Это было недавно...

Радио

Раз в детстве я решил радио сделать. Мне лет пять или шесть было. Я всё удивлялся, как это коробка говорит. И поставил начать дело с коробки. Авось заговорит. Взял картонку из-под ботинок. Раскрасил. А внутрь поместил крышку от банки с огурцами. Проделав в банке дырки, прикрутил к ней две проволоки. По радио должны были скоро речь моего отца, профессора, на открытии студенческого года транслировать. Вот я и решил всех удивить и порадовать. Хотел уже включать радио в розетку. Но тут мать вышла из кухни, пошла к отцу, который читал в кабинете газету, и говорит: «Послушай, ты, чуть что, за мастером идёшь. Починил бы хоть раз сам что-нибудь. Вот розетку эту, например. В столовой. (У нас тогда дом был, как положено, со столовой и спальнями.) Взял бы сам да исправил. Вечно она не работает».

Ну, отец встал, поправил очки и с отвёрткой в руках сел на табуретку напротив розетки и начал крышку откручивать. А уже вечер был. Свет во всём доме ярко горел. Никто не догадался ни выключить его, ни пробки вывернуть. Но мать на всякий случай свела нас, всех братьев, на кухню. И стали мы оттуда смотреть в открытую дверь, как отец работает.

Сперва из розетки полетели электрические стрелы. Мы попятились. Потом раздался зловещий треск, ударил целый сноп искр, огонь пошёл по наружному проводу, от розетки до люстры. И стало темно, хоть глаз коли. Мы вцепились друг в друга. Я услышал голос отца, обращённый ко мне (он всегда ко мне обращался в минуту кризиса): «Эй, сынок, скажи что-нибудь. Я на голос пойду, а то ничего не видно». Ну, я и говорю первое, что пришло в голову: «Bene lego sed male scribo». (Я тогда здорово говорил на латыни.)

Мы все собрались на кухне, зажгли керосиновую лампу и так провели вечер, без света и без радио. На следующий день пришёл мастер, починил свет, мать его торопила, так как по радио должны были повторить трансляцию речи отца, которую мы пропустили. Я уже хотел было прежде всех включить свой приёмник, но мать в последний момент перехватила у меня мою коробку. А служанке велела подобрать с пола заменённую мастером сгоревшую электропроводку.

Годом или двумя позже я укрепился умом также и в стрельбе из рогатки (это уже когда мы гостили у моего дяди, военного моряка, в Одессе). Жена дяди подоспела в тот момент, когда, зарядив рогатку камнем, я направил её себе в лицо. Она отобрала у меня рогатку, вышла на балкон с видом на пустынный пляж (дом стоял у обрыва горы у моря) и выстрелила по гулявшим по нему чайкам. Рогатка была на диво хорошей, на зависть пацанам, снабжённая отличной авиационной резиной. Урок получился отличный. Вернувшись из Одессы, я стал заводилой стайки уличных хулиганов. И был им, пока нас не поймала милиция и не отобрала рогатки у всей нашей банды.


Старший брат

Однажды в воскресный день мы со старшим братом ждали на деревенском рынке отца. (Мне было года четыре.) Отец, оставив нас на время, покупал что-то в торговых рядах, скрытых толпой. А нам велел стоять возле каких-то телег с лошадьми, привозивших из деревни товар. Те трясли головами, фыркали, безуспешно пытаясь отделаться от мух, которые садились им прямо на глаза. Пахло лошадиным потом, ремнями, сеном, навозом. Слышалась разноязычная местная речь. Я рассматривал лошадей, подходивших к ним мужиков, которые перекладывали что-то в телеге. Все деловито тащили какие-то мешки, корзины, всё было полно заботы и движения.

А время между тем шло, вокруг жужжали зелёные мухи, лошади размеренно трясли головами, где-то кудахтали куры, слышался клёкот гусей. Минут двадцать минуло. Мой брат (ему было лет семь) стал беспокойно поглядывать в ту сторону, где исчез в толпе отец. «Где же он, где?» — шептал он всё громче. И по мере того как тревога брата росла, мне отчего-то становилось всё веселей и беззаботней. Брат за меня в ответе, он старший, он рядом — вот пусть и тревожится. Пускай он со страхом и беспокойством вертит головой, пусть в его глазах стоят слёзы — мне-то что! И я стал нарочно резвиться козликом, заглядывая в полные отчаянья глаза брата. Меня уже прямо распирал смех. Хорошо иметь старшего брата, который за тебя в ответе, который от сдавившей его заботы доходит на твоих глазах почти до исступления.

Не знаю, сколько это продолжалось. Я дошёл уже до апогея веселья, когда наконец вернулся отец.

…………………………………………………. …И вот мы беспечно идём среди полей по деревенской дороге на хутор, где жили в то лето. Брат сумрачно поедает ягоды, которые принёс в корзине отец. А с меня всё не сходит веселье, и я всё улыбаюсь и рассеянно слушаю рассказ отца о приключениях Одиссея.




Окончив университет, я не сразу пошёл работать в школе. Лет тринадцать я работал на ж.-д. и слыл рационалистом и изобретателем. Рацпредложения подавались мной чуть не каждый божий день, я получал кучу денег, все были довольны, но, странно, вокруг ничего не менялось. «Да и слава богу», — думал я сам.

Дверь моей квартиры была выкрашена в редкий «густопсовый» цвет (как чуть насмешливо говорила моя жена: он получился как-то сам собой за ночь, когда случайно смешанные краски высохли — ведь тогда всё вокруг получалось само собой).

Секретарь комсомольской организации на работе требовал, чтобы я написал обязательство перевыполнить план на 10 процентов, на что я удивлённо возражал:

— Перевыполнять план по ремонту тепловозов? По ремонту?!

Секретарь, понимая, что хватил лишку, мямлил:

— Ну, хотя бы на 5 процентов.

И план благополучно оставался неперевыполненным.

Зато мой рационалистически переделанный мотоцикл ездил всё быстрее. Неестественно быстро.

Со временем мотоцикл износился, квартирка как бы сузилась и стала меньше, произошло переселение, и «само собой» перестало получаться. Незаметно пришли 90-е. А затем и XXI век, когда технологический прогресс стал — по определению знающих людей — выходить на «плато», а планы постройки сосисочной на Марсе по Брэдбери отодвинулись на неопределённое будущее.

Ещё помнится, покупали в магазине мебели письменный стол, где-то в 60-х. Старичок-продавец не хотел продавать, выговаривал: «Испортите хорошую вещь, зарисуете, исцарапаете». Было весело и грустно.

Впрочем, старик как в воду глядел: не успели стол принести домой, как один угол обломился. А потом и изрисовал его вдобавок кто-то. Соседские дети, видно. На нём, впрочем, гладить оказалось удобно. Позже на его место купили новый, в том же магазине. С выщерблиной в столешнице, последний. Старика уже не было. Было начало 90-х.

На сем столе и стоит мой компьютер, и я дописываю на нём этот рассказец.