Глава 9. Эзотерическая тусовка Стр 1

Начало ...   http://proza.ru/2026/09/13/333

 
   Уже месяц, как мы с Олегом делили крышу в двухкомнатной хрущёвке на пятом этаже. Я пытался практиковать, мой сосед творил нетленку, время от времени пытая меня цитатами из «Одиссеи» Джойса — непонятными, как наши жизненные перспективы и то, из чего делали гороховый концентрат, который мы съедали, не давая ему толком развариться.

   Однажды Юра предложил нам посетить местную эзотерическую тусовку. Слово «тусовка» он произнёс с тем же торжественным придыханием, с каким обычно говорят о сакральном месте. Мы с Олегом переглянулись. Терять нам было нечего — зато можно было попасть в компанию, где цитаты из Джойса не считались бы магическими заклинаниями чернокнижника, и это вселяло в нас уверенность, что бить не будут.

   Надо сказать, двухтысячные годы дали такой богатый урожай на ведьм, колдунов, магов и целителей, что, казалось, англичанка и здесь гадит. Это она запустила прямым рейсом к нам всех недоучек Хогвартса, не сдавших выпускных экзаменов. Никто, разумеется, не утверждает, что Гарри Поттер болтался где-то между Барнаулом и Калачином, — но и опровержений не поступало. Жаль: с него получился бы неплохой участковый. Сибирь и не таких перевоспитывала. Подумайте, насколько продуктивнее орудовал бы Локхарт волшебной палочкой после восьмичасовой смены у фрезерного станка. Местное начальство ломало голову, что делать с нашествием этой нечисти.

   После долгих размышлений городские власти вспомнили старый принцип: чтобы что-то испортить, надо это возглавить. Поэтому при некоторых институтах появились исследовательские группы, которые взялись за титаническую задачу — отделить настоящих носителей оккультных тайн от тех, кто просто перечитал Кастанеду.

   В Институте гигиены отцом-основателем этого направления был Пугачёв Сергей Владимирович — человек, у которого в кабинете висели портреты Павлова и Мечникова, а в шкафу, под замком, лежала главная гордость учёного — розги: тонкие, упругие, ивовые, связанные в аккуратный пучок, как букет к юбилею, и источавшие слабый запах то ли науки, то ли воскресной школы. В узких кругах их знали как «таблетку номер 8», а рекомендации по применению кочевали из уст в уста — как инструкция к лекарству, которое официальная медицина не признаёт, зато народная память хранит свято. Из этих розг, как из всего хорошего в науке, выросла теория, которую Пугачёв назвал палко-терапией. Суть её опиралась на научные исследования гормезиса — направления, изучающего методы пробуждения спящих клеток. Согласно этой теории, лёгкая встряска пробуждает в клетках невиданный трудовой энтузиазм и заставляет их приносить пользу организму без отгулов. Учёный мир, услышав про клетки-прогульщиков и клеток-работяг, решил, что это уже не гормезис, а издевательство. И набросился на Пугачёва, как медведь на кролика. В каждом номере городской вечерней газеты непременно появлялся фельетон, где главным героем был диссидентствующий учёный. Может, поэтому курировать эзотерическую тусовку доверили именно ему — не столько из уважения, сколько из принципа «хуже не будет».

   Сам Пугачёв, впрочем, не ограничивался одной только палко-терапией. В эзотерических кругах о нём ходили легенды. Его методика тестирования целителей была признана эталонной. Выглядела она так: брали лабораторных мышей, травили их четырёххлористым углеродом, чтобы те почувствовали себя примерно как Олег по утрам после трёхдневного запоя, а затем приглашали испытуемого врачевателя. Возможны были варианты. На месте тестируемого мог оказаться кто угодно: шарлатан-экстрасенс, гомеопатическая крупка «Геркулес», фотография чудотворной иконы или даже сама икона «Господь Вседержитель» — от крупы до святыни, от обмана до чуда, и всё это в одной лабораторной клетке. Зверьки, надо сказать, сносили всё это молча, с надеждой поглядывая на трёхлитровую банку с водой, которую Чумак заряжал по телевизору, — понимая, что их жизнь зависит от того, насколько сильно зарядилась жидкость. Впрочем, даже у хвостатых этот старый, ещё чёрно-белый телевизор, что стоял в лаборатории, вызывал скептицизм.
   
   Дальше оставалось только наблюдать. Если подопытные начинали есть, набирать вес и поднимать груз, подобно складскому погрузчику, — всё, значит, перед нами не простой смертный, а носитель целительной силы. Шкала для измерения силы воздействия была как в фигурном катании: баллы, только не за артистизм, а за пробуждение мышей. Икона, к примеру, набрала восемнадцать баллов — уровень целителя высочайшего класса. Правда, местная епархия, узнав об этом, назвала эксперимент святотатством и решила подвергнуть учёного анафеме. Согласно процедуре, введённой ещё при Петре Великом, запустила увещевание. К Пугачёву послали духовника — тот вернулся мрачный и долго молился, пытаясь очиститься от матерных выражений, которые обрушил на него опальный экспериментатор в пылу полемического задора. Потом послали настоятеля Николо-Погорельского монастыря, но его даже не пустила дальше вахты институтская охрана, и, потоптавшись у порога, носитель чёрной метки отправился восвояси, размышляя о пользе инквизиции. Впрочем, кара небесная так и не грянула: церковные отцы сошлись во мнении, что учёные — это почти юродивые, а юродивый — это человек Божий. На том и порешали. ...