Окно напротив

У Клима была тихая, почти смешная привычка: по вечерам он любил останавливаться на улице и смотреть в чужие окна.
Он сам называл это наблюдением за жизнью, хотя по правде говоря это было обыкновенное человеческое любопытство, только прилично одетое. Днём Клим служил в конторе у торговца скобяным товаром, раскладывал счета, шил по мелочи письма и вообще вёл жизнь настолько скромную, что даже его ботинки, казалось, извинялись за своё существование. А вечером, когда улица темнела, он шёл домой и, проходя мимо домов, заглядывал в освещённые окна так, будто там хранился ответ на все вопросы.

Окна были разные.

Одни стояли настежь открытыми. За ними виднелись столы, лампы, дети, ужины, смех, занавески, шевелимые тёплым воздухом. Клим думал: вот оно, счастье. Люди здесь ничего не прячут, значит, у них всё благополучно.

Другие окна были закрыты. За ними можно было заметить только слабый свет свечи или вовсе ничего. И тогда Клим делал печальный вывод: там, должно быть, бедность, одиночество или болезнь.

Особенно часто он останавливался у одного дома на углу Парковой улицы. Внизу там жил веселый, шумный народ. Окно на втором этаже было открыто почти всегда. Оттуда доносились голоса, звон посуды, иногда смех, а однажды даже мелодия старого вальса, сыгранного на расстроенном пианино. Клим каждый раз смотрел и думал, что в этой квартире, должно быть, живут исключительно удачливые люди, которым жизнь подаёт ужин на золотом блюде.

Прямо напротив, в доме потеснее и поскромнее, было другое окно. Оно никогда не открывалось. Вечерами можно было видеть, как между штор, внутри горела одна маленькая свеча, и то не всегда ровно. Клим видел лишь слабый огонёк и тёмный силуэт старой шторы.

"Вот уж бедная душа", - думал он. - "Живёт одна, в темноте, с одной свечой и, должно быть, с тяжёлым сердцем".

Так бы он и продолжал свои размышления, если бы однажды не пошёл снег с дождём сразу, как это умеет делать только петербургская погода, когда ей хочется окончательно испортить человеку вечер.

Клим промок до нитки и, спасаясь от ветра, зашёл под навес у того самого дома напротив. И тут заметил, что дверь в квартиру с закрытым окном приоткрыта. Изнутри слышались шаги и тихий женский голос.

Он постучал, чтобы спросить разрешения переждать непогоду, и ему открыла молодая женщина с нежным, но усталым лицом и очень ясными глазами.
- Вы к кому? - спросила она.
- Ни к кому, - признался Клим. - Я просто... стоял на улице.
Она не удивилась. Видимо, люди, которые живут в маленьких домах, меньше удивляются странным прохожим, чем те, кто живёт в больших.
- Тогда входите, - сказала она. - У нас, правда, тесно, но дождь сегодня ведёт себя хуже, чем прилично.

Она назвалась Марой. В комнате, куда он вошёл, было чисто, скромно и совсем не так мрачно, как представлял себе. На столе стояла не одна свеча, а ещё и лампа, но лампа не горела. Свеча же освещала старика, сидевшего у окна в кресле. Старик был слеп. Клим растерялся.
- Простите, - сказал он. - Я не хотел мешать.
- Вы и не мешаете, - ответил старик. - Напротив, я рад, что кто-то постоял бы у нашей двери и попридержал бы её, если ворвётся шквальный ветер. Замок на двери сломался, а дочери одной с такой дверью слишком много хлопот.
Клим засуетился, он не понял, шутка это или приглашение помочь.
- Я могу вам починить замок, если…
- Благодарю Вас, но не стоит утруждаться, - перебила Мара. Брат завтра починит. Она улыбнулась.
- А вы, наверное, тот самый человек, который каждый вечер смотрит на наш дом, - сказала она.
Клим покраснел так, словно его поймали на краже.
- Я просто прохожу мимо.
- Конечно, - сказала она. - И всегда с таким видом, будто проверяете, живы ли мы.
Он не знал, что ответить.
Старик повернул голову в его сторону.
- Вы, молодой человек, наверное, полагаете, что закрытое окно означает тоску, а открытое - радость?
- Признаться, да, - сказал Клим.
Старик хмыкнул.
- Тогда вы судите о людях по занавескам. Это удобно, но плохо кончается.
Мара поставила на стол чай и домашние булочки с кардамоном.
- У нас окно закрыто не от тоски, - сказала она. - Отец не выносит сквозняка. А свеча горит потому, что мой брат возвращается поздно с работы и знает: если свет горит, значит, дома ждут.
- Вот как, - произнёс Клим.
- И ещё, - добавила она, - он плохо видит в темноте. Свеча помогает ему не пройти мимо.
Старик усмехнулся.
- И, кстати, свеча помогает не только ему. Был у нас один прохожий, который всё ходил мимо и выглядел так, будто никто его не ждёт. Мы подумали: пусть у него тоже будет, на что смотреть.
Клим опустил глаза в чашку. Ему вдруг стало неловко и тепло одновременно. Старик говорил толи загадками, толи шутками и намёками. Но по-доброму.

В этот момент из коридора раздался смех и шарканье ног. Кто-то возился в соседней квартире, и Клим вспомнил про шумный дом напротив, где окна всегда были открыты. Он выглянул в окно стариковской комнаты и увидел: там, через улицу, в открытом окне горел свет, стелился пар от самовара, кто-то двигал стулья, кто-то что-то рассказывал, и всё это выглядело так же живо, как и раньше.

- А там? - спросил он, кивнув на веселый дом. - Я всегда думал, что там счастье.
Мара взглянула туда и тихо ответила:
- Там тоже люди. Просто сегодня у них прощальный ужин.
- Прощальный?
- Да. Они завтра съезжают. Хозяин поднял плату. Они смеются, чтобы дети не плакали.

Клим посмотрел на них ещё раз и по-новому увидел то, что прежде принимал за беспечное счастье: чашку, которую держали слишком крепко; женщину, которая улыбалась с усилием; ребёнка, который хлопал в ладоши не столько от радости, сколько чтобы не спросить о плохом.

Теперь он понял, что открытое окно показывает не всю жизнь, а только её лицо. А закрытое, напротив, иногда хранит её сердце.

Когда дождь ослаб, Клим встал уходить. Мара проводила его до двери и, прежде чем он вышел, сказала:
- Вы завтра опять пройдёте мимо?
- Пройду, - ответил он.
- Тогда не смотрите слишком быстро.
- Почему?
Она улыбнулась.
- Можно ведь и не заметить, что кто-то оставил свет именно для тебя.

На следующее утро Клим вышел на работу раньше обычного и купил на последние деньги маленькую медную лампу. Не роскошную, зато крепкую. Он нёс её так осторожно, будто это было что-то живое. Вечером он снова остановился у дома напротив, поднялся к квартире с закрытым окном и постучал.
Мара открыла. Увидев лампу, она удивилась.
- Это мне?
- Нет, - сказал Клим. - Это вашему окну. Чтобы оно не уставало.

Старик засмеялся так, как смеются люди, которые давно уже всё поняли и не считают нужным спорить с судьбой.
- Видишь ли, молодой человек, - сказал он, - ты всё-таки научился смотреть лучше. Теперь бы тебе ещё научиться не бояться войти.
И тут Клим к собственному смущению понял, о чём говорит старик, и что именно этого он и боялся сделать всю жизнь.
Он вошёл…
С тех пор он больше не стоял на улице у чужих окон.

Иногда он проходил мимо открытых и улыбался. Иногда видел закрытые и снимал шляпу, как перед чем-то дорогим. А по вечерам в одном небольшом доме на углу Парковой по-прежнему горела свеча, потом лампа, а потом и ещё одна.
И всякий раз, когда Клим возвращался с работы поздно и уставший, он знал: где-то там есть окно, которое не просто показывает свет, а ждёт человека – его.
И это, как выяснилось, важнее любого открытого вида на чужую жизнь.
    *     *     *