Соловьи, цикады и шмели - музыканты неба и земли
Глава первая
Соловьиное пение в музыке
Эпиграф:
«О, Музыка! Ты - чудо, радость,грусть...
<...>
О, кто тебя придумал?! Точно - гений!
Кто первым был?! Быть может, - соловей?!»
(Людмила Иоффе)
"Много было песен на земле
Только соловьиной не кончаться"
(Анатолий Поперечный)
Предисловие
Наверно, я отношусь к последним из могикан, которые в детстве слышали и видели соловья. Его пение произвело на мою детскую душу такое неизгладимое впечатление, что я потом всю жизнь жадно ловил отклики этого пения во всём: в музыке, поэзии и прозе. Так появились две эти статьи о соловьином пении в музыке и в литературе.
Введение
Соловьиное пение во все времена воcпринималось как идеальный образ музицирования. Более того Афанасий Кирхер, немецкий монах-иезуит и учёный ещё в 1650-м году писал, что природа представила в соловье совершенный идеал всей музыки. Вдохновляясь этим идеалом, многие композиторы пытались передать пение соловья в самых разных музыкальных жанрах.
Самым первым пение соловья в музыке изобразил французский композитор эпохи ренессанса Клеман Жанекен (около 1485 - 1580 ) в 1537 году в своём произведении «Пение соловья», предназначенном для колоратурного сопрано.
Спустя столетие после него Клаудио Монтеверди представил пение соловья в 8-й книге мадригалов (1638). Вслед за ним пение соловья в музыке изображали Генрих Бибер («Sonata representativa», около 1670), Алессандро Скарлатти («Le nozze con l’inimico», 1695), Франсуа Куперен («Влюблённый соловей», 1722), Жан Филипп Рамо (опера «Ипполит и Арисия», 1733), Йозеф Гайдн (оратория «Сотворение мира», 1797), Феликс Мендельсон Бартольди («Соловей»), Иоганнес Брамс (песня «Соловей» "О соловей , песнью твоей...", 1885) и многие другие композиторы.
1. Пение соловья в скрипичном концерте (А. Вивальди)
Одним из первых был Антонио Вивальди (1678 - 1741), который сочинил концерт "Соловей" ("Il Rosignuolo") для скрипки и струнного оркестра, в котором пение соловья вначале передаёт скрипка, а в конце малые трубы органа и птичий манок.
2. Пение соловья в оратории (Г.Ф. Гендель)
Георг Фридрих Гендель (1685 - 1759) в оратории «Веселье, Задумчивость и Умеренность» (1740) передал пение соловья в арии «Sweet bird», в которой Задумчивость (сопрано), слушая пение соловья, исполняемое флейтой, вначале рассуждает об этом пении:
Сладкоголосая птичка, ты избегаешь пустого шума,
Ты — сама музыка и меланхолия!
а затем вступает в дуэт с соловьём. В конце арии соловей (флейта) в свою очередь изящно перенимает вокальную тему Задумчивости (сопрано), тем самым как бы соглашаясь с ней.
3. Пение соловья в симфонии (Людвиг ван Бетховен)
Людвиг ван Бетховен (1770—1827) в конце второй части шестой («Пасторальной») симфонии (1808), в «Сцене у ручья» заставляет смолкнуть все инструменты, чтобы передать флейтой пение соловья параллельно с голосом кукушки (кларнет) и перепёлки (гобой).
4. Пение соловья в романсе (Александр Алябьев).
Однако наиболее ярко пение соловья проявилось в романсах и песнях. Здесь наряду с музыкальными выразительными средствами выступают и поэтические, в частности звукопись. В русском языке частое употребление звуков «с» и мягкого «т», а так же краткого «j» вместе с гласными в стихах о соловье приводят к эффекту иммитации соловьиного свиста. Эта иммитация заложена даже в самом имени этой певчей птицы («соловей») и в словах описывающих его пение: («песнь», «свист»), а так же в эпитетах, определяющих соловья с точки зрения его вокальных возможностей («голосистый»).
Самым ярким примером удачного сочетания поэтических, композиционных и исполнительских средств в подражании соловьиному пению является романс А. Алябьева «Соловей» (1825) на стихи А. Дельвига. Романс начинается со стихов:
Соловей мой, соловей,
Голосистый соловей!
В этом двустишии, ставшем в романсе припевом, пять звуков «с» и пять звуков «й» в сочетании с вокальными гласными привносят свою неповторимую звуковую окраску, подражающую пению соловья, не говоря уже о грустной теме стихотворения.
Одна из первых исполнительниц этого романса Генриетта Зонтаг (1806-1854), которую в Европе по праву называли «немецким соловьём», добавила в романс свои вариации. В этом новом виде она спела романс Алябьева в Москве на балу 28 июля 1831 года*. Её колоратурная аранжировка придала романсу окончательный блеск.
С тех пор романс «Соловей» является лучшим примером творческой синергии, когда поэзия, композиционное и исполнительское искусство гармонично дополнив друг друга, соединились в одно целое. Подтвержением тому стала народная любовь к этому романсу и высокая оценка, данная П. И. Чайковским**: «Иногда в музыке нравится что-то совершенно неуловимое и не поддающееся критическому анализу. Я не могу без слез слышать „Соловья“ Алябьева!!! А по отзыву авторитетов — это верх пошлости» (из письма к Н. Ф. фон Мекк от 3 мая 1877 года). Михаил Глинка и Иоганнес Брамс не удержались и написали свои вариации на тему этого маленького шедевра. Опираясь на авторитетное мнение П. И. Чайковского, М. Глинки и И. Брамса позволю себе утверждать, что по своему непосредственному эмоциональному воздействию алябьевский "Соловей" превосходит всех других соловьёв в мировой музыке 18-го и 19-го веков. В китайском фильме режиссёра Гуань Ху «Восемь сотен» (2020) о Второй японо-китайской войне романс играет ключевую роль и воспринимается восхищёнными солдатами как ангельское пение.
Итак, в 18-м и 19-м веках пение соловья изображалось звуками флейты, скрипки, органа, птичьего манка. «Соловьём» пели так же аллегорическая Задумчивость (героиня контаты) и лирическая героиня романса Алябьева. Однако это не было пением «самого» соловья.
Пение соловья в вокале появляется в конце романса Н.А. Римского-Корсакова на слова А. Кольцова "Пленившись розой, соловей // И день и ночь поет над ней" после слов:
А дева милая не знает -
Кому поет он? отчего
Печальны песни так его?..
Это пение без слов (вокализ), заканчивающее романс, имеет "восточную" окраску, словно оно доносится из "Тысяча и одной ночи". Так что Н.А. Римского-Корсаков не только одним из первых изобразил в музыке полёт шмеля, но и пение соловья в вокализе.
------------------------
* Эти вариации в дальнейшем закрепились за исполнением этого романса, став каноническими. (Под «колоратурной аранжировкой» здесь подразумеваются орнаментальные приёмы в вокальном исполнении сопрано, классическим примером которых является партия Царицы Ночи в «Волшебной флейте» Моцарта.)
** П. И. Чайковский тоже написал два романса о соловьях на стихи А.С. Пушкина "Соловей мой, соловейко!" и на стихи В. Сологуба "Скажи, о чем в тени ветвей..."
5. Пение соловья в народных песнях
Пение соловья слышится во многих русских и украинских народных песнях. В качестве примера приведу две, на мой взгляд самые лиричные: "Ой у вишневому саду, там соловейко щебетав" и "Не для меня..."
Не для тебя цветут сады,
В долине роща расцветает -
Там соловей весну встречает
Он будет петь не для тебя.
Однако и в народных песнях сам соловей ещё не поёт.
6. Пение соловья в вокализе (Камиль Сен-Санс)
В конце 19-го – начале 20-го века К. Сен-Санс (1835 - 1921) написал вокализ ”Соловей и Роза” к спектаклю «Парисатида», в котором вокал (сопрано) уже изображал пение самого соловья, однако без слов*. Вокализ соловья нежен и печален. В этом он перекликается с сен-сансовским «Лебедем».
----------------------------
*Вокализ это пение, в котором не используются слова
7. Пение соловья в опере (Игорь Стравинский)
Чуть позже в 1914 году Игорь Стравинский (1882 - 1971) завершил свою оперу «Соловей» по одноимённой сказке Ханса Кристиана Андерсена "Nattergalen" (1843). Так соловей стал главным героем оперы, в которой он не только запел человеческим голосом (сопрано), но и на русском языке. Волшебное пение соловья Стравинского таинственно, романтично и загадочно... Оно будто соткано из мечты. Искусством своего проникновенного пения маленький герой Ханса Кристиана Андерсена побеждает на оперной сцене Смерть, которая собиралась забрать китайского императора.
В оперу входят 1) ариозо Соловья «С неба высоты блеснув звезда упала» с элементами русского колорита;
2) песня соловья «Ах, сердце доброе», насыщенная сложными колоратурами:
Ах, сердце доброе,
Ах, сад благоуханный,
Цветы душистые
И солнце и цветы...
Ах, сердце грустное
Туман перед рассветом
Слеза прозрачная
и месяц и слеза...
Ах, сердце нежное...
<...>
3) «Игра искусственного соловья» - исключительно оркестровый номер, в котором мастерски используются инструментальные возможности; наконец,
4) песня соловья о двух садах.
Я здесь, я здесь,
Великий император
Тебе спою о том как хорошо
В саду твоём.
Ночь синяя уж близится к концу
В мерцанье звёзд
С дыханьем душистых цветов...
<...>
И розы белой куст стоит в слезах...
Ах звёзд мерцанье!
Ах, цветы!
<...>
А там, за белою оградой, есть сад другой.
<...>
Печальный сад умерших.
А в том саду так тихо
и падает роса с ветвей его счастливых
на мох могил забытых.
Печальный светит месяц.
Печальный сад умерших.
Так тихо меркнут звёзды.
<...>
Погасли светлячки.
Печальный светит месяц.
Печальный сад умерших.
Именно этот песенный расcказ вызвал у Смерти в последнем акте невыносимую ностальгию по её кладбищеннскому саду* и она улетела из императорской спальни, а выздоровевший властитель Поднебесной бодро спел на русском языке вначале в Париже, затем в Лондоне и, наконец, в Санкт Петербурге: «Здравствуйте!»
Все три песни соловья в опере Стравинского звучат как свободная вдохновенная импровизация. Это совершенно новое слово в соловьином пении. Оно звучит на "русско-соловьином" языке, поэтому не всегда удаётся разобрать слова. По этой причине я и привёл здесь расширенные цитаты.
Эта опера была снова поставлена в Петербурге уже после Первой мировой войны в 1918 году при большевистском правительстве. Постановкой руководил Всеволод Мейерхольд.
8. Соловьиное пение в песнях и романсах советского периода (Василий Соловьёв-Седой, Марк Фрадкин, Давид Тухманов...)
Песни советского периода привнесли в тему соловьиного пения свои выразительные музыкальные краски, тонко и глубоко отвечающие поэтическому содержанию стихов.
Песня «Соловьи» (1944) композитора Василия Соловьёва-Седого (1907- 1979) на стихи фронтовика Алексея Фатьянова поражает своим смысловым и музыкальным контрастом. В ней соловьи поют ночью там, где днём идут ожесточённые бои Великой Отечественной войны. Песня начинается в задумчивом лиричеком ключе:
Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят.
и вдруг неожиданно переходит в торжественный ритм марша:
А завтра снова будет бой
Уж так назначено судьбой
Чтоб нам уйти, недолюбив,
От наших жён, от наших нив,
Но с каждым шагом в том бою
Нам ближе дом в краю родном.
чтобы потом вновь возвратиться к своему первоначальному лирическому истоку:
Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят.
Музыка очень ярко подчёркивает контраст соловьиного пения и войны в стихе:
Забыв, что здесь идут бои,
Поют шальные соловьи...
В этом музыкальном рисунке чувствуется как природа, не понимающая человека, протестует против войны и хочет взять своё...
В конце песни соловьи, словно услышав просьбу затихают. Это затихание бесподобно передают балалайки и арфа.
В песнях и романсах советского периода как и в алябьевском романсе поэзия вносит свои звукописные украшения. Например, в песне «Комсомольцы-добровольцы» (1957) композитора Марка Фрадкина (1914, —1990) на слова Евгения Долматовского пение соловья угадывается уже в первых двух стихах, в которых звучат четыре звука «с», три сонорных «j» и два мягких «т»:
Хорошо над Москвою-рекой
Услыхать соловья на рассвете.
В музыкальном отношении соловьиное пение здесь звучит в мажоре очень бодро и энергично, почти как марш.
Песня «Как прекрасен этот мир" (1972) Давида Тухманова на слова Владимира Харитонова является полной противоположностью предыдущей. Если "Комсомольцы-добровольцы»" призвали к действию, непокою, который им был "по душе", то эта песня зовёт к созерцанию гармонии мироздания. В ней соловьи и простые голуби становятся выразителем красоты земного мира:
Ты не можешь не заметить
- Соловьи живут на свете
И простые сизари.
Как прекрасен этот мир, посмотри.
"Ты не можешь не заметить", потому что они поют и воркуют. Это пение угадывается в словах "на свете", "простые сизари", "прекрасен" и "посмотри". Переливы голоса на звуках "а" и "и" показывает удивительные переливы этой красоты, в которую входит и это пение. Скрипки и клавесин тоже отдалённо напоминают соловьиную тему растворённую в общей гармонии.
Пение соловья слышится также в самом начале романса «Белой акации гроздья душистые» (1976) композитора Вениамина Баснера (1925 —1996) на слова поэта Михаила Матусовского:
Целую ночь соловей нам насвистывал...
В этой песне преобладают элегические тона. Песня передаёт бурно нахлынувшие воспоминания о неповторимой молодости, в которой пение соловья звучало в ночи, «утопающей» после дождя в благоухающих гроздьях белой акации.
В песне «Соловьиная роща» (1976) композитора Давида Тухманова (род. 1940) на стихи Анатолия Поперечного соловьиное пение передаётся в следующих пассажах:
Соловей российский славный птах
Открывает песнь свою со свистом
Из полей уносится печаль...
(В трёх стихах 10 звуков «с» и 7 - «j»!)
Здесь в первом стихе скромно намечается соловьиное пение, а во второй оно нарастает и переходит в свою восторженную кульминацию, где «соловей» поёт во весь свой голос. Певец как бы на несколько секунд уподобляется в своём пении соловью. А затем почти тот же самый рисунок повторяется уже с другими словами:
Много было песен на земле
Только соловьиной не кончаться
Из полей уносится печаль...
Это, пожалуй, самое жизнеутверждающее пение соловья, вселяющее в душу радостный оптимизм.
"Тихая моя родина" песня Геннадия Заволокина (1948-2001) на стихи Николая Рубцова создаёт самый щемящий образ родины, немыслимый без пения соловьёв:
Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи...
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.
- Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу.-
Тихо ответили жители:
- Это на том берегу.
Пение соловьёв слышится здесь в новых словах: "мать", "детские", "погост" "найти" "тихо ответили жители". (Они же не перестали петь во втором стихе.) Соловьи здесь наряду с другими воспоминаниями детства соединяет сердце лирического героя с родиной "самой жгучей", "самой смертной" связью, которая удивительным образом передаётся слушателю:
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
9. Пение соловья в духовных песнях иеромонаха Романа (Матюшина)*
Особое место в теме соловьиного пения занимают духовные песни иеромонаха Романа Матюшина (р. 1954). Православный инок посвятил пению соловья несколько своих песен. Одна из самых проникновенных "Ах, как птицы поют! Как в неволе не спеть!" (1996)
Ах, как птицы поют, так в неволе не спеть!
Ублажают тебя, Божье слово – Свобода!
Соловьи, соловьи!* Я б хотел умереть
Под Акафист подобного рода.
<...>
Так ликуй же, ликуй, непогоде на зло,
Окажи здесь живущим услугу.
Совершай до утра прославленье без слов,
Призывай Благодать на округу.
У иеромонаха Романа соловьиный голос слышится в новых словах: "спеть", "слово", "умереть", "Акафист", "ликуй", "совершай прославленье без слов", "призывай Благодать". Соловьиное пение в этой песне становится лестницей, идущей от сердца в Небеса.
Песни иеромонаха Романа выводят пение соловья на совершенно иной, молитвенный, уровень, прославляющий Бога. Благодаря этому певцу соловьиное пение обогащает нас не только душевно, но и духовно.
Так перед нами музыка разных эпох чудесно пропела, просвистала и прогремела соловьём на все свои лады.
-----------------
* Особенно благодарен Борису Силуанову, напомнившему мне о песнях иеромонаха Романа (Матюшина) о соловьях:
"Ты не пой, соловей, возле кельи моей"
"Ах, как птицы поют, так в неволе не спеть!"
Без них статья была бы неполной.
** Обращение к соловьям "Соловьи, соловьи!" здесь перекликается с песней «Соловьи» (1944) композитора Василия Соловьёва-Седого (1907- 1979) на стихи фронтовика Алексея Фатьянова.
Итог
В результате этого небольшого "исследования" я пришёл к следующему заключению: русские композиторы 19-го и 20-го веков (А. Алябьев, Игорь Стравинский, Василий Соловьёв-Седой, Марк Фрадкин, Давид Тухманов, иеромонах Роман Матюшин) внесли в тему соловьиного пения в музыке бесценный вклад.
Они сделали соловья главным героем оперы и песенного, (в том числе хорового) жанра, представив соловьиное пение во всём его звуковом и эмоциональном богатстве и во всём его могущественном воздействии на человеческую душу.
Соловьиное пение в их музыке с пронзительной силой и эмоциональной глубиной затронуло все важнейшие темы человеческой жизни: любовь и разлуку, трагедию и счастье, жизнь и смерть, войну и мир, радость и печаль, любовь к Родине и тоску по ней, навсегда утраченную юность и старость, живущую воспоминаниями, красоту и бренность этого мира, боль души и сердце восторженно прославляющее Бога.
Соловей в русских музыкальных произведениях сопровождает человека своим пением через всю его жизнь, через все его радости и невзгоды вплоть до самой смерти и печально смолкает на его могиле:
Прилетай соловей когда кончу я путь,
На могиле моей тогда сядь отдохнуть.
(иеромонаха Роман Матюшин)
Эпилог
Без «соловьиной темы» не только мировая музыка, но и наша жизнь были бы намного беднее. Когда с благодарными слезами на глазах слушаешь это волшебное пение, откуда-то свыше приходит радостная мысль, что жизнь прожита недаром...
Приложение
Все эти произведения можно прослушать на Youtube:
1. A.Vivaldi - Concerto in A major 'Il Rosignuolo' RV 335.
2. Handel: Sweet Bird (L'Allegro). Amanda Forsythe, Emi Ferguson & Voices of Music 4K.
3. Ludwig van Beethoven - Symphony No.6, "Pastoral" - 2nd movement.
4. "Соловей". Романс Алябьева в исполнении Евгении Мирошниченко.
5. Татьяна Пермякова - "Соловей"; "Ой у вишневому саду" - Удивительное выступление!
6. Песня «Не для меня придет весна», Ксения Бахчалова.
7. Сен-Санс. Вокализ ”Соловей и Роза”.
8. Le Rossignol - Stravinski.
9. "The Nightingales" - Evgeny Belyaev & The Alexandrov Red Army Choir.
10. Комсомольская песня -- к-ф "Комсомольцы - добровольцы" -- Петр Щербаков.
11. Как прекрасен этот мир - Юрий Антонов 1972
12. Людмила Сенчина, романс из к/ф "Дни Турбиных" - Белой акации гроздья душистые (М. Л. Матусовский).(Здесь романс гармонично сопровождается пением настоящего соловья.)
13. Соловьиная роща.
14. "Тихая моя родина" Николай Рубцов Трио Реликт Rubtsov Relikt.
15. Лучшие песни иеромонаха Романа. "Ах, как птицы поют, так в неволе не спеть!"
16. Ты не пой соловей возле кельи моей. Максим Трошин. (Здесь песня гармонично сопровождается пением настоящего соловья.)
17. An die Nachtigall, Op. 46/4 (Brahms)
А теперь сравните с природным пением соловья
18. "Волшебное Пение Соловья Успокоит Нервную Систему, Нормализует Давление, Снимает Головную Боль"
Прослушал всё это и душа словно искупалась в соловьином пении.
Глава вторая
Соловьиное пение в русской поэзии и прозе
Предисловие
Наверно, я принадлежу к последним из могикан, которые в детстве слышали и видели соловья. Его пение произвело на мою детскую душу такое неизгладимое впечатление, что я потом всю жизнь жадно ловил отклики этого пения во всём: в музыке, поэзии и прозе. Так появились две эти статьи о соловьином пении в музыке и в литературе. (Вторая статья "Соловьиное пение в музыке" находится в разделе "Музыка").
Введение
Русские поэты и прозаики в описании пения соловья сходятся в одном: это пение удивительно красиво и разнообразно. Рассмотрим подробнее, как они описывают каждое из этих свойств.
1. Исключительная красота и благозвучность соловьиного пения
Описывая пение соловья, русские художники слова подчёркивают редкостную красоту соловьиного пения, сравнивая его с чем-то невероятно волшебным, поистине ангельским. Вот как об этом пишет В.Г. Тепляков:
Ночная песня соловья
Иль ропот дальнего ручья,
Как нектар в душу вам струится
То с нею ангел говорит.
(В.Г.Тепляков "Два ангела", 1833)
Ю.К. Олеша находит иные образы и слова для того, чтобы выразить своё восхищение этим музыкальным феноменом :
«Я ни разу ни в детстве, ни в юности, ни позже, в зрелые годы, словом, ни разу во всю жизнь не слышал пенья соловья… Для меня это была ложь, условность — когда я сам говорил о соловье или читал у других.
И как-то раз, уже совсем в зрелые годы, когда я жил в Подмосковье, днем, точнее в полдень, когда все было неподвижно среди птиц и растений, вдруг что-то выкатилось из тишины — огромное звенящее колесо — и покатилось… За ним сразу другое колесо, за этим еще… И сразу же это прекратилось. Эти колеса были, безусловно, золотыми, они были выше деревьев, катились стоймя, прямо и, вдруг задребезжав, мгновенно исчезали — как не было их! Я посмотрел на того, кто стоял рядом со мной. Тот кивнул в ответ. Он услышал вопрос, который я не задавал ему, только хотел задать, не соловей ли? И, кивнув, он ответил:
— Соловей.» ( Ю.К. Олеша «Книга прощания»)
Ю.К. Олеша изображает пение соловья объёмно, зримо, как художник: «вдруг что-то выкатилось из тишины — огромное звенящее колесо — и покатилось… За ним сразу другое колесо, за этим еще… И сразу же это прекратилось. Эти колеса были, безусловно, золотыми, они были выше деревьев, катились стоймя, прямо и, вдруг задребезжав, мгновенно исчезали — как не было их!» Эти волшебные колёса он изображает с дантовской выразительностью, как какое-то райское видение (колёса воздушной колесницы вдруг появившейся и тут же исчезнувшей).
(Здесь я ограничиваюсь только двумя примерами, на мой взгляд, наиболее выразительно передающими волшебную красоту соловьиного пения.)
2. Богатство музыкальных приёмов соловьиного пения
Другой особенностью пения соловья является обилие его музыкальных приёмов, которое пытались описать многие поэты и писатели. А.С. Пушкин в своём стихотворении «Соловей и кукушка» (1825) указывает на это разнообразие и находит три глагола, для того, чтобы выразить его: «урчит, и свищет, и гремит»:
В лесах, во мраке ночи праздной,
Весны певец разнообразный
Урчит, и свищет, и гремит;
Это многообразие соловьиного пения становится у Пушкина ещё выразительнее на фоне монотонного пения кукушки:
Но бестолковая кукушка,
Самолюбивая болтушка,
Одно куку свое твердит,
И эхо вслед за нею то же.
Накуковали нам тоску!
Хоть убежать. Избавь нас, боже,
От элегических куку!
И. А. Крылов четырнадцатью годами раньше А.С. Пушкина ещё подробнее описывает музыкальное богатство соловьиного пения в басне «Осёл и Соловей» (1811)
Тут Соловей являть свое искусство стал:
Защелкал, засвистал
На тысячу ладов, тянул, переливался;
То нежно он ослабевал
И томной вдалеке свирелью отдавался,
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.
Внимало все тогда
Любимцу и певцу Авроры;
Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,
И прилегли стада.
Чуть-чуть дыша, пастух им любовался
И только иногда,
Внимая Соловью, пастушке улыбался.
После этой басни за И.А. Крыловым твёрдо закрепилось "звание" соловья русской поэзии.
Наконец И. С. Тургенев в рассказе “О соловьях” словами птицелова-любителя из народа описал песние этого природного музыканта во всех тонкостях:
«Соловьи у нас здесь дрянные: поют дурно, понять ничего нельзя, все колена мешают, трещат, спешат; а то вот еще у них самая гадкая есть штука: сделает этак: тру и вдруг: ви! — этак визгнет, словно в воду окунется. Это самая гадкая штука. Плюнешь и пойдёшь. Даже досадно станет. Хороший соловей должен петь разборчиво и не мешать колена, — а колена вот какие бывают:
Первое: Пулькание — этак: пуль, пуль, пуль, пуль…
Второе: Клыкание — клы, клы, клы, как желна.
Третье: Дробь — выходит, примерно, как по земле разом дробь просыпать.
Четвёртое: Раскат — тррррррр…
Пятое: Пленкание — почти понять можно: плень, плень, плень.
Шестое: Лешева дудка — этак протяжно: го-го-го-го-го, а там коротко: ту!
Седьмое: Кукушкин перелёт. Самое редкое колено; я только два раза в жизни его слыхивал — в оба раза в Тимском уезде. Кукушка, когда полетит, таким манером кричит. Сильный такой, звонкий свист.
Восьмое: Гусачок. Га-га-га-го… У Малоархангельских соловьев хорошо это колено выходит.
Девятое: Юлиная стукотня. Как юла, — есть птица, на жаворонка похожая, — или как вот органчики бывают, — этакой круглый свист: фюиюиюию…
Десятое: Почин — этак: тии-вить, нежно, малиновкой. Это, по-настоящему, не колено, а соловьи обыкновенно так начинают. У хорошего нотного соловья оно ещё вот как бывает: начнет; тии-вить — а там: тук! — Это оттолчкой называется. Потом опять — тии-вить… тук! тук! Два раза оттолчка — и в пол-удара, этак лучше; в третий раз тии-вить — да как рассыплет вдруг, сукин сын, дробью или раскатом — едва на ногах устоишь — обожжёт! Этакой соловей называется с ударом или оттолчкой.»*
-----------
* Сравните с звукоподражательным междометием «цюкют! цюкют!» у Генриха Гейне:
«В начале был лишь соловей,
Он пел свое: цюкют! цюкют!
С тех пор побеги трав нежней,
Фиалки, яблони цветут.
(перевод А. Блока)
Герой Тургенева посвящает своих слушателей даже в то, чем отличается «мастерское» соловьиное пения от неумелого:
«У хорошего соловья каждое колено длинно выходит, отчетливо, сильно; чем отчётливей, тем длинней. Дурной спешит: сделал колено, отрубил, скорее другое и — смешался. Дурак дураком и остался. А хороший — нет! Рассудительно поёт, правильно. Примется какое-нибудь колено чесать — не сойдёт с него до истомы, проберет хоть кого. Иной даже с оборотом — так длинен; пустит, например, колено, дробь, что ли — сперва будто книзу, а потом опять в гору, словно кругом себя окружит, как каретное колесо перекатит — надо так сказать. Одного я такого слыхал у мценского купца Ш…ва — вот был соловей! В Петербурге за 1200 рублей ассигнацией продан.»
Все тайны соловьиного пения, все его малейшие ньюансы герой Тургенева описывает как музыковед во всех тонкостях.
3. Каждый русский поэт слышит в пении соловья что-то своё.
Русские поэты находили также немало иных слов, для того чтобы передать соловьиное пение. Одним из первых был М.И. Попов (1742 — около 1790), выходец из народа, который в басне "Соловей" (1768) очень подробно описал пение соловья:
Свистал на кустике когда-то Соловей
Всей силою своей;
Урчал, дробил, визжал, кудряво, густо, тонко,
Порывно, косно вдруг, вдруг томно, нежно, звонко,
Стенал, храпел, щелкал, скрыпел, тянул, вилял
И разностью такой людей и птиц пленял.
(М.И. Попов "Соловей", 1768)
Проникновенная сила соловьиного пения такова, что лирический герой Г.Р. Державина слышит его сквозь глубокий сон, причём во всех его подробностях. (Типичный художественный приём барокко. А. Вивальди тоже передал в музыке лай собак, смутно доносящийся сквозь сон пастушка):
Я на холме спал высоком,
Слышал глас твой, соловей,
Даже в самом сне глубоком
Внятен был душе моей:
То звучал, то отдавался,
То стенал, то усмехался
В слухе издалече он;
И в объятиях Калисты
Песни, вздохи, клики, свисты
Услаждали сладкий сон.
(Г.Р. Державин "Соловей во сне", 1797)
Певец Фелицы слышит в пении соловья стенания, усмешки, вздохи, клики, свисты... Г.Р. Державин описал это пение без единого звука «р». Как-никак он слышал его во сне, а значит слегка приглушённым.
Пение соловья не оставило равнодушным и Н.М. Карамзина. Он услышал в его пении свирель и сравнил кульминацию соловьиной песни с речными волнами, идущими одна за другой, а завершение её с журчанием ручья:
Какое чудное искусство!
Сперва как дальняя свирель
Петь тихо, нежно начинаешь
И всё к вниманию склоняешь;
Сперва приятный свист и трель —
Потом, свой голос возвышая
И чувство чувством оживляя,
Стремишь ты песнь свою рекой:
Как волны мчатся за волной,
Легко, свободно, без преграды,
Так быстрые твои рулады
Сливаются одна с другой;
Гремишь… и вдруг ослабеваешь;
Журчишь, как томный ручеек;
С любезной кротостью вздыхаешь,
Как нежный майский ветерок…
Из сердца каждый звук несется
И в сердце тихо отдается...
(Н.М. Карамзин "Соловей", 1896)
Затем был И.А. Крылов, рассмотренный выше. Его сменил Ф.Н. Глинка, который слышит в пении соловья перекаты, треск, урчанье, свисты, стоны, переливы, гром:
Замолкали все пернаты
Вмиг, коль ярки перекаты,
Треск, урчанье по зарям,
Песни звонкие, игривы,
Свисты, стоны, переливы
Растекались по кустам!..
<...>
Ты гремел — почто же, милый,
Вдруг замолк? и скучен стал?
(Ф.Н. Глинка "К соловью в клетке", 1819)
А А.С. Пушкин подвёл итог, назвав соловья «певцом разнообразным». (Сравните с М.И. Поповым: "И разностью такой людей и птиц пленял"). У А.С. Пушкина соловей самый громогласный, он: «урчит, и свищет, и гремит». Два звука «р» в одном стихе.
Хотя у Крылова в одной из строк этих звуков четыре, они описывают соловьиную дробь, которая звучит не так громко, как свист.
По версии Александра Майкапара, А.А. Дельвиг посвятил своё стихотворение "Соловей" А. С. Пушкину, высылаемому на Кавказ. А Дмитрий Хвостов (1757-1835) в одном из своих стихотворений прямо называет Пушкина соловьём:
Пусть голос соловья прекрасный,
Пленяя, тешит, нежит слух,
Но струны лиры громогласной
Прочнее восхищают дух.
Любитель Муз, с зарею майской
Спеши к источникам ключей:
Ступай подслушать на Фурштатской,
Поет где Пушкин-соловей.
(Дмитрий Хвостов «Соловей в Таврическом саду» 1832)
Это стихотворение интересно тем, что по своему духу оно похоже на стихи Козьмы Пруткова: «Но струны лиры громогласной // Прочнее восхищают дух.» и по всей видимости заключают в себе иронию.
А.А. Фет услышал в пении соловья трели, свист, и даже соловьиное эхо. Этому пению он подобрал свои эпитеты: «ярко», «беззаветно»:
«Шёпот, робкое дыханье, трели соловья» (А.А. Фет),
«И чем громче свистал соловей» (А.А. Фет),
«Я жду… Соловьиное эхо // Несется с блестящей реки» (А.А. Фет),
«песнь его громка» (А.А. Фет),
«Но вдруг один любовник роз // Запел так ярко, беззаветно» (А.А. Фет).
Е.П. Зайцевский тоже находит свои слова:
«Льет песни страстные, живые // Любовник розы — соловей.» (Е.П. Зайцевский),
У Н. Гумилёва и М. Цветаевой соловей рокочет:
«Целый вечер в саду рокотал соловей» (Н. Гумилёв).
«И рокотал соловей
- Славу.» (М. Цветаева)
Соловей А.Ахматовой поёт слаще мёда, земляники и женской ревнсти":
Уходи опять в ночные чащи,
Там поет бродяга-соловей,
Слаще меда, земляники слаще,
Даже слаще ревности моей.
(А.Ахматова "Уходи опять в ночные чащи", 1920-1930-е годы)
У Марии Петровых «Соловей плескал во рвы // Серебром…»
У Э.Багрицкого
«В бузине, сырой и круглой, // Соловей ударил дудкой» (Э.Багрицкий).
У Давида Усманова «Соловьи поют заливаются».
У Г.Горбовского и С.Пожлакова
«В твоих садах опять колдует соловей!»
Соловей Б. Пастернака в стихотворении «Маргарита» (1930) заставляет нас вспомнить "Мастера и Маргариту" М. Булгакова:
Разрывая кусты на себе, как силок,
Маргаритиных стиснутых губ лиловей,
Горячей, чем глазной маргаритин белок,
Бился, щелкал, царил и сиял соловей.
Автор "Доктора Живаго" находит совершенно новые слова, выражающие соловьиное пение: "Бился, ... царил и сиял". Эти стихи могли бы стать самым изысканным украшением булгаковского романа о Мастере.
Иеромонах Роман (Матюшин) в одной из своих духовных песен сравнисвает ликующее пение соловья с акафистом, прославляющим Бога и призывающим «благодать на округу»:
Ах, как птицы поют, так в неволе не спеть!
Ублажают тебя, Божье слово – Свобода!
Соловьи, соловьи! Я б хотел умереть
Под Акафист подобного рода.
<...>
Так ликуй же, ликуй, непогоде на зло,
Окажи здесь живущим услугу.
Совершай до утра прославленье без слов,
Призывай Благодать на округу.
(иеромонах Роман Матюшин)
-----------
* Обращение к соловьям "Соловьи, соловьи!" здесь перекликается с песней «Соловьи» (1944) композитора Василия Соловьёва-Седого (1907- 1979) на стихи фронтовика Алексея Фатьянова.
4. Звукопись в передаче соловьиного пения
В русской поэзии частое употребление звуков «с» и мягкого «т», а так же краткого «j» вместе с гласными в стихах о соловье приводят к эффекту иммитации соловьиного свиста. Эта иммитация заложена даже в самом имени этой певчей птицы («соловей») и в словах описывающих его пение: («песнь», «свист»), а так же в эпитетах, определяющих соловья с точки зрения его вокальных возможностей («голосистый»).
Об этом подробно рассказано в статьях «Соловьиное пение в музыке», где рассмотрены романс А. Алябьева «Соловей» (1825) на стихи А. Дельвига, песня «Соловьи» (1944) композитора Василия Соловьёва-Седого на стихи фронтовика Алексея Фатьянова, «Комсомольцы-добровольцы» (1957) композитора Марка Фрадкина на слова Евгения Долматовского, песня «Соловьиная роща» (1976) композитора Давида Тухманова на стихи Анатолия Поперечного, "Тихая моя родина" песня Геннадия Заволокина на стихи Николая Рубцова и другие произведения.
5. Что выражает соловьиное пение?
Многие поэты пытались ответить на вопрос: что выражает соловьиное пение? Лучшие ответы находим у Г.Р. Державина, Н.М. Карамзина, А.С. Пушкина, А.В. Кольцова, А.А. Фета и иеромонаха Романа (Матюшина):
У Н.М. Корамзина соловей прославляет себя и мать-природу:
Певец любезный, друг Орфея!
Кому, кому хвалить тебя,
Лесов зеленых Корифея?
Ты славишь громко сам себя.
Натуру в гимнах прославляя,
Свою любезнейшую мать,
И равного себе не зная,
Велишь ты зависти — молчать!
(Н.М. Карамзин "Соловей", 1796)
У А.С. Пушкина, А.В. Кольцова и А.А. Фета он выражает в своём пении любовь к "розе".
В безмолвии садов, весной, во мгле ночей,
Поёт над розою восточный соловей.
(А.С. Пушкин "Соловей", 1826-27)
Пленившись розой, соловей
И день и ночь поет над ней;
(А.В. Кольцов)
Истерзался песней
Соловей без розы.
(А.А. Фет "В дымке-невидимке выплыл месяц вешний...", 1873)
У М. Цветаевой соловей поёт славу человеческому рождению:
В черную полночь, под пологом древних ветвей,
Мы вам дарили прекрасных — как ночь — сыновей,
Нищих — как ночь — сыновей…
И рокотал соловей
— Славу.
(М. Цветаева "Милые спутники, делившие с нами ночлег!")
Г.Р. Державин в стихотворении "Прогулка в Царском селе" видит в пении соловья, благодарение Богу:
И соловей сидит
Где близ и воспевает,
Зря розу иль зарю!
Он будто изъявляет
И Богу и царю
Свое благодаренье:
Царю — за память слуг;
Творцу — что влил стремленье
К любви всем тварям в дух.
(Г.Р. Державин "Прогулка в Царском селе", 1791)
А у иеромонаха Романа (Матюшина) соловей прославляет Бога и призывает на землю благодать Божию. В его ликующем пении поэт слышит совершенный молитвенный акафист.
Совершай до утра прославленье без слов,
Призывай Благодать на округу.
(иеромонах Роман Матюшин)
В этом песне о. Романа державинская мысль обрела свою полноту: соловей благодарит Бога (Г.Р. Державин), ликуя, прославляет Его и призывает Его благодать на родную землю (о. Роман).
6. Влияние соловьиного пения на человека
Представители разных эпох и литературных направлений по разному описывают это воздействие. Вот как описывает это благотворное воздействие соловьиного пения на человека сентименталист Н.М. Карамзин:
Пой, друг мой! Восхищен тобою,
Под кровом ночи, в тихий час,
Несчастный сладкою слезою
Мирится с небом и судьбой;
Невольник цепи забывает,
Свободу в сердце обретает,
Находит сносным жребий свой.
Лиющий слезы над могилой
(Где прах душе и сердцу милый
Лежит в безмолвной тишине,
Как в сладком и глубоком сне),
Тебе внимая, утешает
Себя надеждой вечно жить
(Н.М. Карамзин "Соловей", 1796)
В романтической сказке Х.К. Андерсена "Соловей" (1843) пение соловья заставляет смерть удалиться в свой сад, воспетый соловьём, и исцеляет смертельно больного китайского императора:
«Он пел, и призраки всё бледнели, кровь приливала к сердцу императора всё быстрее; сама Смерть заслушалась соловья и всё повторяла: «Пой, пой ещё, соловушка!»
— А ты отдашь мне за это драгоценную саблю? А дорогое знамя? А корону? — спрашивал соловей.
И Смерть отдавала одну драгоценность за другою, а соловей всё пел. Вот он запел наконец о тихом кладбище, где цветут белые розы, благоухает бузина и свежая трава орошается слезами живых, оплакивающих усопших… Смерть вдруг охватила такая тоска по своему саду, что она свилась в белый холодный туман и вылетела в окно.
— Спасибо, спасибо тебе, милая птичка! — сказал император.» (Х.К. Андерсен "Соловей",1843; в переводе Анны Васильевны Ганзен)
М.М. Пришвин в рассказе "Соловей" о спасённых ленинградских блокадных детях пишет о том как радостное пение целительно воздействует на их раненые души:
«И эти бедные детишки, спасенные от холода и голода, в какой радости они снова бегают среди цветов, летающих птиц, жуков и бабочек! У них у всех нет родной мамы: она умерла, и ее никем не заменишь! Но соловей поет свою вечную песню радости. Маленький человечек хватается за песенку и по песенке, как по лесенке, поднимается выше и создает себе новый, прекрасный мир: ему помогают лучшие силы страны и природы» (М.М. Пришвин).
Наконец, в 20-м веке поэт А. Поперечный так описал позитивное влияние соловьиного пения на человеческую душу:
И с полей уносится печаль,
Из души уходит прочь тревога.
Впереди у жизни только даль,
Полная надежд людских дорога!
И земля становится родней,
И сердцам понять друг друга проще.
Ты мне душу тронул, соловей,
Маленький волшебник белой рощи.
И, совсем не ведая о том,
Ты напел заветное мне что-то.
Эту песнь да записать пером,
Что от журавлиного полёта!
С этой песней так тревожно мне,
С этой песней так возможно счастье.
Много было песен на земле,
Только соловьиной не кончаться!
(А. Поперечный "Соловьиная роща")
7. Соловьиные "амплуа".
Поэты дают соловью самые разные "амплуа", например, счастливого или несчастного влюблённого (любовника):
«Но вдруг один любовник роз
Запел так ярко, беззаветно»
(А.А. Фет).
«Льет песни страстные, живые
Любовник розы — соловей.»
(Е.П. Зайцевский),
А ты, соловей, пригвожденный к искусству,
В свою Клеопатру влюбленный Антоний,
Как мог ты довериться, бешеный, чувству,
Как мог ты увлечься любовной погоней?
(Н. Заболоцкий "Соловей", 1939)
В седьмой главе "Евгения Онегин" соловей становится венцом весны:
I
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга.
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
Синея блещут небеса.
Еще прозрачные, леса
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят, и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.
Вся онегинская строфа звучит как изящный скрипичный концерт с пением соловья в конце, заставляя вспомнить "Времена года" и "Соловья" Антонио Вивальди. Если мы прочитаем седьмую главу до конца, то обрнаружим в ней все времена года:
XXIX
Но лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана...
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл — и вот сама
Идет волшебница зима.
XXX
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сравняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
При этом пение соловья в этом природном цикле, воспетом А.С. Пушкиным является его кульминацией, самым главным украшением года. Не случайно А.С. Пушкин, перед тем как перейти к лету, упоминает о соловье ещё раз:
Там соловей, весны любовник,
Всю ночь поет;
Титул любовника весны, которым награждает поэт соловья, рассеивают всякие сомнения в этом.
У Вячеслава Иванов райский соловей является посредником между рождением музыки и поэзии:
Когда над землею невинной
Сиял первозданный эфир,
Слил шепоты мира в единый
Отгул мусикийский — Зефир.
Под миртами слушала Ева:
Меж миртовых пел он ветвей;
А с тихого райского древа
Уж вторил ему соловей.
<...>
И как нам извел Афродиту
Из пены лазуревый вир, —
Поэзию, златом повиту,
Соткал светоструйный эфир.
Всеволод Рождественский видит в соловье "чудодея", а Мария Петровых волшебника:
В заколдованную сеть
Соловей скликает звезды,
Чтобы лучше рассмотреть,
Чтоб друзьям дарить под гнезда.
(Мария Петровых)
Большинство поэтов видят в соловье непревзойдённого певца ("Певец любезный, друг Орфея!" "Орфей Природы" (Н.М. Карамзин), более того, царя певчих птиц: "Пернатый царь лесных певцов" (А.С. Пушкин) "Певцов воздушных царь" (П. Ершов, автор "Конька-Горбунка).
Да что там царь, сравнивая соловья с другими птицами Н.М. Карамзин приходит к выводу:
"Они одно пленяют чувство,
А ты приводишь всё в восторг;
Они суть музы, ты их бог!
(Н.М. Карамзин "Соловей", 1796)
Его пение он уподобляет явлению Феба (солнца) на небосводе:
Как Феб златый, являясь пышно
На тверди, славою своей
Луну и звезды помрачает,
Так песнь твоя уничтожает
Гармонию других певцов.
В стихотворении Генриха Гейне «В начале был соловей» (1844) соловей становится поэтическим образом-символом Бога Слова. Во всяком случае таким его видит у Гейне воробей:
«В начале был лишь соловей,
Он пел свое: цюкют! цюкют!
С тех пор побеги трав нежней,
Фиалки, яблони цветут.
Он клюнул в грудь себя, и вот
Течет из красной раны кровь,
Куст роз из крови той растет,
Ему поет он про любовь.
Всех нас, лесных пернатых, здесь
Сроднил своею кровью он;
Но смолкнет розе песнь – и весь
Наш лес на гибель обречен».
(перевод А. Блока)
Именно в этой свой ипостаси соловей является в стихотворении Осипа Мандельштама «К немецкой речи» (1932):
Когда я спал без облика и склада,
Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.
Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада
Иль вырви мне язык — он мне не нужен.
Бог Нахтигаль, меня еще вербуют
Для новых чум, для семилетних боен.
("Нахтигаль" - это "соловей" на немецком языке. Звукописной передачей соловьиного свиста в немецком слове "Nachtigall" являются слоги "ти" и "галь".)
То есть меня хотят заставить служить чуме взаимной ненависти и бойням грядущих войн. Всё во мне возмущено и бунтует против этого:
Звук сузился, слова шипят, бунтуют,
Но ты живешь, и я с тобой спокоен.
Я "спокоен" с тобой как Пилад рядом со своим другом Орестом. Или что было бы ещё точнее: Лишь то, что Ты живёшь во мне, успокаивает меня, согласно словам Христа: "Во Мне будете иметь мир".
В образе Бога Нахтигаля Мандельштам объединил в гармоничное целое свой христианский и поэтический идеал (Бога Слово и Бога Соловья), идеал жертвенности и святой дружбы в жизни и в поэзии, тем самым выразив своё кредо.
Как замысловато перекликаются в этих трёх стихотворениях столетия и свойственные им стили (сентиментализм, романтизм и акмеизм).
Послесловие
Так перед нами великая русская литература чудесно просвистала, прощёлкала и прогремела соловьём на все свои лады*.
-------------
* Тема соловья в поэзии необъятна как и его пение, поэтому я остановился в этом очерке лишь на том, что в этом пении особенно затронуло моё сердце.
По персидски соловей "bolbol" по турецки "бюльбюль", что тоже передаёт пение птицы. Однако, остановимся на русской поэзии.
Глава третья
Бог Нахтигаль Мандельштама
Эпиграф:
"...О чём эти замечательные строки, незнакомые слова Нахтигаль, Пилад, кто вербует, зачем?" (Анна Голубева)
Предисловие
В литературоведении принято считать, что под символическим образом Бога Нахтигаля в своём стихотворении «К немецкой речи» Мандельштам подразумевает немецкую поэзию. В настоящей статье излагается иная точка зрения на символику этого образа.
1. Божественный Соловей это поэтический образ Бога Слова.
Бог Нахтигаль* в стихотворении Осипа Мандельштама «К немецкой речи» (1932) это поэтический образ-символ Бога Слова, каким его воспел в своём стихотворении «В начале был соловей» (1844) Генрих Гейне**:
«В начале был лишь соловей, <В начале был соловей
Он пел свое: цюкют! цюкют! И пел слово: цюкют! цюкют!
С тех пор побеги трав нежней, И как он пел, произрастали повсюду
Фиалки, яблони цветут. зелёная трава, фиалки, яблоневый цвет.> (Подстрочник)
Он клюнул в грудь себя, и вот
Течет из красной раны кровь,
Куст роз из крови той растет,
Ему поет он про любовь.
Всех нас, лесных пернатых, здесь
Сроднил своею кровью он;
Но смолкнет розе песнь – и весь
Наш лес на гибель обречен».
(перевод А. Блока)
("Цюкют! цюкют!" у Гейне - это звукоподражательные междометия, имитирующие пение соловья.)
Образ этого Соловья становится в стихотворении Мандельштама его вдохновителем, поскольку он не только поэтический, но и религиозный, совмещающий в себе певца и Бога. Это Мандельштам подчёркивает, давая этому образу ключевую характеристику в слове предшествующем его имени (сравните: Бог Слово - Бог Соловей).
2. Священная дружба Соловья, искупителя и миротворца
К нему Мандельштам возносит вначале свою хвалу, а затем и молитву***:
Когда я спал без облика и склада,
Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.
Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада
Иль вырви мне язык — он мне не нужен.
То есть ещё до своего рождения я уже был покорён ("разбужен") красотой и величием дружбы, которую ты воспел. (Выстрел намекает на этимологию слова Нахтигаль – ночной щёлк.)
Поэтому прошу тебя даровать мне судьбу (твоего) верного друга, каким был античный Пилад****, ибо ты «Всех нас, лесных пернатых, здесь // Сроднил своею кровью...» (Подстрочник: «Всех нас птиц в этом лесу // примирила кровь из той раны»).
Певчие лесные птицы, которых примирил своей кровью Соловей, у Гейне прообразуют в узком смысле поэтов, а в широком - разные народы.
Поэтому святая дружба c божественным Соловьём делает нового Пилада другом всех поэтов и народов.
Исходя из этого Мандельштам показывает, что любая вражда для него чужда и невыносима. И ему легче лишиться навсегда своего поэтического дара («Иль вырви мне язык»), чем последовать братоненавистнической злобе в своей жизни и творчестве, изменив тем самым святой дружбе (с божественным миротворцем).
Поэтому в следующем четверостишии он показывает верность своему слову:
Бог Нахтигаль, меня еще вербуют
Для новых чум, для семилетних боен.
То есть меня хотят заставить служить чуме взаимной ненависти и бойням грядущих войн. Всё во мне возмущено и бунтует против этого:
Звук сузился, слова шипят, бунтуют,
Но ты живешь, и я с тобой спокоен.
Спокоен как Пилад рядом со своим другом Орестом. Или что было бы ещё точнее: Лишь то, что Ты живёшь во мне, успокаивает меня, согласно словам Христа: "Во Мне будете иметь мир".
Почему для выражения своей творческой позиции Мандельштам выбирает поэтический образ Гейне? Потому что он хочет донести свою мысль до поэтов всех народов, ведь большинству из них была знакома поэзия Гейне. У немецкого поэта эту священную историю рассказывает своему птенчику старый воробей:
Так старый воробей твердит
В гнезде сынишке своему;
Так и Мандельштам своим стихотворением подаёт пример молодым поэтам всего мира.
По этой же причине в качестве идеала друга он выбирает античного Пилада. Два эти образа немецкой и античной культуры являются всемирным культурным достоянием, также как Лорелея и Лета в стихе "Россия, Лета, Лорелея".
3. Божественный покровитель всех христианских поэтов?
Итак, в образе Бога Нахтигаля Мандельштам объединил в гармоничное целое свой христианский и поэтический идеал (Бога Слово и Бога Соловья), идеал жертвенности и святой дружбы в жизни и в поэзии, тем самым выразив своё кредо.
Это образ-символ выходит далеко за пределы одной только немецкой или русской поэзии, обретая всемирную значимость божественного покровителя всех христианских поэтов.
(Прежде эту роль у многих христианских поэтов, как ни странно, играли языческий Аполлон и музы, которым гнев был далеко не чужд: «Гнев, богия (муза), воспой Ахиллеса Пелеева сына...», "Иллиада")
4. Миротворческая весть Мандельштама
Поэтому Мандельштам вслед за Нахтигалем-миротворецем становится провозвестником новой вести:
Весть летит светопыльной обновою:
— Я не Лейпциг, я не Ватерлоо,
Я не битва народов — я новое —
От меня будет свету светло…
Эта мирная весть предлагает всем задаться вопросом:
Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб — от виска до виска,
Чтоб в его дорогие глазницы
Не могли не вливаться войска?
("Стихи о неизвестном солдате", 1937)
Этот риторический вопрос - завещание поэта всем последующим поколениям.
--------
* "Nachtigal" в переводе с немецкого значит соловей.
** Омри Ронен первым заметил аллюзию мандельштамовского Бога Нахтигаля на гейневского соловья, "искупителя лесных птиц" в стихотоворении «Im Anfang war die Nachtigall". Сходство слов "соловей и "слово" в русском языке усиливает гейневскую аллюзию на первый стих Евангелия от Иоанна "В начале было Слово..."
*** Первоначальный вариант молитвы был:
Бог Нахтигаль, дай мне твои рулады
Иль вырви мне язык [за святотатство] я так желаю.
Просить у Бога Его божественных песнопений было бы святотатством, поэтому поэт впоследствии отказался от этого варианта.
**** Орест и Пилад символ друзей и единомышленников. Став единомышленником соловья, искупителя "птиц" (поэтов и людей) Мандельштам хочет быть другом всех людей. То, что в античных поэмах Пилад не многословен тоже важно, однако это не играет в стихотворении первостепенной роли. Он готов замолчать только если от него потребуют служение вражде и ненависти.
Глава четвёртая
«Сверчок» Арсения Тарковского.
(Символика и мелодика лирического я.)
Лишь редким поэтам и философам прошлого было свойствено сравнивать себя с насекомыми. Царь
Давид в тяжёлую минуту называет себя червём, а жизнь сравнивает с паутинкой. Сократ именует
себя оводом, приставленным к гражданам Афин, чтобы жаля их своими вопросами, пробуждать
к духовной жизни*. Уильям Блейк в «Песнях невинности» заявляет:
«Я — тоже муха:
Мой краток век.
А чем ты, муха,
Не человек?»
(перевод С.Я. Маршака)
Арсений Тарковский нашёл в этой традиции свой неповторимый способ самовыражения, воплотив
его в стихотворении «Сверчок» (1940). Начинается оно с очень простого душевного автопортрета,
написанного по-детски легко и непосредственно:
Если правду сказать,
я по крови — домашний сверчок,
Заглядывая внутрь своего существа, поэт открывает в себе «кровное» родство с этим крошечным
музыкантом и тут же предоставляет ему абсолютное право быть выразителем своего поющего сердца:
Заповедную песню
пою над печною золой,
«Заповедная песня» образ с загадочным символическим подтекстом. «Заповедная» не значит ли запове-
данная свыше, таинственная, сказочная, сокрытая от любопытных взоров и ушей? Любопытно, что этот
эпитет Тарковскому предложила Марина Цветаева**. Он кардинально измнил тональность стихотворения.
Из печальной ("Похоронную песню") она стала таинственной ("Заповедную песню").
В «печной золе» угадывается пепел традиций русской культуры, который возрождается в пении сверчка,
благодаря «любви к родному пепелищу».
Куда обращено это поющее сердце, ради чего живёт, звучит и продолжается? Ради поиска близости и
дружбы. Однако обнажить своё сокровенное перед другими всегда опасно, так как
И один для меня
приготовит крутой кипяток,
Здесь чувствуется боль, на которую мужественно обрекает себя поэт, обнажая душу перед человеческим
непониманием. Вознаграждением за это мужество является восхищение благодарного слушателя:
А другой для меня
приготовит шесток золотой.
В золотом шестке угадывается сердце родственное по духу «золотое» своим теплом. Сверчок, принятый
в него, — это иносказательный образ сокровенной близости двух родственных сердец, предназначенных
друг для друга, — певца и его слушателя, священное единство дружбы и сотворчества.
Несмотря на смиренное отношение к своему таланту, поэт знает его истинную цену, которую не в
состоянии затмить шедевры мировой поэзии.
Путешественник вспомнит
мой голос в далеком краю,
Даже если меня
променяет на знойных цикад.
Сам не знаю, кто выстругал
бедную скрипку мою,
Знаю только, что песнями
я, как цикада, богат.
Теперь становится понятным, почему именно сверчок избран символом сердца поэта. Потому что это
сердце органично слито с песенным даром, которым оно обладает, также как сверчок неотделим
от своей живой скрипки, являющейся его органической частью.
Богатство звучания музыкального и смыслового при внешней простоте и доступности символично
выражено в описании того, чем владеет этот маленький менестрель:
Сколько русских согласных
в полночном моем языке,
— это звуковое богатство. Строка действительно вобрала в себя почти все согласные русского языка.
Они оттеняют своими богатыми обертонами музыкальную тему сверчка, проходяшую через всё стихотворение
в звуках «ск», «сек», «со», «сн», «ч», «з».
Сколько я поговорок
сложил в коробок лубяной,
— повествует о смысловом богатстве и близости народному языку.
Не только интерес взрослых, но и детское любопытство привлекает его доступность и подкупающая простота:
Чтобы шарили дети
в моем лубяном коробке,
В старой скрипке запечной
с единственной медной струной.
Детские ладошки, прикасающиеся и ощупывающие с восхищением это музыкальное устройство сердечного
инструмента — это новая, ещё более близкая связь сердца поэта с сердцем слушателя, чем «золотой
шесток».
«В скрипке запечной» звучит совсем как в задушевной. Единственная струна — это мотив простоты, но
вместе с тем и гениального мастерства во владении ею. Она не золотая, не серебряная, а медная,
по образу своего века. Наконец, единственная струна это и центральная тема поэзии Арсения
Тарковского — «малютка жизнь».
Однако взрослый читатель не ребёнок, он утратил остроту «шарящего» интуитивного сердечного слуха.
Зачастую между его душой и душой поэта возникает стена:
Ты не слышишь меня,
голос мой — как часы за стеной,
Стихи поэта кажутся однообразными и безжизненными для «взрослой» души. Однако поэт находит пути
для дружеского понимания двух в прошлом родственных душ. Ведь все мы родом из детства:
А прислушайся только —
и я поведу за собой,
Я весь дом подыму:
просыпайтесь, я сторож ночной!
Он выказывает готовность проникнуть своим сердечным напевом в интимный мир другого, утратившего
поэтический слух. Он пытается пробудить его ото сна не жалом сократовского философического
овода, а поэтическим словом. Зачем сторожу будить ночью весь соседний дом? Потому что его
жилец в этой «ночи» рискует быть духовно обкраденным, лишиться красоты, радости и любви.
Заканчивается стих самой загадочной строчкой:
И заречье твое
отзовется сигнальной трубой.
Слово «заречье» обладает игрой двух смыслов, одинаково значимых. Заречье — та духовная глубина
подсознания за гранью обыденной речи, в которой сохранилась свежесть памяти о прекрасном как
за какой-то душевной рекой детства. Сигнальная труба, по всей видимости, тот таинственный
творческий инструмент, забытый в сердце многих, такой же прекрасный как скрипка сверчка и
готовый пробудиться к сотворчеству.
Итак, в стихотворении поэта-сверчка окружают четыре слушателя: раздражённый обыватель,
нежелающий слушать; верный ценитель и друг, приготовивший золотой шесток своего понимания;
путешественник с широким вкусом среди звона цикад не забывающий и этой маленькой скрипки;
дети, с восторгом познающие красоту простоты интуитивно, «на ощупь»; наконец, уснувшее сердце,
пробуждённое творчеством поэта для своего подвига. Сигнальная труба рождает ассоциацию с
временами рыцарства, намекая при этом на подвиг.
Иными словами, в образе сверчка раскрывается целая философия творческой жизни человека,
открытие им своего предназначения, трагедия и счастье бытия по зову сердца, поиски и
обретение духовной дружбы.
При этом всё стихотворение пронизывает гармоническое единство трёх внутренних рифмовых начал,
образующих мелодику лирического я. Эти рифмы «я», «ю» и «ой». Первая из них выражает
индивидуальность поэта и связана с местоимениями «я» и «меня». Вторая - «ю» преимущественно
выражает творческое начало, исходящее от лирического я. В нём как в лермонтовском «ю»
( «О милый мой! не утаю, Что я тебя люблю, Люблю как свежую струю, Люблю как жизнь мою...»)
заключается любовь, но любовь, изливающаяся в творчестве. Почти везде, где она появляется, она
связана с творческим началом: «заповедную песню пою», «бедную скрипку мою», «знаю» песня ли
это или мысль. Наконец, рифма «ой» выражает широкую гамму эмоциональных переживаний лирического
я из творческого начала «ю» вытекающее: «крутой кипяток» - страдание, «шесток золотой» - радость
быть понятым, «знойных цикад» - боль быть оставленным своим ценителем ради иных ценностей, детское
восхищённое «ой» при встрече с тайной и ответная радость поэта:
Чтобы шарили дети
в моем лубяном коробке,
В старой скрипке запечной
с единственной медной струной.
Тонкая инструментовка стиха с его пятистопным «протяжным» анапестом, в котором предложения
наполнены разными по длительности периодами пения сверчка, краткие паузы между мелодическими
отрезками, согласные, рассыпанные по стихотворению и создающие природный отзвук лирической
песни... Наконец, кульминация звукописи в тончайшей психологической полифонии рифмовых
внутренних линий «я», «ю» и «ой», выражающих саму душу стиха - это та совершенная
форма, в которую облекается богатый мир идей этой лирической философии.
Так с одной стороны Тарковскому удалось раскрыть образ поэта, как скромного, но удивительного
существа, у которого по гётевской характеристике «die ewige Melodien durch die Glieder sich bewegen»,
(«Вечные мелодии движутся по членам»), с другой — наполнить мелодикой своего лирического я
весь живой состав своего стихотворения.
В завершение добавим, что А.С. Пушкин в свои 16 лет получил в «Арзамасском обществе безвестных людей»
прозвище Сверчок. Оно было позаимствовано из баллады Жуковского "Светлана":
С треском пыхнул огонёк,
Крикнул жалобно сверчок,
Вестник полуночи.
Сверчок, как видно, был тоже "домашний". В одном из своих писем
из ссылки поэт и сам называет себя "Сверч". Таким образом Арсений Тарковский следует в своём стихотворении
"пушкинской традиции".
-------------------------
* «..Я полезен государству тем, что разговорами своими не даю вашим умам впасть в спячку и тревожу их,
как овод тревожит зажиревшего коня.» (Платон "Апология Сократа)
** Эпитет "заповедную" предложила Арсению Тарковскому Марина Цветаева вместо его собственного,
который звучал очень печально, нарушая жезнерадостную тональность стихотворения. Первоначально
второй стих звучал так: "Похоронную песню пою над печною золой".
Глава пятая
Метаморфозы шмеля в русской поэзии
Шмель никогда не испытывал недостатка в поклонниках среди русских поэтов. Однако зенит его литературного бытия связан с солнцем русской поэзии. В лучах гениальной фантазии А.С. Пушкина шмель пережил свой золотой век, свой сказочный ренессанс. Из детали летнего пейзажа он превратился в сказочного героя, наделённого человеческим достоинством, в заморского гостя, в человека-шмеля, напомнив блеск античных «Метаморфоз». Вспомним это превращение:
«И опять она его
Вмиг обрызгала всего
Тут он очень уменьшился,
Шмелем князь оборотился,
Полетел и зажужжал;
Судно на море догнал,
Потихоньку опустился
На корму — и в щель забился» (1, 523).
Только пушкинский гений мог отвести шмелю такое почётное место в своём сказочном царстве. Шмель очеловечен, он становится странником, как венецианский купец, переплывает целое море, а затем его перелетает. Он наказывает своего «врага» и разведывает великое чудо. Он воплощает в себе все тайные желания детского сердца. Превращение в маленькое и летающее — венец мечтаний. Путешествие в загадочную страну на корабле, в его щёлке, где неимоверно уютно детскому сердцу — море восторга. Да ещё мимо таинственного острова Буяна, на который взглянуть бы хоть одним шмелиным глазком! Подслушивание разговора взрослых будучи совершенно невидимым. Наконец, осуществление справедливого возмездия без всякой опасности для себя. Наказание по-детски озорное и смешное. Здесь забавная пушка детского смеха Александра Сергеевича, в которую вместо ядра туго (это не комар) забит шмель. С каким торжеством он подносит фитиль:
«Он над ней жужжит, кружится -
Прямо на нос к ней садится», (1, 525)
Огонь!
«Нос ужалил богатырь;
На носу вскочил волдырь» (1, 525)
Пушкинский герой — это шмель из шмелей, шмель с большой буквы. Он даже чем-то похож на своего автора. А.С. Пушкин писал эту сказку в конце августа 1831 года в Царском Селе, где он проводил своё первое лето с молодой супругой. Воспоминания о поре влюблённости,счастливо завершившейся венчанием и медовым месяцем, были ещё так свежи, что наложили свой золотой отсвет на сказочного шмеля-Гвидона, который здесь впервые мечтательно пленяется образом женской красоты, чтобы потом без памяти влюбившись в него, получить в дар ответную любовь царевны Лебеди. Помните?
«За морем царевна есть,
Что не можно глаз отвесть;
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает,
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит» (1, 525)
Он жалит Бабариху в нос, а сам-то незаметно уязвлен в сердце прекрасным идеалом. Более того, сияющий всеми радостями жизни шмель-удалец Пушкина просто купается в любви. Он зародился в её лоне. Влюблённая Лебедь (эту тайную влюблённость выдаёт её обращение к Гвидону: «Здравствуй, князь ты мой прекрасный...») превращает князя в шмеля. Это фантазия её любви. И шмель влюбляется, превратившись в князя, если ещё не раньше. Наконец, и исчезновение его — это не смерть, а лишь обратное превращение.
Если пушкинскому шмелю несомненно принадлежит пальма сказочного первенства, то бунинский «последний» шмель вынужден скромно довольствоваться цветком татарника.
«Полетай, погуди — и в засохшей татарке,
На подушечке красной усни» (2, 335), -
предлагает ему поэт в стихотворении, написанном в 1916 году. Пушкин по-детски не пожалел для своего героя превращений и «героических» дел. Бунин по-ребячески был щедр на краски и звуки:
«Черный бархотный шмель, золотое оплечье,
Заунывно гудящий певучей струной,
Ты зачем залетаешь в жилье человечье
И как будто тоскуешь со мной?» (2, 334).
Шмели Пушкина и Бунина поистине достойны богатого воображения ребёнка.
У Пушкина шмель вновь обращается в Гвидона. Бунин провожает мысленно своего героя до самой его смерти, а шмель провожает своего автора в иной мир. Поэт знает,
«Что уж скоро в бурьян сдует ветер угрюмый
Золотого сухого шмеля!» (2, 335).
Однако смерть не властна над его красотой. Она лишь подчёркивает её и делает более строгой в двух эпитетах «золотой» и «сухой». Даже воображаемая смерть его автора не в силах побороть шмелиного очарования. У шмеля начинается жизнь после смерти так же как у его автора:
«И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет — Господь сына блудного спросит»
"Был ли счастлив ты в жизни земной?"»(2, 361).
В этом как бы предсмертном перечислении всего того, за что поэт благодарит Бога, «к милосердным коленам припав» (2, 362), шмели стоят на втором месте. Благодарит за то, что по-детски первым пришло в голову, и это трогательно подчёркивает искренность благодарности. Стать одним из свидетельств искренней любви к Богу — это шмелиный эмпирей. Ни одно насекомое не «залетало» так высоко. Шмель в этом стихотворении как бы достигает райских небес, оставив под собой солнце и звёзды.
После такого «вознесения» шмеля на земле можно найти только его тень. Остатки детской пытливости и восхищения шмелём ещё встречаются у Осипа Мандельштама. Этот поэт огромный любитель находить таинственные недоговорённости в жизни и в искусстве так описывает в стихотворении «Импрессионизм» (1932) картину одного из импрессионистов:
«Угадывается качель,
Недомалёваны вуали,
И в этом солнечном развале
Уже хозяйничает шмель» (3, 65)
Шмеля поэт скорее всего не увидел, а почувствовал. Шмель у него — символ угадывания. Оно так же радует, как первое знакомство ребёнка с этим чудом. Так у Мандельштама этот детский шмель уже только смутно угадывается в искусстве и вот-вот исчезнет из него. Не поэтому ли так волшебно звучит этот прощальный импрессионистический аккорд, вобравший в себя и гудящий полёт в частице «уже», и нетерпеливое шуршание лапок в лепествах «хзчт» в слове «хозяйничает», и сладость нектара в конечном «эль»? Что же останется, когда этот аккорд растворится? Одно воспоминание. Например, у Экзюпери: «Ничто и никогда так не убеждало меня в полнейшей безопасности мира чем эта печурка. Когда я просыпался ночью, она гудела как шмель» (4). Шмель растворился в окружающем мире, как частичка детства, изредка напоминая о себе то в одном, то в другом образе.
На этой грустной ноте можно было бы и закончить, если бы эту изящную шмелиную кавалькаду чуть позже (1968) не догнал крылатый музыкант Арсения Тарковского. Его шмель становится выразителем священного танца живой природы перед величием небесного Творца:
«Пляшет перед звёздами звезда,
Пляшет колокольчиком вода,
Пляшет шмель и в дудочку дудит,
Пляшет перед скинией Давид» (5, 307).
Шмель удостаивается параллели не только со звёздами, но и с библейским Давидом, царём, воином и священным религиозным поэтом в силу того, что он сам князь насекомого царства, звезда первой величины, грозный воин и поэт, одиноко поющий о чём-то своём. Кроме того у шмеля А. Тарковского по сравнению с его предшественниками самое насыщенное и басовитое гудение, достигнутое благодаря оригинальному сочетанию двух звучащих по-шмелиному слов: «в дудочу дудит». Так он, пританцовывая, «перепел» своих предшественников благодаря своему волшебному инструменту.
Итак, шмель у Пушкина — сказочен, у Бунина — живописен, у Тарковского — певуч, у Мандельштама — импрессионистичен. То этот герой выступает в качестве пейзажной детали, то сливается с образом влюблённого, то обращается в символ детства и его маленьких открытий, наконец, становится выражением самой радости жизни. Меняя столь разные амплуа, этот маленький артист превращается в живую каплю, в которой отражаются вечные темы поэзии: любви, красоты и смерти.
Литература:
1. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. Т. 3. М.: АН СССР 1948.
2. Бунин И.А. Собрание сочинений. В 6 т. Т.1. М.: Худ. лит. 1987.
3. Мандельштам О.Э. Собрание сочинений. В 6 т. Т. 3. М. 1994.
4. Экзюпери А. Цитируется по памяти.
5. Тарковский А. Собрание сочинений. В 3 т. Т. 1. М.: Худ. лит. 1991.
Соловьи, цикады и шмели...
© Copyright: Владислав Плеханов, 2026
Свидетельство о публикации №226100301301
Свидетельство о публикации №226100301301
Рецензии