. Иван — он не понимал всех деталей, но он сказал главное. А главное — он сказал — как умел. Просто. По-мужски. По-нашему.
На следующий день западные газеты писали: «Российский советник в телогрейке очаровал всех своей простотой». Иван не читал газет. Он сидел в своём кабинете, гладил Шарика и говорил:
— Вот видишь, Шарик. Я ничего не делал. Просто правду сказал. А правда — она — всегда пробивает. Даже через стены. Даже через санкции. Даже через ультиматумы. Потому что правда — она — как солнце. Её — не скроешь. Она — светит. И всем — тепло. И всем — хорошо. А ложь — она — как туча. Заслонит солнце — и холодно. А мы — за солнце. За правду. За добро. Вот и всё. А ты — Шарик — ты со мной согласен?
Шарик — верный пёс — лизнул Ивана в лицо. Он всегда был согласен. Потому что его хозяин — он говорил правду. А правду — слушать — полезно. Даже собакам.
ГЛАВА 29. Тётя Зина приезжает
Слухи о Иване дошли до Мухосранска. Сначала — шёпотом, потом — громче. Сначала — соседи, потом — вся деревня. Тётя Зина — соседка, с которой Иван всю жизнь то ругался, то мирился — слышала эти разговоры и всё больше хмурилась. Наконец она решилась:
— Надо ехать. Проверить, не зазнался ли наш Ваня. А то, поди, в Москве-то — совсем про деревню забыл. Про огурцы. Про огород. Про Кузю. Про нас. Соберу-ка я вещи — и поеду. Посмотрю, как он там. В Кремле-то. В своих хоромах.
Она собрала узелок — с домашними пирожками, с соленьями, с вареньем — и поехала в Москву. На поезде. Ехала долго — двое суток. Смотрела в окно на мелькающие поля, леса, деревни. И думала:
— И чего они там все в Москву едут? У нас вон — красота! Воздух чистый. Речка — рядом. Лес — рядом. А они — в город прут. В душный. В пыльный. Дураки. Или — умные? Не пойму. Но наш Ваня — он дурак. Он — деревенский. Он — не для Москвы. Он — для земли. Для огорода. Для Кузи. А его — вон — в Кремль позвали. Как собаку на цепь посадили. А собаке — на воле лучше. На цепи — она — сохнет. И вянет. Как цветок без воды. А Ваня — он — как цветок. Ему земля нужна. А не мраморные полы.
Она вышла на вокзале — с узелком, в платке, в пальто — и огляделась. Шум, суета, люди бегают, машины гудят. Тётя Зина покачала головой:
— Ну и дыра. Хотя... у нас и то лучше. По крайней мере, соседей знаешь. А тут — никого не знаешь. И никто тебя не знает. Чужие все. Бегут — как тараканы. А куда бегут? Не пойму. У нас в Мухосранске — все ходят спокойно. А тут — бегут. Как будто их кто-то гонит. Или они — за кем-то гонятся. А зачем? Непонятно.
Иван встречал её у поезда — в телогрейке, в валенках, хотя на улице была осень. Он увидел тётю Зину — и лицо его расплылось в улыбке:
— Тёть Зин! Наконец-то! А я уж думал — не доедете! Вон какие у вас пироги! Чую запах!
Тётя Зина строго посмотрела на него:
— Здравствуй, Ваня. Показывай, как тут у тебя. А то я слышала — ты тут в Кремле — в хоромах живёшь. Небось, про деревню забыл? Про Кузю? Про Шарика? Про нас?
Иван замахал руками:
— Что вы, тёть Зин! Как можно! Я — помню. Я — всё помню. И Кузю — помню. И Шарика — помню. И вас — помню. И огород — помню. И огурцы — помню. Просто — дела. Дела — они — не отпускают. Вот доделаю — и вернусь. Обязательно вернусь.
Тётя Зина недоверчиво хмыкнула:
— Посмотрим. А пока — веди в свои хоромы. Посмотрю я на твою жизнь. Как ты тут — в Москве — устроился. В Кремле-то. С министрами. С президентом.
Иван повёл её в Кремль. Тётя Зина шла по коридорам — и качала головой. Она смотрела на позолоченные стены, на люстры, на ковры — и морщилась:
— Ишь ты. Позолота-то! А у нас в клубе — краска облупилась. Ты когда вернёшься — займись. Обещал же. А то — стыдно. Люди приходят — а там стены голые. И крыша течёт. А ты тут — по коврам ходишь.
Иван кивал:
— Займусь, тёть Зин. Вот дела доделаю — и займусь. Обещаю.
Они вошли в его кабинет. Тётя Зина огляделась — стол, бумаги, телефон, кресло. Она подошла к креслу — и села в него — важно, как царица:
— Ну, рассказывай. Чего ты тут — делаешь? Как живёшь? Кормят ли тебя?
Иван вздохнул:
— Кормят, тёть Зин. Каша — есть. Суп — есть. Всё — есть. А вот — души — нет. Скучаю я. Без огорода — скучаю. Без Кузи. Без Шарика. Без вас. Тут — всё чужое. А я — свой. Я — деревенский. Мне — на земле — хорошо. А тут — на мраморе — я — как рыба на песке. Тяжело. А надо. Дела — важные. Про страну.
Тётя Зина смотрела на него — и вздыхала:
— А чего не едешь домой-то? Дела важнее? А Кузя — она — без тебя — скучает. И Шарик — воет. Всю ночь — воет. На луну. И на тебя. А ты тут — в Кремле. Сидишь. Бумажки перекладываешь. А бумажки — они — не огород. Их — не вскопаешь. Не польёшь. С них — урожай не соберёшь. Дурак ты, Ваня. Что ты тут делаешь?
Иван подошёл к окну. Посмотрел на Москву:
— Дела подходят к концу, тёть Зин. Ещё немного — и вернусь. Вот доведу до ума — и вернусь. В Мухосранск. На огород. К вам. Обещаю. А пока — надо. Понимаете? Надо. Я — не для себя. Я — для людей. Для страны. Вот какие дела. А потом — домой.
Тётя Зина критически оглядела его телогрейку:
— Хоть бы костюм купил. Стыдно же. Ты же — советник президента. А ходишь — как колхозник. В телогрейке. Люди — смеются. А ты — не понимаешь.
Иван улыбнулся:
— А пусть смеются. Мне в телогрейке удобно. А в костюме — как в клетке. Я ж — не на бал хожу. Я — работаю. А работа — она — на земле. Вот вы придёте в костюме — картошку копать — испачкаетесь. А я — в телогрейке — и ничего. Мне — свобода нужна. А телогрейка — она — свободу даёт.
Тётя Зина вздохнула:
— Дурак ты, Ваня. Но дурак — счастливый. Уважаю. Хоть — не зазнался. Таким же дураком и остался. Вот за это — уважаю.
Она осталась на три дня. Иван водил её по Москве — показывал Красную площадь, Кремль, храмы. Тётя Зина ходила — и всё критиковала:
— И чего тут красивого? Пыльно. Люди бегают. Машины. Гудки. А у нас вон — воздух чистый. Речка. Лес. Тишина. А тут — шум. И гам. И непонятно — чего все бегают. Как будто — от себя — убегают. А от себя — не убежишь. Себя — всегда с собой носишь. Вот и вы тут — все бегаете — а от себя — не убежите. А мы — в Мухосранске — мы — не бегаем. Мы — живём. Спокойно. Как люди.
Перед отъездом — на вокзале — тётя Зина обняла Ивана:
— Ты это... домой приезжай. Кузя без тебя скучает. И Шарик. И я — без тебя — скучаю. Сосед ты — хоть и беспокойный. А без тебя — скучно. Все — тихо. А ты — вон — с тётей Зиной ругаешься. А ругаешься ты — по-нашему, по-соседски. А нам — ругани — не хватает. Потому что ссора — она — жизнь. А тишина — она — как в могиле. А нам — жизнь нужна. Со ссорами. С миром. Со всем. Приезжай, Ваня. Обязательно приезжай.
Иван кивнул. Он стоял на перроне и махал ей вслед:
— Приеду, тёть Зин. Обязательно. Вот дела доделаю — и приеду. А пока — ты там — Кузю покорми. И Шарику — косточку дай. И за огородом — присмотри. А я — приеду. И всё будет — как раньше. И ссоры — будут. И мир — будет. И огурцы — будут. И жизнь — будет. Настоящая. Домашняя. Мухосранская.
ГЛАВА 30. Орден
В Кремле — торжественная церемония. Большой зал, люстры, знамёна, камеры, журналисты. Министры в парадных костюмах. Почётный караул. Всё — чинно, торжественно, официально. В центре зала — трибуна. На трибуне — президент. Перед ним — Иван. В телогрейке.
Иван стоял и мял в руках шапку-ушанку. Ему было неловко. Он не любил торжеств, наград, похвал. Он любил — работу. А тут — стоят, смотрят, камеры щёлкают. Как на выставке. А он — как экспонат. Неудобно.
Президент взял с подушки орден — блестящий, золотой, с рубинами — и подошёл к Ивану:
— Иван Петрович. За ваши заслуги перед Отечеством — за мудрость, за простоту, за преданность народу — награждаю вас орденом «За заслуги перед Отечеством».
Иван смотрел на орден — как на диковинного зверя. Потом — на президента:
— А чего он такой блестящий? Мне бы его, что ли, в шкаф положить — чтоб не потерять? А то я — человек рассеянный. Засуну куда-нибудь — и забуду. А он — вон — дорогой. Пропадёт — жалко.
Президент улыбнулся:
— Носите, Иван Петрович. Заслужили.
Он приколол орден к телогрейке — прямо к груди, где-то между карманом и лацканом. Орден сверкнул — на фоне серой телогрейки — ярко, празднично. Иван посмотрел вниз — на награду — и вздохнул:
— А чего я заслужил? Я просто жил, как жил. Огурцы солил. Дорогу чинил. С тётей Зиной ругался. В шахматы с дядей Колей играл. А тут вон — орден. Неудобно как-то. Чужой он мне. Я — не герой. Я — обычный человек. Как все. Вот и всё.
Президент положил руку ему на плечо:
— Иван Петрович. Вы спасли страну от кризиса. Предотвратили войну. Помогли людям. Это многое значит. Больше, чем вы думаете. Вы — не просто обычный человек. Вы — человек, который показал всем нам: можно быть простым и мудрым. Можно быть из народа — и для народа. Это — редкий дар. И — заслуга. Настоящая. Вы — заслужили.
Иван посмотрел на орден — потом на президента — и улыбнулся:
— Ну, если вам так спокойнее... Пусть будет. Только я всё равно не пойму: за что? Я — не воевал. Не в Театре играл. Просто — жил. Помогал. Как умел. А вы — вон — орден. Но — спасибо. Буду носить. В телогрейке — не потеряется. А если и потеряется — так и не жалко. Не в ордене счастье. А в людях. Вот они — главная награда. Люди.
Камеры щёлкали. Иван стоял — в телогрейке, с орденом — и улыбался. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя — Иваном. Из Мухосранска. Который просто жил, как жил.
После церемонии Иван позвонил в Мухосранск. Ответила тётя Зина. Иван — радостно:
— Тёть Зин! А мне тут орден дали! За заслуги перед Отечеством! Смотрите в телевизор — я там! В телогрейке! С орденом!
Тётя Зина — сухо:
— Вижу, Ваня. Вижу. Ишь ты. Орден получил. А всё равно — дурак.
Иван не обиделся:
— Ну и пусть. Дурак — так дурак. Зато — с орденом. А вы — тёть Зин — Кузю покормили?
— Покормила, Ваня. Покормила. И Шарика — покормила. И огород — полила. Всё сделала. А ты — там — не зазнавайся. А то мы тебя — быстро на место поставим. Как в старые добрые времена.
Иван засмеялся:
— А я и не зазнаюсь, тёть Зин. Я — такой же. Как был. Просто — с орденом. А орден — он — не главное. Главное — вы. Мухосранск. Огурцы. Кузя. Вот это — настоящие ценности.
В Мухосранске — у телевизора — дядя Коля сидел и смотрел церемонию. Он покачал головой:
— Ишь ты. Орден получил. Наш Ваня. А ведь — из простых. Из огородников. А — вон — до ордена дослужился. Хороший он мужик. Дурак, конечно. Но — хороший.
Тётя Зина возразила:
— Дурак — он дурак и есть. Телогрейку — не снимает. В Москве — в Кремле — а он — в телогрейке. Стыдно.
Дядя Коля улыбнулся:
— А я тебе скажу, Зина: дурак, да не тот. Таких дураков — побольше бы. Которые — в телогрейке. Которые — о народе думают. Которые — огурец — с грядки — съесть могут. А не только — вилкой — по тарелке. Таких — дураков — нам — побольше бы. Тогда бы — и жизнь — лучше была. И порядок — был. И люди — добрее. А ты — говоришь — дурак. Не дурак он. Он — мудрец. Только — в телогрейке. И с орденом.
ГЛАВА 31. Возвращение
Утро. Иван собирает вещи в своём кремлёвском кабинете. В телогрейку — запасные носки. В мешок — подарок от президента — расписные часы. На столе — недоеденный огурец. Иван смотрит на него, думает секунду и кладёт в карман — не пропадать же добру.
В кабинет один за другим заходят министры, чиновники, советники. Все — с серьёзными лицами, с цветами, с конвертами. Иван смотрит на них и качает головой:
— Ну чего вы все пришли? Как на похороны. А я — не умираю. Я — домой еду. В Мухосранск. К огурцам. Это же — радость, а не горе. А вы — унылые. Как будто я вас бросаю. А я — не бросаю. Я — своё дело сделал. Дальше — вы сами. Теперь ваша очередь — работать. А я — своё отработал.
Министр иностранных дел — тот самый, что седой и важный — подходит к Ивану и говорит:
— Иван Петрович, вы уверены? Может, останетесь? Вы нам нужны. Стране нужны. Люди вас любят. Вы — как глоток свежего воздуха. Без вас — мы снова утонем в бумагах, в протоколах, в согласованиях.
Иван складывает телогрейку — аккуратно, как военную форму:
— Слушай, дорогой. Я своё дело сделал. Дальше вы справитесь. Вы же — умные. У вас — образование. У вас — дипломы. А я — деревенский. Я — на своём месте нужен. А моё место — не здесь. Моё место — в Мухосранске. У меня там огород, Кузя, Шарик. У меня там жизнь. А здесь — работа. Я поработал — и хватит. Мне — отдыхать надо. А отдых — он — на земле. Среди берёз. В тишине. А тут — шум. Гам. Суета. Я — устал от суеты. Мне — покой нужен. А покой — он — дома. Вот и всё.
Он завязывает мешок, ставит его у двери. Поворачивается к толпе чиновников:
— Вот что я вам скажу на прощание. Вы — народ умный. Но вы — забываете иногда, для кого работаете. А работаете вы — для людей. Для таких, как я. Для таких, как тётя Зина. Для таких, как дядя Коля. Для простых людей. Помните об этом. И будет вам — счастье. А если забудете — приезжайте ко мне в Мухосранск. Я вас быстро напомню. Огурцом угощу. Банькой. И — разговором. По душам. Вот и всё.
В дверях появляется президент. В руках у него — коробка. Он подходит к Ивану и протягивает её:
— Иван Петрович. Это вам — памятный подарок. Расписные часы. Сделаны нашими мастерами. Будете вспоминать нас — и время, проведённое здесь.
Иван берёт коробку, открывает. Смотрит на часы — красивые, с хохломской росписью, с золотыми петухами и ягодами:
— Красиво. Только у меня уже часы есть — на стене в деревне. Висят, ходят. Простые, с кукушкой. Но — надёжные. И время — показывают. И — не врут. А эти — поставлю на полку. Будет что гостям показать. А время — я и по солнцу могу определить. Встал — посмотрел на солнце — и знаешь, сколько времени. И без часов.
Он кладёт подарок в мешок. Потом смотрит на президента:
— Спасибо вам. За всё. За доверие. За орден. За часы. Только я — не за этим ехал. Я — помочь ехал. А помог — чем мог. Если что — звоните. Приеду. Опять помогу. Я — мужик свободный. Могу и подъехать. И делом помочь. И советом. А совет — у меня простой: слушайте людей. И любите землю. И всё у вас будет хорошо.
Президент улыбается:
— Спасибо вам, Иван Петрович. Вы — настоящий. Таких мало.
Иван машет рукой:
— Ладно. Пойду я. А то поезд уйдёт. А мне ещё — до вокзала доехать. А поезд — он ждать не будет. Он — как время: идёт и идёт. Остановишь — и жизнь остановится. А мы — не останавливаемся. Мы — едем. Домой.
Он берёт мешок, выходит из кабинета. Министры провожают его взглядами. Кто-то — с грустью. Кто-то — с облегчением. Кто-то — с завистью. Иван не оборачивается. Он идёт — к своей свободе. К своей земле.
На вокзале — суета. Поезда, люди, чемоданы. Иван садится в купе, ставит мешок на полку. Рядом — Шарик, который радостно виляет хвостом. В клетке — Кузя — важно оглядывается, кудахчет. Она тоже — домой хочет.
Поезд трогается. Иван сидит у окна, смотрит, как Москва уплывает назад. Мимо проносятся дома, заводы, дороги. Потом — всё меньше домов, всё больше полей. Леса. Деревни.
Иван улыбается:
— Шарик, гляди. Берёзы. Родные.
Шарик радостно дышит в окно. Его хвост ходит ходуном. Он чувствует — что-то родное. Что-то знакомое. Что-то — домашнее.
Кузя в клетке беспокойно кудахчет. Тоже рвётся. Тоже чувствует.
Иван гладит её через прутья:
— Потерпи, Кузя. Ещё немного. Скоро — приедем. Домой. В Мухосранск. К тёте Зине. К дяде Коле. К огороду. К огурцам. К нашей земле. К нашей — жизни. К нашей — простой, настоящей, деревенской жизни. Потому что — где родился — там и пригодился. А я — родился в Мухосранске. И — пригодился. И — пригожусь. Ещё как пригожусь. Вы только — держитесь. А я — уже еду.
ГЛАВА 32. Дома
Поезд замедлил ход. За окном мелькнула знакомая табличка: «Мухосранск». Иван вскочил с полки, схватил мешок, подхватил клетку с Кузей. Шарик уже стоял у двери — хвост ходуном, глаза горят. Он знал: приехали. Дом.
Иван вышел на маленькую станцию. Перрон — деревянный, старый, с облупившейся краской. Воздух — чистый, пряный, пахнет сеном и яблоками. Иван вдохнул полной грудью и замер. На перроне — вся деревня. Дядя Коля, Петрович, тётя Зина — в нарядном платке, бабы, мужики, ребятишки. Все смотрят на него.
Тётя Зина первая бросилась к нему. Она обняла его так крепко, что Иван поперхнулся:
— Вернулся! Живой! А я уж боялась — забудешь ты нас! Останешься там! В Москве! В хоромах своих!
Иван обнял её в ответ:
— Ну что ты, тёть Зин. Я же не на войну ездил. Я на работу ездил. А работу — закончил. И вернулся. Куда ж я денусь? Я — здешний. Я — мухосранский. Мне тут — жить. И умирать. И огурцы — солить.
Мужики не стали ждать, пока он сам дойдёт. Подхватили его под руки, подняли вверх — и понесли. Иван смеялся:
— Да опустите вы меня! Я и сам дойду! Я — не мешок с картошкой! Ноги у меня, что ли, нет?!
Но его не слушали. Несли — с почётом, как героя. Ребятишки бежали следом, кричали:
— Иван Петрович! Иван Петрович! А вы правда с президентом разговаривали?!
Иван кричал им с высоты:
— Правда, правда! И с президентом разговаривал! И с министрами! И с другими важными людьми! Вот приду домой — расскажу вам всё-всё-всё!
Вечером — гулянка в клубе. Столы сдвинули, накрыли скатертями. Иван сидел во главе стола — с орденом на телогрейке, — угощал всех пряниками, которые привёз из Москвы. Рассказывал:
— А в Кремле, знаете, какая столовая? Большая. Красивая. Всё — как во дворце. А кормят — кашей гречневой. Я каждый день ел. Как дома. Привычка, понимаешь. А ещё — суп есть. Щи. Компот. Ну, как в санатории. Только жирно очень. Всё масляное. А я — привык. По-простому. Огурец с солью — вот мой любимый деликатес.
Мужики ахали, смеялись. Дядя Коля — старый друг, с которым Иван ещё в школе за одной партой сидел, — подсел ближе и спросил:
— Вань, а правда, что ты с президентом за ручку здоровался?
Иван кивнул:
— Правда. За ручку. И с другими — тоже. Со всеми за ручку.
— А орден-то покажи!
Иван полез в карман. Достал орден — золотой, блестящий, с рубинами. Протянул дяде Коле:
— На, посмотри. Только не урони. Дорогой. Говорят.
Дядя Коля взял орден — как святыню — и стал рассматривать. Повертел в руках, вздохнул:
— Ишь ты. Красивый. А тебе — за что дали?
Иван пожал плечами:
— За заслуги перед Отечеством. Только я, если честно, не пойму: за какие такие заслуги? Я ж просто — жил. Как все. Ну, дорогу помогал чинить. Ну, мост. Ну, клуб. А они — орден. Странно как-то. Я ж — не герой.
Орден пустили по кругу. Мужики рассматривали, передавали друг другу, вздыхали. Тётя Зина строго следила:
— Осторожно там! Уронишь — заберёшь! Это ж — государственная награда! Не хухры-мухры!
Петрович — председатель колхоза — дождался своей очереди, посмотрел на орден, вернул Ивану. Потом задал вопрос, который висел в воздухе:
— Иван, а теперь-то ты что будешь делать? С деньгами своими, с славой? Вон тебя — вся страна знает. Министры — друзья. Президент — за ручку здоровается. А ты — в Мухосранск вернулся. Неужели не тянет — обратно? В столицу? К власти?
Иван задумался. Он сидел, смотрел на стол — на пряники, на соленья. Потом поднял взгляд:
— А ничего. Жить буду. Огурцы сажать. Картошку копать. Дорогу доделать. Клуб вон — крышу перекрыть надо. В Москве я наработался. Там — шум, суета, бумаги. А я — не для того. Я — для земли. Для труда. Теперь — работать буду на земле. А слава — она — как дым. Подул ветер — и развеялась. А огород — он — вечный. Вскопай — и будет урожай. Посади — и вырастет. Вот это — не слава. Это — жизнь.
Гулянка продолжалась до поздней ночи. Плясали, пели, вспоминали. Иван рассказывал — про Москву, про Кремль, про переговоры, про тётю Зину, которая его там навещала. Все слушали — разинув рты. Потом расходились по домам — усталые, но довольные.
Иван вышел на крыльцо своего дома. Сел на ступеньку. Рядом — Шарик — улёгся, положил голову ему на колени. Кузя — на заборе — кудахтала о чём-то своём, курином. Над Мухосранском — звёзды. Родные, знакомые, тёплые.
Иван смотрел на небо и улыбался:
— Хорошо дома. В Москве красиво, спокойно... А тут — своё. Родное. Небо — ниже. Звёзды — ближе. Воздух — чище. И душа — спокойнее. Вот оно — счастье. Простое. Домашнее. Мухосранское.
Он сидел, смотрел на звёзды. Шарик сопел рядом. Кузя кудахтала. Тишина — такая — что слышно, как трава растёт.
Вдруг в кармане зазвонил телефон. Иван вздрогнул. Достал мобильник. Посмотрел на экран: номер скрыт. Вздохнул. Ответил:
— Алло.
Голос из трубки — вежливый, официальный:
— Иван Петрович? Здравствуйте. Это из администрации президента. У нас тут возникла одна проблема... Не могли бы вы снова...
Иван замолчал. Он посмотрел на Шарика. Шарик смотрел на него — с укоризной. Кузя на заборе — грозно кудахтнула. Иван вздохнул:
— Опять. Ну что ж вы без меня не можете-то? Я же только домой приехал. Даже — не отдохнул. А вы — уже — «проблема». Ладно. Говорите, что случилось.
И прижал телефон к уху плечом, а сам погладил Шарика по голове. Шарик вздохнул — как человек. Кузя — на заборе — покачала головой.
Иван слушал, слушал. Потом сказал:
— Хорошо. Понял. Завтра разберусь. Сейчас — поздно. Мне — спать надо. А завтра — я вас — разбужу. Или — вы меня. Словом, разберёмся. Всё будет хорошо. Вы только — не паникуйте. А я — помогу. Как всегда. Потому что — без меня — вы — никак. А я — без вас — тоже. Так и живём. Друг без друга. Никак. Спокойной ночи.
Он отключился. Положил телефон в карман. Посмотрел на Шарика.
— Вот такая жизнь, Шарик. Дома — хорошо. Но и про других — забывать нельзя. А завтра — встану — и начну. Сначала — огород. Потом — клуб. А потом — и до проблемы — доберусь. А пока — спать. Утро вечера мудренее. — Он потрепал Шарика по загривку: — Пойдём. В дом. Отдыхать. А завтра — новый день. Новая жизнь. Опять.
Иван-дурак и его гектары
© Copyright: Сергей Диковинный, 2026
Свидетельство о публикации №226100301237
Свидетельство о публикации №226100301237
Рецензии