Сочувствие
Октябрь по прогнозам выдался комфортным в том смысле, что приносил комфорт лишь метеорологу, который этот прогноз составил. Остальным же жителям оценка «комфортно» по ощущениям встала бы комом неопределённости в горле. На улице было не холодно и не тепло, а так — ни то ни сё. Погода, которую невозможно запомнить и не хочется проживать. Небо висело над городом того же серого цвета, что и два года назад, и три, и, вероятно, всегда. Был будний день, пятница, десять утра, и кофейня на улице Мира работала.
Кирилл зашёл в кафе с претенциозным названием «Латтетуда» — то ли от слова «латтитуда» в значении географической ширины, то ли от невнятной попытки скрестить латте с дзен-буддизмом. На стене висела фальшивая доска с меловым меню, где «капучино» было написано латиницей, а «раф» — кириллицей, и этот орфографический сецессион сам по себе говорил больше о состоянии общества, чем любой социологический опрос.
Визит Кирилла в кофейню был не из-за желания кофе — он давно перестал хотеть кофе, — а потому что между парами уроков в его рабочем графике было окно, и это окно хотелось чем-то заполнить, а посещение кофейни было самым дешёвым способом заполнить время, сменив будничную обстановку. Он преподавал русский язык в школе. Это была работа, которую он получил не потому что хотел, а потому что после закрытия «Горизонта» нужно было где-то работать, а школа брала всех, у кого был диплом филолога и справка об отсутствии судимости. Кирилл диплом имел. Справку — тоже. Чего он не имел, так это понимания, зачем он каждое утро встаёт и идёт к тридцати двум подросткам, которым безразлично, чем отличается причастие от прилагательного, но не безразлично, когда прозвенит звонок с урока.
Он встал в очередь. Очередь была из трёх человек, стоящих в позе, которая в двадцать первом веке заменила позу ожидания — спина скруглена, голова опущена, взгляд упёрся в экран телефона, лежащего в ладони, и всё тело говорит «я здесь, но меня здесь нет».
Кирилл дождался своей очереди, заказал кофе и посмотрел по сторонам, выбирая место ожидания. За столиком у окна спиной к нему сидел парень с короткой стрижкой и широкими плечами. Кирилл не узнал его сразу. Потом узнал по жесту — человек машинально погладил лежащую на столе чёрную папку или чехол от планшета.
— Максим?
***
I. Встреча в кофейне или жизнь после Горизонта
Максим обернулся. В его глазах мелькнуло узнавание. Не мгновенное, а с задержкой. Как звук эха, который приходит через секунду после крика.
— Кирилл. Привет.
Он не встал. Кивнул на стул напротив. Кирилл сел, положив телефон экраном вниз.
— Ты сейчас где? — спросил Максим. Вопрос прозвучал довольно дежурно.
— Прямо перед тобой.
Парни уставились друг на друга. Повисла трёхсекундная пауза молчания.
— Ты в кофейню за кофе или на личный стендап заскочил?
— Ха. Один-один, — сказал Кирилл, и оба улыбнулись, сняв наигранное напряжение во взглядах. — Школа. Русский язык. Пятый, седьмой, восьмой классы.
— Филолог в школе. Это...
— Ой. Не начинай.
— Я не начинал. Я хотел сказать «понятно».
— Понятно — это хуже, чем если бы ты сказал «жалко». Жалость хотя бы содержит эмоцию. А «понятно» — это констатация. Как диагноз, после которого не лечат.
Максим усмехнулся. Из его усмешки выросла та самая неловкость, которая возникает между людьми, которые когда-то были близко — не в смысле дружбы, а в смысле общей траншеи, — а потом перестали, и теперь не знают, какая дистанция между ними уместна.
— А я в одной IT-шке, — сказал он, опередив встречный вопрос. — Пишу тексты для лендингов.
— Это каких?
— Ну, landing pages. Такие сайты в одну страницу: «купи наш крем», «запишись на йогу», «наш инструмент режет всё». Я пишу текст, который должен убедить человека, что ему нужно то, без чего он спокойно жил до этого момента.
— Ты три года назад назвал бы это продажей воздуха.
— Три года назад я работал в муниципалитете и называл всё словами, которые в муниципалитете не приняты. Теперь я работаю в IT и называю вещи так, чтобы за них платили. Это взросление. А может и деградация... В общем, зависит от знака между словами, — сказал он и усмехнулся.
Кофе принесли. Кирилл обхватил стаканчик обеими руками. Максим пил из своего — чёрный, без сахара. Как прагматик он давно решил, что вкус кофе не важен. Важен кофеин, а всё остальное — декор, платить за который смысла не видел.
— Помнишь, как мы спорили про дефис и тире? — спросил Максим.
— Помню. Я был прав.
— Ты был неправ. Но не в этом дело.
Максим смотрел в окно. За окном была улица Мира, и через дорогу — стена дома, на которой когда-то белой краской было выведено «НАРОД-ВЛАСТЬ». Стена была закрашена серой краской. Кирилл тоже посмотрел туда — на секунду, без комментария, — и Максим заметил это и тоже не прокомментировал, и это молчание было первым за весь разговор, которое не требовало заполнения.
Они помолчали. Кирилл отпил кофе. Кофе был обычный. Не плохой и не хороший. Такой, какой бывает, когда бариста не старается и не ленится, а просто делает, и в этом «просто делает» есть своя честность, которая недоступна ни самому дорогому кофе, ни самому дешёвому.
— А помнишь опечатку в заявке? — спросил Максим.
— Субъектность — субъективность?
— Да. А как думаешь, Андрей Петрович это намеренно сделал или опечатался?
— Ты думаешь, это была ещё одна ирония, стоившая так дорого?
— Я так и не понял. С ним всегда так. Не поймёшь, где он шутит, а где серьёзен.
Максим крутил стаканчик в руке.
— Знаешь, — сказал он, — мы ведь даже не друзья были.
Кирилл поднял брови. Не от удивления, а от того, что эта мысль совпала с его собственной, и совпадение собственной мысли с чужой всегда вызывает лёгкое раздражение, как будто кто-то занял твоё место в очереди.
***
II. Друзья или Коллеги
— Мы были просто коллеги, — сказал Кирилл.
— А это разные вещи?
Кирилл снял очки, протёр их и вернул на место, заполняя действием паузу, пока мысль формируется в голове. Затем неглубоко вздохнул и сказал:
— Дружба — это дар, а работа — это сделка. А точнее — контракт. Дар и контракт существуют в разных системах координат. На работе ты всегда знаешь, зачем ты что-то делаешь. Тебе платят. Это базовое условие, и оно не отменяется тем, что ты «хорошо относишься» к коллеге. Любая помощь коллеге — это либо инвестиция: он поможет потом. Либо страховка: он не сдаст тебя. Либо репутация: начальство увидит. И даже если ты не осознаёшь этого — механизм работает без твоего ведома. Это как... Как пищеварение. Ты не решаешь, переваривать или нет. Просто перевариваешь.
— Красиво, — сказал Максим. — И неверно.
— Что неверно?
— Всё. Кроме последнего примера. Пищеварение — удачное сравнение. Но вывод из него неправильный. Ты говоришь: на работе всё прагматично, потому что есть деньги. А я говорю: именно на работе дружба единственно честная, потому что именно в работе человек проявляется. Не в застолье. Не в отпуске. Не на дне рождения, где все улыбаются и дарят ненужное. А в дедлайне. В чужой ошибке, за которую отвечаешь ты. На совещании, где надо либо поддержать, либо промолчать, и каждое из этих действий стоит по-разному, и цена известна, и ты всё равно выбираешь. Вот тут-то и видно, из какого ты материала. Вся остальная дружба — это дружба в вакууме. Без трения. А без трения не знаешь, что перед тобой — бетон или, скажем, пеноблок.
— Ты проверяешь дружбу по тому, как человек ведёт себя в стрессе. Но стресс — это не человек. Стресс — это реакция. Ты судишь о материале по тому, как он ведёт себя лишь под нагрузкой, но без нагрузки он может быть другим.
— А без нагрузки всё ведёт себя хорошо. Вот в этом и проблема. Да и в принципе, большинство социальных проблем именно из-за бытового трения.
Кирилл откинулся на стуле. Жёсткий деревянный стул не располагал к комфорту, равно как и погода, как и сама дискуссия, перерастающая в очередной спор.
— Хорошо, — сказал Кирилл. — Допустим, дружба на работе невозможна. Тогда ответь: почему мы помогали друг другу? В «Горизонте». Ты оставался после работы, помогал мне с отчётами. Я писал твои тексты для грантов. Почему?
— Потому что...
— И не говори «потому что надо было», — перебил его Кирилл. — Я спрашиваю про личный мотив.
Максим задумался. Это было видно не по лицу. Лицо у него оставалось таким же. Это было видно по рукам: он перестал крутить стаканчик и положил ладони на стол. Перестал искать и начал считать.
— Потому что мне было хорошо, когда я помогал, — сказал он.
***
III. Сочувствие или Хорошо и плохо
— Вот. Тебе было хорошо. Не мне, а тебе! — шёпотом заговорчески воскликнул Кирилл. — Ты помогал мне, чтобы помочь себе. Помощь другому — это способ помочь себе. Не в смысле «я помогу, и он мне поможет». В другом. Ты помогаешь, чтобы подтвердить себе: я — хороший. Это не эгоизм. Это устройство. Действие ради другого — это всегда действие ради себя, только опосредованное. Ты не помогаешь Кириллу. Ты строишь Кирилла, который помогает, и этот Кирилл тебе нужен, потому что без него ты — не ты.
Максим слушал. Его лицо не менялось, но в глазах происходило то, что происходит с окном, когда на улице темнеет, а в комнате зажигают свет, и стекло перестаёт быть прозрачным. Оно становится зеркалом, и ты видишь не улицу, а себя.
— А «я хороший», — продолжал Кирилл, входя в герменевтический экстаз, называемый во времена учёбы его одногруппниками «душнотой», — это паттерн. Из детства. «Будь хорошим для мамы». Первая инструкция, которую усваивает ребёнок, раньше, чем «не трогай горячее» и «не говори с незнакомыми». Мама говорит «молодец», и ты делаешь снова. И снова. И потом всю жизнь делаешь, только масштаб меняется. Сначала «убрал игрушки — молодец». Потом «помог коллеге — молодец». Потом «написал грант — молодец». Формулировки сложнее, а структура та же. Мама — это первый грантовый фонд. И всю жизнь ты пишешь заявки с тем же смыслом.
— Ты сейчас серьёзно? — спросил Максим.
— Абсолютно.
— Ну, тогда Андрей Петрович тоже. Его надпись на стене — это тоже «будь хорошим для мамы»?
— А почему нет? Только мама масштабировалась. Мама стала народом. Он не мог не написать. Или же ему нужно было быть хорошим не для конкретного человека, а для идеи. Идея — это мама, которая не умрёт и никогда не скажет «достаточно». Идея всегда хочет ещё. Поэтому Андрей Петрович и написал.
Максим молчал. Его собственный цинизм, который он считал радикальным, только что оказался ещё недостаточно радикальным. Он испытал дежавю. Как будто жизнь ходит по кругу, и круг этот — не метафорический, а геометрический факт.
— Получается, — сказал Максим медленно, — бескорыстных поступков не существует. В принципе. Любой «бескорыстный» поступок — это строительство собственного «я». Ты помогаешь, чтобы быть тем, кто помогает. Жертвуешь — чтобы быть тем, кто жертвует. Пишешь на стене — чтобы быть тем, кто пишет на стене. Всё — ради себя. Только через другого.
— Да.
— И это не плохо?
— Это факт. Плохо или хорошо — это оценка, а оценка — это декор. А факт — это бетон. Бетон не бывает плохим или хорошим. Он просто бетон.
Максим посмотрел на стаканчик. Стаканчик был пуст, но он всё ещё держал его в руках как якорь.
— Тогда сочувствие — что? Тоже эгоизм?
— Сочувствие я бы назвал эгоизмом в самой изящной форме. Ведь ты сочувствуешь другому, потому что тебе плохо от того, что другому плохо. Не ему плохо — а тебе плохо. Он страдает, а ты испытываешь дискомфорт от его страдания, и хочешь этот дискомфорт убрать. Помогая ему, ты помогаешь себе. Сочувствие тут как автокоррекция. Ты моделируешь чужое состояние, потому что тебе просто невыгодно, чтобы рядом было плохо.
Кирилл говорил это ровно — он железобетонно утвердился в своих словах и не ждал возражений, однако и не боялся их. Ведь речь шла о вещах, которые не были для него теорией. Это была его практика. Каждый день он шёл в школу и преподавал детям то, что им по их мнению не нужно, и делал это не из любви к русскому языку, а из необходимости быть «хорошим», и знал это. И шёл, и ненавидел себя за то, что шёл, и шёл — потому что ненависть к себе тоже была формой «быть хорошим». Ведь хороший человек должен ненавидеть себя за то, что он недостаточно хорош.
— И тогда, — подхватил Максим, — получается, что все наши надстройки — общество, мораль, этика, «будь хорошим для мамы» — это... что?
— Слои. Один на другом. Базовый — сочувствие как моделирование. Дальше — социализация, мораль, этика, философия. Каждый слой ровнее предыдущего. Но бетон тот же.
Кирилл замолчал. Он сказал всё, что хотел, и после того как сказал, ощутил ту пустоту, которая наступает после длинной тирады. Вроде бы ты прав, но от правоты не легче. Ты вроде доказал теорему, но обнаружил, что теорема не имеет практического применения.
Они помолчали. За окном прошёл человек с собакой. Собака была рыжая, крупная, и шла с таким достоинством, будто не человек её выгуливал, а она выгуливала человека.
— Можно?
Голос пришёл сбоку. Они обернулись.
***
IV. Со-чувствие или Сопереживание
К их столику подошёл мужчина в сером свитере и тёмных брюках. В его руках был бумажный стаканчик с кофе. Андрей Петрович.
Кирилл и Максим смотрели на него с тем выражением, которое бывает, когда в разговоре о человеке этот человек внезапно материализуется, — и ты не знаешь, то ли он подслушивал, то ли он был здесь всё время, то ли ты сам его вызвал, назвав имя.
— Я не подслушивал, — сказал Андрей Петрович с заметными паузами между словами, отвечая на немой вопрос в глазах своих бывших сотрудников. — Кафе не предусматривает приватности. Звуковая среда общая. А вы говорили громко и увлечённо.
Он сказал это без иронии, но и без важности. Будто ему всё равно, как его слова будут приняты, однако не всё равно, будут ли они услышаны.
— Я слышал ваше рассуждение про сочувствие. Вы почти дошли. Но остановились на слове «эгоизм». Это слово — моральное, а моральные слова мешают. Они как очки с цветными стёклами, через которые видишь мир в навязанной цветовой гамме.
Он отпил кофе из стаканчика.
— Сочувствие. Со-чувствие. Со-переживание, — сказал Андрей Петрович, короткими паузами препарировав «со» от слов. — Постановка себя на место того, кому сочувствуешь. Жалко не человека. Жалко себя — на его месте. Вы это сказали. Почти. Но вы назвали это эгоизмом, а это не эгоизм. Эгоизм — это выбор. А тут выбора нет. Ты не решаешь поставить себя на чужое место. Ты ставишь автоматически. Потому что эволюции выгоднее, чтобы выживало стадо, а не каждый по отдельности. Эмпатия — не добродетель, а своего рода калькулятор. Ты на нём считаешь, что если ему плохо сейчас, то мне может быть плохо потом, и чтобы мне не было плохо потом, мне нужно, чтобы ему не было плохо сейчас.
Кирилл слушал. Рот его слегка приоткрылся потому, что мысль, которую он выстраивал полчаса, только что была высказана в трёх предложениях, и сформулирована точнее, чем у него, и это было обидно, но обида была не на Андрея Петровича, а на себя за долгий путь туда, куда можно было прийти быстро.
— А все ваши надстройки, — продолжил Андрей Петрович, — общество, детство, «будь хорошим для мамы» — это приобретённые шаблоны. На бетоне одно: мне плохо, потому что я представил себя на твоём месте. Остальное — декор. Краска.
Кирилл очень хотел возразить. Он всегда хотел возразить или хотя бы уточнить через несогласие, ведь это была его природа, его способ быть в разговоре.
— Но если декор меняет поведение, — сказал он, — значит, он реальнее бетона. Бетон никуда не ведёт. А декор — ведёт. Без декора человек не помог бы. Бетон — это сила, а сила без направления — хаос.
Андрей Петрович кивнул.
— Ведёт, — повторил он. — Не значит «меняет». Ведёт — значит «направляет». Бетон — это сила. Декор — это направление. Сила без направления — хаос. Направление без силы — декор, фасад. Вы правы в том, что декор нужен. Но вы ошибаетесь, полагая, что декор первичен. Декор налеплен на бетон. Не бетон на декор. Сначала — модель. Потом — мораль. Сначала — «мне плохо, потому что я представил себя на твоём месте». Потом — «я должен помочь, потому что так принято». Потом — «я хочу помочь, потому что я хороший». Потом — «я помогаю, потому что это правильно». Каждый следующий слой дальше от бетона и ближе к фасаду. Но если убрать фасад — бетон останется. А если убрать бетон — украшениям фасада не на чем держаться.
Максим слушал так, как слушают человека, которого уважают, но не во всём. И это было честнее, чем полное согласие. Ведь полное согласие — это отказ от собственного голоса, а отказ от собственного голоса — это то, что Андрей Петрович три года назад назвал бы «вычитанием субъектности».
— Тогда что вы делаете в школе? — спросил Максим. — Учите детей декору?
Андрей Петрович посмотрел на него, медленно повернув голову. В его взгляде не было обиды.
— Я учу их спрашивать, — сказал он. — Как и тогда. Разница в том, что тогда я думал, что вопрос — это действие. А теперь я знаю, что вопрос — это тоже декор. Но это единственный декор, который признаёт бетон под собой. Не прячет. Другие виды декора — мораль, этика, идеология — лишь притворство, что бетона нет. Что есть только они. Что человек помогает потому, что «так правильно». Вопрос — единственный декор, который говорит: «Я знаю, что подо мной бетон. Я знаю, что я — лепнина, белила, краска. Но я — слой, который помнит, что под ним бетонная стена».
Он помолчал. Потом добавил:
— Декор, который знает, что он декор, честнее декора, который мнит себя бетоном. Мораль, которая знает, что она — налепленное, а не врождённое, — это уже не мораль. Это вопрос.
В кофейне играла инструментальная музыка — ненавязчивая, с саксофоном, который не мешал думать, а как бы выплывал из-под общего рисунка композиции, заполняя паузы в диалоге. Инструмент то играл короткие фразы из тоники и гамм, то тянул ноту. И нота в этот момент была длинная, невысокая, и висела в воздухе, как серое небо — не тяжёлая и не лёгкая, а просто — присутствующая.
Кирилл спросил:
— Андрей Петрович, вы тогда написали «субъективность» вместо «субъектность». Иронизировали или опечатались?
— Я никогда не иронизирую над опечатками. Опечатка — это бессознательное, которое прорвалось через корректуру. Но было ли это опечаткой в чистом виде? Возможно, бессознательное хотело сказать то, что сознание не позволяло. Желание получить финансирование за то, что чувствуем, а не за то, что делаем. Чувства честнее, чем придуманное и навязанное нарративами. Потому что действие — это декор. А чувство — бетонные стены.
Он наконец-то допил остывший кофе и скривился. Стаканчик встал на стол — пустой, лёгкий, без содержания, но с формой. Как флакончик, в котором не духи, а пустота, но пустота, имеющая форму.
Андрей Петрович встал. Поправил свитер и кивнул.
— Я не подслушивал, — повторил он. — Но мне было приятно принять участие в дискуссии.
Он ушёл без рукопожатий, и дверь на прощание звякнула маленьким колокольчиком. Звук был до боли знакомый — одинаково узнаваемый везде. Как будто по всему миру за него отвечает один и тот же человек.
Кирилл и Максим молчали. Молчание было не тягостное, а ровное, как поверхность воды, которую больше не тревожит ветер.
— Так мы друзья или коллеги? — спросил Максим, нарушив эту продолжительную паузу.
— Мы — два человека, которые пили кофе и разговаривали, — ответил Кирилл.
— И этого достаточно?
— Думаю, этого достаточно.
Максим кивнул. Кирилл посмотрел в окно. За окном была стена дома напротив — серая, ровная, без надписи. Краска была того же серого, что и небо, и казённое учреждение, и всё, между чем нет зазора.
Но стена помнила. Бетон помнит. Краска — декор. А бетон — бетон.
За окном прошёл автобус. Двигатель издал звук, который в приличном обществе называют метеоризмом, а вне приличного — одним коротким словом. Саксофон в это время молчал, будто предвосхитил диссонанс звуков.
***
Послесловие
Кирилл вернулся в школу. На следующем уроке он написал на доске слово «сочувствие» и попросил пятиклассников найти в нём корень. Пятиклассники нашли. «Чувств». Кирилл спросил: «А что значит "со-"?» У пятиклассников не нашлось объяснения. Кирилл сам ответил на свой вопрос: «Вместе». Потом подумал и добавил: «С тем, кто чувствует». Потом подумал и добавил: «С тем, за кого чувствуешь». Написал на доске «Со» и через горизонтальную чёрту дописал «чувствие». Разделив слово знаком, означающим ровно столько, сколько в него вложат. Пять минут он смотрел на доску. Доска была зелёная.
Максим вернулся в офис. Открыл документ, в котором нужно было написать текст для лендинга сосисок из соевого мяса. В заголовке уже была набрана фраза «Сосиски из натурального соевого мяса». Прилагательные «натуральное» и «соевое» резали глаз оксюмороном. Максим стёр и написал «Сочувствие». Потом стёр. Написал «Соя». Потом добавил черту меж слогами, и получилось «Со-Я». «С самим собой», — подумал он. Потом стёр и это и, не глядя в монитор, начал набирать изначальный текст, а когда поднял голову, увидел на экране «Со-сиськи».
— Чёрт знает что, — заключил он, широко раскрыв глаза, стёр всё и уставился в пустое место. — Пустое место тоже знак. Как минус. Как дефис. Как тире. Зависит от того, кто читает.
Свидетельство о публикации №226100301385