Друзья. Игорь Паньков Звездочёт и Засрака 1-3

Под этой рубрикой публикую произведения друзей – тех, которые уже ушли, и тех, которых не могу отыскать. Их творчество может найти отклик у читателей.
Я уже говорил, что Игорь Паньков – выдающийся Поэт, но он писал и не менее замечательную прозу.
   Как бы мне хотелось издать его произведения в виде книг… Да, видно, уже не судьба.
   Однако и пропасть втуне этому дать нельзя. Просто нельзя. Возьму на себя смелость опубликовать один из его романов (жанр определить трудно). Частей немного – значит, по частям. Думаю, вы оцените по достоинству.
"Если не я, то кто?"


Игорь ПАНЬКОВ

                ЗВЕЗДОЧЕТ И ЗАСРАКА


(Трагедия в трех действиях с прологом, эпизодами, парадосом,  стасимонами и экзодом)




 
Курипко Юрию –
   великому гуманисту, философу
и по совместительству санитару морга
посвящает автор эту книгу,
а кроме того,  выражает сердечную благодарность
Титу Лукрецию Кару, Титу Макцию Плавту
и Луцию Аннею Сенеке.




ОТ АВТОРА


     В бескрайних заповедниках природы,
     глотая жадно счастья звездный дым,
     мыслители, герои и рапсоды –
     резвимся мы под солнцем молодым.

     А вслед за каплей бурного броженья,
     прищуря глаз, по-детски морща лоб,
     с загадочной улыбкой снисхожденья
     следит мой Ангел, глядя в микроскоп…


   Завершив свой многолетний труд, автор осмеливается задать самому себе крамольный вопрос: а какому жанру принадлежит написанная им книга – эта элокубрация, если в ней невозможно отыскать ни крупицы вымысла, ни коротенького словечка выдумки? Если местами книга эта становится столь правдива, что более напоминает римский календарь – фасты, которые, как известно, все человеческие дни делят на «счастливые» и «тяжелые».
   Может ли случиться, чтобы автор сочинил фасты?
   А почему бы и нет? Очень даже может! Каким ещё обстоятельством сумеет он объяснить, почему все многочисленные персонажи повествования в точности соответствуют своим реальным прототипам, время действия легко определить по ходу сюжета, а название города без труда угадывается едва ли не с первых строк?
   Единственная вольность, которую всё-таки позволяет себе автор, это лёгкая ирония, и за ней неумело прячет он большую любовь к своим героям, замечательному городу и жизни вообще. Ведь не иначе как от избытка жизнелюбия в качестве своей главной темы он выбрал смерть.
   – Позвольте! – немедленно возмутитесь вы. – Но если всё так несерьёзно, всё так смешно и весело, – тогда, скорее всего, это никакие не фасты, а комедия, фарс или водевиль?
   – Совершенно с вами согласен! А чем же ещё, кроме фарса и водевиля, это может быть? И чтобы вы в этом больше не сомневались – вот вам куплеты и романсы самого фривольного и двусмысленного содержания. Вот вам законный повод для любых разновидностей смеха: сардонического, саркастического, иронического, гомерического и даже, если будет угодно, истерического. Вот вам полупьяные сатиры, фавны, сильваны, наяды и дриады, «италийский уксус» и «аттическая соль». Вот вам Дионис собственной персоной, дифирамбы и жертвенные козлы в честь Диониса.
   – Ну, понесло кота на ****ки!.. – воскликнете вы, хватаясь за голову. – Если жертвенные козлы – значит, это трагедия!
   – Вне всякого сомнения! – охотно соглашусь с вами я. – Самая настоящая трагедия! Ибо содержанием ее служат «выдающиеся и печальные происшествия, в которых обнаруживается борьба действующих лиц между собою и с разного рода препятствиями, а также нравственные и душевные потрясения и терзания, способные вызвать чувства ужаса и сострадания». Присутствует в ней и необходимая катастрофа, сопровождаемая гибелью главного героя. Присутствует необходимый пролог, необходимые эпизоды, парадос и даже стасимоны, которые в конце каждого эпизода непременно должны исполняться на орхестре неподвижно стоящим хором.
   – Иди ты ёжика пасти!.. – самым решительным образом оборвёте меня вы и в сердцах сплюнете на землю. – Не бывает такого в жизни и быть не может! А если в жизни такого нет, – значит это сказка: произведение бытового, волшебного или авантюрного характера с установкой на вымысел.
   – Ну и пожалуйста! «Не веришь – прими за сказку», – отвечает вам неперечливый автор. Но если это и сказка, мистерия, идиллия, буколика, феерия, эклога, пускай с установкой на вымысел, – всё равно не иначе как «на трагическом котурне», на последнем автор настаивает.
   Наслаждайтесь, друзья мои, парадосом, слушайте стасимон, и будьте счастливы, – не забывайте, что даже во французской Конституции 1793 года было записано: «Цель общества – всеобщее счастье».
   И ещё, друзья мои, помните, что «нет такой плохой книги, которая была бы совершенно бесполезной». В любой из них имеет место и свой оксиморон и своя энигма. А если так, значит я не потерял даром масло и труд.

                *

   Кстати, разрешите-ка нетерпеливому автору, наконец, пред¬ставить вам своего главного героя. Зовут его Егором Егоровичем.
   Да вот же он, друзья, перед вами...

     На расстояньи дрогнувших ресниц,
     с той точностью, что Шлиману не снится,
     он был свидетель, как валились ниц
     защитников отважных колесницы.

     Как шла болезнь Троянскою войной,
     и как – тому совсем свежо преданье –
     сгустилась над Ахилловой пятой
     вся маета, вся темень мирозданья.

     А здесь, за беломраморным столом,
     не жизнь и смерть, а брат с любимым братом
     сошлись, и толковали об одном,
     и третьим был патологоанатом.

     Вооружён лишь светлой головой
     да безупречной оптикою Цейсса,
     он скромен, как трудяга паровой
     над полосой грохочущего рельса.

     Измызган фартук, труп давно зашит,
     окурок смят пинцетом цепким Шора,
     диагноз окончательный звучит
     торжественным аккордом до-мажора.

     Но сам Творец не смог бы горевать
     так безутешно в сумраке промозглом,
     не разреши ему над прахом звёздным
     холодным спиртом душу согревать...





                ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ




                ПЯТАЯ ХИРУРГИЯ,
                ИЛИ
                СЛОН В  МАРИНАДЕ
 

                ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ


    ЗАГИБ ИВАНЫЧ


                Элементарна наша смерть:
                она – нора в земную твердь,
                последний адрес на конверте.
                Вот всё, что знаем мы о смерти.

                Неприкасаемый двойник,
                она уже ведёт дневник,
                невольно вторит всем движеньям,
                рожденьям, встречам, отношеньям.

                Но в свете солнца не видна,
                пока рядится в жизнь она.


   К тому времени, когда охладевший труп Соломона Ивановича доставили в городской морг, его многочисленные влиятельные родственники уже успели кой-чего уладить.
   Успели подмазать дежурного хирурга, дабы он посодействовал отмене предстоящего вскрытия. Догадались сунуть санитарке онкологического отделения, чтобы расторопная старушонка обмыла тело усопшего прямо в ванной комнате для больных. Сообразили отчехлить дежурной медсестре в надежде, что та, не дожидаясь третьих петухов, распорядится переправить тело в морг. Не забыли щедро отстегнуть и ночному санитару этого ужасного заведения, искренне уповая, что их драгоценный родственник за это будет помещён на соответствующее его многочисленным заслугам место.
   Больше никому отчехлить и отслюнить не успели, потому что была глубокая ночь.
   В результате такой исключительной заботы, надёжно связанный по рукам и ногам Соломон Иванович мирно покоился в холодильнике патологоанатомического отделения под сияющим девствен¬ной чистотой покрывалом.
   Назойливые мухи не кружили над аристократическими залысинами Соломона Ивановича, так как тело, лежащее на каталке, защищал небольшой жестяной саркофажек. А равно и потому, что «поставленный на мзде» полупьяный санитар на радостях врубил  мотор хладагрегата на полную мощность.
   Соломону Ивановичу более не угрожало беспардонное вмешательство в его судьбу неопрятного патологоанатома, дотошное и скрупулёзное исследование поражённых неизлечимой болезнью внутренностей, либо, паче того – коварное изъятие этих органов для медицинских и научных целей. Умиротворённая душа Соломона Ивановича иорданской голубицею порхала в морозном воздухе холодильной камеры, то и дело с гордостью присаживаясь в изголовьях уютного саркофажка.
   В тесном соседстве с Соломоном Ивановичем лежали и другие покойники: кто в одежде, а кто и без одежды, кто на каталке, а кто и прямо на загаженном кафельном полу в лужицах смёрзшихся нечистот и сукровицы. Увы! Даже в столь захолустном уголке вселенной не торжествовали светлые идеалы христианской любви и согласия.
   Одна природа делает великое даром!
   Покорная обстоятельствам душа печально вздыхала и терпеливо ждала своей богоизбранной участи.
   Долгое ожидание это было, наконец, прервано до чрезвычайности резко и противно взвизгнувшей дверью. В помещение ворвался угловатый и неказистый, но весьма энергичный молодой человек в засаленном синем халате с высоко засученными рукавами. Бравируя демонстративно озабоченным выражением лица, он откинул крышку саркофага, грубо отшвырнул в сторону заботливо выглаженную простынку, ухватился волосатыми лапами за ручки каталки и потащил её за собой наружу – в узкий коридор, а затем – ещё более узкую кабинку лифта.
   Дверцы лифта с грохотом захлопнулись, загудел мотор, пол под ногами дёрнулся, кабина медленно поплыла вверх, к просторному и светлому помещению секционного зала.

                *

   Несмотря на раннее время – а электронные часы на унылых, покрытых серовато-синюшными цыпками масляной краски стенах прозекторской дружно указывали на половину восьмого – в секционной присутствовала Иродиада Фёдоровна собственной персоной. По этой причине там царило оживление небольшого муравейника в условиях лесного пожара…
   «Ворона в павлиньих перьях, – так неласково отзывались о своей начальнице работники патологоанатомического отделения. – Сама розгочкой стегает, сама прижуривает».
   Раскрою маленькую тайну.
   Всё дело в том, что госпожа Шестопалова, директриса первого образцово-показательного городского морга, была Гарпией (древнегреческая богиня вихря, изображавшаяся в виде крылатой женщины с медными когтями – прим. автора) и обладала поистине удивительной способностью ввергать простых смертных в странное болезненное состояние. В зависимости от степени конфликта, данное состояние варьировало от лёгкого шока, сопровождаемого явлениями ступора и дежавю, до глубокой комы с полной потерей всех жизненных функций.
   – Захотели от каменного попа железной просвиры???.. – гремели под сводами прозекторской раскаты трубного гласа, которым Господь разговаривал с Моисеем на горе Синай. – Па-луча-ай!!!..
   И даже если никакого конфликта не было и в помине, а Иродиада Федоровна всего лишь цокала каблучками в своем кабинете, расположенном на втором этаже здания морга, на первом воздух наэлектризовывался и сгущался, как перед грозой.
   Достаточно было простого ее присутствия в отделении, чтобы неодушевленные предметы начинали самым необъяснимым образом светиться и искрить, совершенно исправные электроприборы неожиданно выходили из строя, а электрические лампочки в матовых плафонах хлопали и разлетались праздничными петардами.
   Что же говорить о людях! Тем более что к людям у Иродиады отношение было вполне однозначное и недвусмысленное.
   – Не нужны нам праведники, а нужны угодники, – категорично заявляла она новичку, дерзнувшему переступить священные пороги «пятой хирургии». А иногда выражалась и того проще:
   – Будь хоть чёрт, хоть пёс, лишь бы яйца нес.
   Когда же приходилось ей спустя строго определенный для каждой специальности срок выставлять «выработавшего ресурс» специалиста за двери, разговор с ним был ещё короче и неприятней:
   – Вздулся волдырь, да и лопнул!..
   Но на место сгоревших лампочек тут же вкручивались новые, вышедших из строя сотрудников оперативно сменяли молодые, необученные, но зато оптимистично настроенные кадры, и снова первый образцово-показательный функционировал чётко и без сбоев, подобно безупречно отлаженному механизму фирменного швейцарского хронометра.
   Деловито клацали и лязгали клинками тяжёлые секционные ножи из нержавеющей стали. Истошными голосами верещали мощные, как самолётные турбины, циркулярные пилы для вскрытия полости черепа. Через все форточки и щели струился сладковатый запах тлеющей плоти, тёплой крови и формалина. Юные лаборантки с тяжелыми биксами в руках  порхали в своих белоснежных халатах, как грациозные примы из «Лебединого озера». Дело спорилось, ладилось и кипело.
   При этом, из соображений личной безопасности, все старались обходиться без лишних слов, только в случае крайней необходимости переходя на сдавленный шепот, и даже дышали как-то по-особому деликатно, в сторонку. Самому отчаянному сорвиголове и в голову не могло прийти начать шалить вдруг и своевольничать, либо громко чихать, кашлять, смеяться, а тем паче курить и сплёвывать на пол. На искажённых нечеловеческим напряжением лицах кляксами расплывались бесформенные дежурные улыбки. В трансцендентальной тишине, в эпицентре безжалостного сияния кафеля, острых, как скальпель, солнечных лучей и мертвенно-белого света бестеневых ламп раздавалось только назойливое жужжание одинокой заблудившейся мухи и истерический голос Иродиады:
   – Санитар!!!.. Санитар!!!.. Чеширский!!!.. И чего ты, жидоморд, опять возишься?!! И чего ты, лупоглаз, копаешься?!! Что это за поведенция такая?!!.. Не дразни зверей для смеха, будет грустною потеха… В гробу ты у меня, первоугодник, будешь копаться!!!.. Отправишься ты у меня, перворазумник, по Усольскому тракту…
   – У кого рубль плачет, а у нас копейка скачет, – бодро отвечал протобестия и архиеретик Чеширский, вертясь как ужаленный. – Сию минуту будет готово-с, Иродиадочка Фёдоровна! Эх, цари-колесики…
   – А где лаборантки?!!!.. Почему никто не позвал лаборанток?!!!.. Где эта безмозглая коза Танька?!!! Где эта дойная корова Манька?!!! Где эти жертвы общественного темперамента???.. Почему никто вокруг не мычит, не телится?!!!.. Я вас научу, как препровождать время в забавах… Я вам устрою прежневременные порядки…
   Голос стремительно разрастался, становился всё выше, хотя выше, казалось, было уже невозможно. Парализованная муха свалилась, лапками кверху, на металлическую крышку инструментального шкафчика, в последний раз шевельнула лапками и затихла. А пронзительный голос всё забирал ввысь.
   Санитар Чеширский испуганно пригнулся и приоткрыл рот, как во время анфиладного огня в ракетных войсках и артиллерии, где не так давно проходил он действительную службу.
   – Вениамин Валерианович???.. Ха-ха-ха-ха-ха-ха... Ой, Вениамин Валерианович… просто умора, до чего у вас на голове шапочка смешная!.. Хи-хи-хи-хи-хи-хи... Ну, по барину и говядина… О-хо-хо-хо-хо-хо-хо… Один любит арбуз, а другой – свиной хрящик!.. Хе-хе-хе-хе-хе-хе… Вениамин Валерианович!!!!!.. Я вас в последний раз спрашиваю, кто вам разрешил брать в лаборатории отработанный формалин?!!!.. Мне это всё остонадоело!!!.. В моём отделении подобные личности не нужны!!!.. Я предупреждаю последний раз!!!.. Кончается время покаяния, начинается время наказания…
   Бедный Вениамин Валерианович, вздрогнув всем телом, проблеял и прокукарекал в ответ что-то невразумительное, как страдающий тяжёлой формой заикания и ангофразии (расстройство речи, заключающееся в заполнении пауз мычанием – прим. автора), а кряжистый коротконогий санитар тем временем одной рукой смахнул тяжеленного Соломона Ивановича с шаткой каталки на секционный стол, словно невесомый пустой манекен, и замер по стойке смирно.
   Нежная душа Соломона Ивановича затрепетала в благородном негодовании: кому-кому, а уж ей-то доподлинно было известно, сколько двоюродный брат жены покойного вынужден был заплатить, чтобы отменили вскрытие.
   Между тем, никто никого вскрывать и не собирался.
   Бездыханное тело распяли на чёрной с прожилками влажной мраморной плите. Иродиада Фёдоровна виртуозным взмахом анатомического скальпеля рассекла дряблую кожу на внутренней поверхности правого бедра. Санитар Чеширский, «лица необщим выраженьем» напоминающий широкоухого складчатогуба (порода крупных летучих мышей, обитающая в районе Кавминвод – прим. автора), утопая в длиннейшем клеёнчатом фартуке и широчайших нарукавниках, восхищённо фыркнул и развёл края раны, зацепив их одновременно четырьмя тупыми крючками. Иродиада долю секунды поколдовала проворными пальчиками в резиновых перчатках в глубине раны, и  осторожно приподняла над синеватой фасцией жёлтую эластичную трубку бедренной артерии. Чеширский, оскалив от напряжения зубы, без промедления наложил лигатуры.
   Далее началось непонятное. Рядом с покойником установили странный аппарат со множеством разнообразных датчиков и пузатых хромированных ёмкостей. От аппарата протянули тонкий шланг с канюлей на конце и фиксировали в рассечённой артерии. Зафыркал и заурчал мотор компрессора. Синюшное лицо Соломона Ива¬новича, как по волшебству,  начало наливаться восковой бледностью.
   Встревоженная душа, озабоченно наблюдающая за происходящим, невесомым туманным облачком расстелилась у самой поверхности секционного стола и не успела ровным счётом ничего понять, когда Чеширский неожиданно вырвал пробку из горлышка небольшого тёмного флакона. Всё вокруг заволокло тошнотворным запахом эфира. Зверская улыбка на вислощёком лице санитара самым неестественным манером вдруг пошла расплываться всё шире и шире, дробилась, множилась. Предметы и люди в прозекторской принялись, как лошадки на детской карусели, вращаться – вначале медленно, а затем быстрее и быстрее. Свет ослепительно вспыхнул и померк.

                *
 
   Ну а где же всё это время были лаборантки, которых Иродиада Федоровна помянула недобрым своим словом? Где находились «блистающие своим отсутствием» Таня и Маня? Они-то в это время что делали? Трудились, «вменяя себя ни во что», или «согрешали с кичением фарисейским», халявили, сочковали, зависали и оттопыривались? Неужели зависали и оттопыривались?
   Да как только подобное могло взбрести вам в хэд!
   Парились они всё это время, парились буквально как пчёлки по весне, в густом химическом амбре гистологической лаборатории, деловито, как улей, гудящей своими пробкотронами и ундуляторами. Подпирая, словно кариатиды, упругими девичьими животиками громадный вытяжной шкаф, похожий на двуспальный саркофаг для спящих  царевен, в поте лица своего перекладывали они стеклышки с микропрепаратами.
   Из одного стаканчика – в другой, из спирта – в эфир, из эфира – в ксилол или еще какую-нибудь вонючую гадость, а после – капали на них из длинной стеклянной пипетки гематоксилином либо эозином, или  обрабатывали по методике Ван-Гизона, чтобы Иродиада могла потом изучать их под микроскопом и свои заумные диагнозы ставить.
   А поскольку заняты у обеих перепончатокрылых тружениц были только руки, они могли позволить себе жизнерадостно пожужжать в полное своё удовольствие. Ибо сказано в Писании: нет ничего ужаснее и пагубнее духа уныния.
   Однако не станем слишком форсировать события, суетиться и спешить, как при ловле блох. И прежде чем перейти непосредственно к теме невинных девичьих бесед, обрисуем буквально в двух словах портреты наших новых знакомых. Тем более что и обрисовывать-то, по сути дела, нечего.
   Обе девицы были как две капли воды похожи друг на друга. Обе были весьма молоды и хороши собой. Обе придерживались чрезвычайно высокого мнения о собственной персоне. Обе считали себя очень и очень продвинутыми во всём, что касалось области межличностных отношений.
   При этом Танюша носила дольчики из лайкры и разговаривала на джайве – американском молодежном жаргоне.
   И Манюня носила дольчики. Но поскольку болтать попусту она не очень любила, то в своей речи часто вынуждена была прибегать к приемам паралингвистики, – то есть средствам, напрямую к языку не относящимся – выразительным паузам, многозначительной мимике и красноречивым жестам… У неё, как удивительно точно заметил русский классик М. Е. Салтыков-Щедрин, «образовался новый язык, получеловечий, полуобезьяний, но, во всяком случае, вполне негодный для выражения каких бы то ни было мыслей».
   Признаться честно, и Тане – той тоже зачастую сказать было абсолютно нечего, но она так уважала сам процесс (просто сникерсами не корми, а дай поговорить), что  болтала без остановки обо всем подряд.
   «Язык не выражает уже готовой мысли, а создает ее», – утверждал крупнейший специалист в области языкознания Александр Афанасьевич Потебня. В полном соответствии с этой теорией, своей речевой активностью Танюша пыталась компенсировать отсутствие мысли как таковой (что наблюдается у людей сплошь и рядом). И надо сказать, у нее это неплохо получалось.
   – Секи, подруга, я тебе щас такую пенку брошу – ухохочешься! – начала свой бесхитростный рассказ Таня, выпуская из пипетки густую фиолетовую кляксу на тончайший микротомный срез. – Прям халявстори! Ко мне в субботу на остановке Жорка из бойлерной подвалил, – в полном пожаре, даже языком еле ворочает, зато весь примажоренный, и салатник праздничный. И как начнет почки выдрачивать! Короче, подпишись, герла, на фак.
   – А ты?.. – вяло поинтересовалась Маня, не поворачивая головы.
   – Ну, я ему сконструировала улыбон и ласково так отвечаю: щас, миленький, только валенки зашнурую! Греби-ка ты, карась картонный, ушами в камыши! У тебя, видать по всему, фляга свистит… Не на ту нарвался! Я вам не какая-то шанель номер пять! Поищи труженицу легкого поведения – может, она и будет твои хромосомы хавать, а у нас с тобой стычка не катит… И вообще, базарю, Федя пуганый, ты сколько сегодня на грудь принял? «Фаустпатрон молдавской марганцовки и еще полбаяна косорыловки». С какого перепугу? «Отмечали с электриками столетие лошади Будённого». А самого шизо косит и гложет. «Чё стоишь, как слива зеленая? Чё, типа, сиськи тянешь? Какие траблы? Пойдем, полежим в тугезе – имеется блудный хайзер…» И лезет слюни гонять, недогон ушатый…
   – А ты?.. – взмахнула ресницами Маня, втягиваясь в беседу.
   – Спрячь, говорю, свой кукиш волосатый и канай косить изюм! Вали пустыню пылесосить, раз не рюхаешь фишку, лох сиволапый! Лично у  меня второй день краснуха…
   – А он?.. – Маня как открыла свой аккуратный ротик, так и забыла его закрыть.
   – «Это, – орет, – нам невзападлец, а ты, белокурва, коряво насаживаешь! И вообще, чувиха – следи за помелом, фильтруй базар. Мне доктор прописал перепихнин с повторином. Так что, давай по-рыхлому…»
   – А ты?.. – на губах у Мани вздулся огромный резиновый  пузырь и с треском лопнул.
   – С таким стручком лежи ничком! В общем, отскочи на полсандалии, кисель в коробке! Ящер ты убогий, а не бритый шкаф на пальцах, и лоб у тебя в два шнурка…
   – А он?.. – Маня оглушительно икнула и проглотила жевательную резинку.
   – Ну чисто мальчик Юнь-Су! «Мне, – кричит, – монопенисно, ибо у меня хронический недоебит». Короче, дурак дураком и уши холодные. Привязался – лифоном не отмахаешься…
   – А ты?.. – Маня выспыхнула румянцем, как докрасна раскалённая электрическая конфорка.
   – Чтобы я когда коленки морщила? Да залейся все кефиром! Сваливай, базарю, чмо ты из мухосранска, покедова не впаяла по кумполу!
   – А он?.. – Маня заледенела и покрылась инеем, словно стеклянный бокал со свежевзбитым молочным коктейлем.
   – Попузырился, попузырился, да и спрыгнул в туман. Пошел за угол коржи метать. …Ну чё, Мань, правда – полный сюр? – торжествующе вглядываясь в побледневшее лицо подруги, завершила рассказ Таня.
   – Я тащусь, как удав по стекловате!!!.. – с чувством всхлипнула Маня, размазывая глаза по щекам и медленно погружая кассету с микропрепаратами вместо ксилола в жидкий парафин.

                ЭПИЗОД ВТОРОЙ

                ПОРОСЕНОК ИЗ СТАДА ЭПИКУРА


                Планета поэтов и пьяниц...
                Страна дураков и обжор...
                Никто не наводит глянец,
                никто не выносит сор.

                Луну подъедают мыши,
                спит пугало на колу,
                танцует Марина Мнишек
                на золушкином балу.

                Курлычут куранты в небе,
                дишкантит в ночи «Варяг»,
                за кукиш на масле в нети
                впрягаться бежит бурлак.

                Романовых сановитей,
                сжимая страну в горсти,
                пьет горькую в Грановитой
                Прозектор Всея Руси.

                И чтоб не случилось чуда,
                тайком от седых волхвов,
                провел казначей Иуда
                списанье Святых даров.



   Судебно-медицинский эксперт Баранов мог бы в два счёта сразить любого книгочея-выскочку масштабами своей эрудиции и степенью своего интеллекта. Подобно Сексту-Эмпирику, он признавал чувственный опыт единственным источником знаний. Но так как был он человек хорошо воспитанный, интеллигентный, и – я бы даже осмелился сказать – стеснительный, то очень любил повторять:
   – Ну что вы, господа, в самом-то деле! Ну какой же я гений! Так себе, обыкновенный талант...
   Однако его блестящим характеристикам собратьев по ножу позавидовал бы даже Цицерон.
   – Мёд на языке, молоко на словах, желчь на сердце, обман на деле, – отзывался он о Вольдемаре Чеширском, верном клеврете Иродиады Федоровны.
   – Осел трется об осла, – так характеризовал их непонятную дружбу. – Достойная парочка. Право, я предпочёл бы ошибаться вместе с Платоном, чем разделять правильное суждение с этими людьми.
   – Муж честный, опытный в красноречии, – говорил он о Егоре Егоровиче. И уточнял: – Но того, к чему он стремится, нет нигде. Поэтому надо выпить.
   Доктору Вениамину Парамоновичу, который вообще-то был трудоустроен в Ессентуках, но часто приезжал в Кисловодск в служебные командировки, Баранов давал несколько туманную и двусмысленную характеристику.
   – Мужик проказник – работает и в праздник.
   В отношении обеих лаборанток – Тани и Мани – был он не менее оригинален и лаконичен, и ограничивался для той и другой одной общей   фразой:
   – Прекрасная Елена в исполнении девицы Бланш Гандон…
   К вышеизложенному считаю необходимым добавить, что если бы вы, будучи с господином Барановым на дружеской ноге, в один прекрасный день принялись бы настойчиво допытываться – к которой из философских школ он склонен сам себя причислять: стоиков ли, атомистов, перипатетиков, либо младогегельянцев, он только на мгновение наморщил бы свое высокое чело и с пафосом воскликнул:
   – Честно и откровенно? Да ведь все мы как один – поросята из стада Эпикура! Но я-то по своей имманентной сущности ещё и ортодоксальный венедиктинец...
   Говоря другими, более понятными словами, когда-то давным-давно сподобился наш Ганс-Колбаса прочесть увлекательную повесть Венечки Ерофеева «Москва-Петушки». И с той поры искренне сочувствовал своеобразному жизненному укладу и чуточку парадоксальной психологии книжного героя. Настолько искренне и горячо, что и своя собственная жизнь стала казаться ему непрерывным путешествием в какие-то неведомые Петушки. Так что на все остальные вопросы касательно того, как разрешить ту или иную проблему, он глубокомысленно изрекал:
   – Per abusum… Посредством злоупотребления.
   Плечом к плечу с Барановым на том же вредном производстве много лет трудился санитар Юлий Дмитриевич, ровесник доктора, считающий себя по этой простой причине его помощником и подчинённым только на вскрытии, а во всякое другое время приятелем и даже собутыльником.
   (К чести Баранова следует признать, что даже в условиях столь  неформального общения, при всей свойственной ему гасконаде, никогда не позволял он себе опуститься в этом общении до пошлого запанибратства и низкопробного амикошонства. Скорее, это было своеобразное шефство старшего над младшим, позволительное даже в обиходе мужей афинских.)
   Уже с раннего утра в душноватой атмосфере судебно-медицинских владений что-то тоненько и мелодично побрякивало и позвякивало. Возникали из небытия, перемещались куда-то и исчезали в полной неизвестности бесчисленные мензурочки, спиртовочки, колбочки, стопочки и пробирочки. Весело булькала, перетекая из одних ёмкостей в другие, кристально чистая жидкость без цвета, но обладающая весьма характерным, ни с чем не сравнимым запахом. Время от времени кем-нибудь из наших друзей доливалась в неё холодная водопроводная вода в различных пропорциях и соотношениях.
   – Эх, Юлик, – частенько говаривал Баранов, подобрев и обретая возвышенное состояние духа, – Barbam video, sed philisiphum non video – бороду я вижу, а философа не вижу… Отчего это так? Почему добавляешь ты две части чистого спирта в одну часть воды, когда следует делать наоборот? Ведь у нас впереди ещё два вскрытия…
   – Крути педали, пока не дали! – восклицал Юлий Дмитриевич, бессмысленно вращая глазами и снова наливал.
   – Люди немощны и самолюбивы, посему надо щадить их! – комментировал подобный ответ Баранов словами святого старца Тихона Задонского и послушно пил до дна.
   Оба специалиста необычайно сильно любили свою редкую и романтическую профессию, поэтому уже с самого начала трудового дня пребывали в прекрасном настроении, которое ещё более усиливалось после перерыва на обед.
   Частенько, в полном соответствии с так называемой теорией малых чисел, к соседям заглядывал на минутку патологоанатом Егор Егорович.
   – Aut bibat, aut abeat – либо пусть пьёт, либо путь уходит, – сурово  заявлял в таком случае Баранов. – Но необходимо помнить, что торопливость задерживает.
   Словно в подтверждение его слов, и по истечении искомой минутки Егор Егорович нередко оставался в судебно-медицинском отделении до самого конца трудовой смены. Как известно, культурные люди «под омофором мудрости и духовного весельства» всегда найдут, о чём поговорить.
   В подобные дни лаборанткам Тане и Мане приходилось терпеливо отвечать по телефону каждому встречному и поперечному, что доктор выехал на эксгумацию трупа или клинико-анатомическую конференцию.
   И надо же тому случиться, что в один из понедельников, похожих один на другой как близнецы-братья, когда триумвират единомышленников привычно предавался своему философскому времяпровождению, неожиданно выяснилось, что зеленого змия обуздали и разливать нечего.
   – О, радосте моя!.. Любимче мой!.. – возопил Баранов, обращая  страстные хмельные очи на Егора Егоровича. – Я знаю, у тебя должна оставаться заначка… Иродиадка выдавала в прошлом месяце на обработку рук!..
   – Откуда тебе известно?.. – изумился Егор Егорович, смутно припоминая, что заначка действительно есть.
   – Добрый пастырь стрижёт овец, а не обдирает их…
   Грациозной поступью раненой серны направляясь к своему рабочему кабинету за неприкасаемым запасом, Егор Егорович на середине пути невольно замедлил шаг и остановился, ошеломленный внезапно открывшимся обстоятельством.
   Незыблемая и несокрушимая, как Великая Китайская стена, таинственная и загадочная дверь, ведущая в музей патологоанатомического отделения, была  приоткрыта.
   Своевременно вспомнив, что любопытство не порок, а жажда знаний, Егор Егорович, который «сам был с воробья, а сердце с кошку», распахнул дверь и проник в помещение. Взору его открылась потрясающая воображение картина. Поистине, было тут отчего прийти в изумление и восторг!
   Сложилось справедливое мнение, будто в мрачноватом полумраке анатомических музейных залов годами пылятся сотни разнокалиберных банок с заключёнными в них сросшимися уродцами, раздувшимися от алкоголя сердцами или окаменевшими почками. Этот же напоминал, скорее, образцовый интендантский склад.
   На крепких стеллажах, стройными рядами уходящих в бесконечность, громоздились там необъятные рулоны пожелтевшей марли, толстые, как танковая броня, брикеты рыжевато-серого парафина. Голубоватыми пещерными сталагмитами переливались залежи стеклянной  лабораторной утвари. Потрясали воображение монбланы, эвересты и эльбрусы белоснежной хлопковой ваты. А ещё дальше восхищенный взгляд наблюдателя и вовсе терялся среди обилия дефицитного товара и экзотической тары.
   Это были, без преувеличения сказать, единоличные и полновластные владения заведующей. Её тридевятое царство. Её непуганный заповедник. Никогда прежде нога простого смертного по собственной воле сюда ещё не ступала!
   Только и успел наш Егор Егорович уголком сметливого глаза выхватить из темноты шеренгу безразмерных резиновых сапог и противогазных сумок крокодильего цвета – как тут же сунул нос в следующий дверной проём.
   Смежная комнатушка оказалась на удивление крохотной и с трудом вмещала в себя единственный вытяжной шкаф. Но зато в дальнем ее углу, сверкая и брызгаясь стократно преломлённым солнечным лучом, подобно гигантской друзе драгоценного горного хрусталя, на неровной площадке пола из бурой метлахской плитки стояла пузатая сорокалитровая бутыль. Ослепительное сияние, исходящее от неё, необъяснимым образом мерно и беззвучно пульсировало. В бутыли, как зародыш гомункула в тигле средневекового алхимика, плавился и дышал Эликсир...
   Чтобы преступить рамки закона и должностных инструкций, Егору Егоровичу потребовалось не более минуты. Перво-наперво был произведён им химический анализ содержимого загадочной  ёмкости, хотя дураку было ясно, что кроме чистого медицинского спирта в ней ничего быть не может. Засим Егор Егорович на захламленных складских полках разжился подходящего размера гранёным штофом со стеклянной притёртой пробкой, подходящего размера воронкой, и...
   Уже улепётывая во все лопатки, в последнем пароксизме  клептомании он успел сунуть в карман пиджака небольшой плоский ключ, незнамо как очутившийся в археологических наслоениях мусора и паутины за металлической ножкой вытяжного шкафа.

                *

   А расскажу-ка я вам по секрету, с какой такой целью нашему герою необходим оказался вышеупомянутый штоф!
   Всё дело в том, что с некоторых пор Егор Егорович… вёл дневник. Не совсем, правда, обычный дневник. Правильнее даже сказать, дневника-то никакого и не было вовсе, а просто в своём маленьком карманном календарике педантичный патологоанатом делал для памяти каждодневные отметки. Любой праздничный или будний день, когда случалось ему волей провиденья злоупотребить горячительными напитками крепче сорока градусов, он обводил аккуратным кружочком и сплошь заштриховывал своей чёрной шариковой ручкой. В случае, если выбор падал на более изысканное пойло, начертанный нетвердой рукой кружок не заштриховывался. Ну, а «случись, что ничего не случись» – тогда и календарь оставался девственно чист.
   К невероятному удивлению Егора Егоровича, уже в самом скором времени листок его календаря стал напоминать образцовый спортивный тир, в котором стрельбы проводятся ежедневно, а большинство выстрелов венчает точное попадание в цель. В конце-концов Егор Егорович настолько пристрелялся, что вышел в абсолютные лидеры и чемпионы, и надобность в продолжении дневника отпала.
   С той поры стали по ночам преследовать его навязчивые кошмарные видения. Утром, напротив, обнаруживались ужасающие пробелы в памяти.
   Пробуждаясь, а точнее возвращаясь против воли к суровой и немилосердной реальности, он теперь первым делом подзывал к кровати свою шестилетнюю дочурку и, кашлянув в сторонку, испуганно вопрошал хриплым шёпотом:
   – Ну что, Сонечка-солнышко, папочка твой вчера не шибко хулиганил?
   – Нет, папуля, – успокаивала дочь, – ты вчера очень даже смешной и добрый был, и чёрной икрой нашего Шарика кормил. Только он всё равно тётины туфли съел!
   – Какие туфли? Какая тётя? – силился и не мог вспомнить Егор Егорович, обливаясь жарким потом.
   – Шарик не все туфли скушал, он только каблуки отгрыз, – продолжала терпеливо объяснять девочка, – а тётя Элеонора с дядей Барановым приходили к нам американский Хэллоуин отмечать.
   – Где же они теперь?..
   – Тётя Элеонора непонятными словами очень сильно ругалась, а потом в такси босиком уехала. А дядя Баранов на кухне спит. Его вчера никто поднять не смог, он очень тяжёлый.
   В чугунной голове Егора Егоровича начинала вырисовываться приблизительная схема произошедшего. Страх перед действительностью отступал. Требовалось срочно опохмелиться.



 
                ЭПИЗОД ТРЕТИЙ

                ЛЮСТРА ИЗ КОСТЕЙ ПЕТРА ВЕЛИКОГО


                Восторга, света и добра
                над миром высятся громады:
                Уфицци, Эрмитаж, Эль-Прадо,
                Нотр-Дам, Кааба, Корковадо!
                Но мы живем среди фуфла,
                и нам бессмертного не надо.


   Если существующий мир не наилучший, то Бог или не знал наилучшего, или не мог, или не хотел создать такого. Но Бог всеведущ и благ, следовательно, существующий мир наилучший.
   В полном соответствии с этой трилеммой Юлий Дмитриевич, дотянув до благословенного возраста Иисуса Христа, лаптем щи не хлебал. Однако и он, как и подавляющее большинство его соотечественников, не смог полностью проигнорировать вездесущий квартирный вопрос и, в конце концов, вынужден был самоотверженно решать это уравнение с тремя неизвестными.
   Юлий Дмитриевич строил дом, вследствие чего постоянно нуждался. И если вам время от времени не хватает на батон ситного – очень прошу меня извинить, – это ещё сравнительно малая нужда. Что она в сравнении с тем совершенно безвыходным положением, когда требуется срочно заплатить за четыре плиты перекрытия шесть на полтора! Вот это, осмелюсь я вам заметить, ой-ой-ой! Вот тут и самому прожжённому бессребренику приходится думать думу.
   Худа без добра не бывает. Беспрецедентно тяжкая нужда выковала из Юлия Дмитриевича сверх всякой меры сообразительного, предприимчивого и трудолюбивого человека. Что, в свою очередь, помогло ему сделать блестящую карьеру.
   Когда-то давным-давно, на заре своей юности, вкалывал он рядовым фельдшером скорой помощи, сутки напролёт разъезжая по городам и весям на допотопной колымаге, насквозь провонявшей бензином и карболкой. Массовой народной любви этот допотопный агрегат с лопнувшими рессорами и громоподобной сиреной, прямо скажем, не вызывал. Неблагодарные родственники пациентов с великой неохотой опускали в бездонный широко оттопыренный карман несвежего фельдшерского халата кровные рублёвки и трёшницы, измятые и рваные, словно были они кем-то нарочно изжёваны. Но с равной вероятностью могли туда попасть и подгнивший апельсин, и вялое градобойное яблоко.
   Юлий Дмитриевич жестоко страдал от недосыпания и хронических желудочных расстройств. Поэтому, после очередного нагоняя со стороны начальства за недопустимый перерасход спирта, он не стал, как обычно, сводить дебет с кредитом, а махнул на всё рукой, трижды плюнул через левое плечо, перекрестился, и в тот же день записался на профессиональные курсы классического, спортивного и восточного массажа одновременно.
   Закончив эти курсы с отличием, потому что дал кому полагается на лапу, он очень удачно устроился на работу в процветающий ведомственный санаторий. Медицинский халат его вскоре сделался несравненно чище и белее, да и сам он навсегда утратил дурную привычку спать в рейсовом автобусе по дороге на службу.
   Однако большой экономической выгоды новая должность не приносила. Зато таила массу соблазнов.
   Энергичные пассы новоиспечённого массажиста вызывали у отдельных легкомысленных курортниц целую гамму сложных душевных переживаний. Вследствие чего они начинали легонько постанывать, вскрикивать и даже совершать попытки несанкционированных лечащим врачом действий, с целью соблазнить Юлия Дмитриевича. Юлий Дмитриевич был по натуре мягким и отзывчивым человеком. Скоро новая работа стала для него сущим адом.
   По счастливой случайности, в это самое время в новом городском морге открылась подходящая вакансия. Не без участия непреклонной и, как мне думается, весьма прозорливой супруги Аллочки, Юлий Дмитриевич сделал последний, самый блистательный ход в своей гроссмейстерской партии. И усталым триумфатором взошёл на позлащённый пьедестал сотрудника судебно-медицинского отделения.
   – Неужели не страшно?! – пытали гроссмейстера прежние его приятели, узнав об этом удивительном зигзаге биографии. – Не противно?
   – А чего страшного? – простодушно отвечал на это Юлий Дмитриевич. – Чего противного? Буржуазные предрассудки! Царь и народ – всё в землю пойдет… Умирать – не лапти ковырять: лег под образа да выпучил глаза, и дело с концом…
   Любой романтик и бунтарь, ступив на землю обетованную, «кипящую млеком и мёдом», вмиг угомонится, расслабится и примется спокойнёхонько почивать на лаврах. Любой другой – да, но только не наш Юлий Дмитриевич! Пустившись, как принято выражаться, во все тяжкие, вовсю рассибаритствовавшись, Юлий Дмитриевич позволил себе иметь увлечения. С пылкостью неофита предался он пагубной страсти коллекционирования и собирательства. Приглянулся ему черт ягодкой.
   Испытывая незнакомое прежде упоительное чувство, принялся он коллекционировать художественную, научно-популярную и медицинскую литературу, латиноамериканские кактусы в квадратных горшочках, старинные, писаные на досках иконы в окладах, редкую церковную утварь, антикварные бронзовые подсвечники, шандалы, канделябры – любую «подставушку под квасной гвоздь» – и под конец дошел до той степени неразборчивости, подразумевая  которую, умные и ироничные люди с улыбкой спрашивают: «А где у вас тут люстра из костей Петра Великого?».
   Однако и этого ему показалось мало. Любимым его коньком, обожаемым детищем раз и навсегда стали гробы.
   Началось последнее увлечение в общем-то случайно.
   В один прекрасный день обиженные наследники, обманувшись в своих лучших ожиданиях, решили в отместку заказать неблагодарному покойнику в похоронном бюро убогое деревянное изделие, в полном соответствии с революционными традициями прошлого обтянутое полотнищем пламенного кумача. В то время как на производстве, где умерший числился главным бухгалтером, местком решил не ударить в грязь лицом и проявил несвойственную ему щедрость: организовал бывшему сослуживцу солидный палисандровый гроб с шестью ручками по бокам для удобства транспортировки. В результате невостребованное стандартное изделие, подобно историческому крейсеру «Аврора» у Зимнего дворца, осталось стоять на вечном приколе возле входа в санитарскую подсобку.
   Впоследствии с целью пополнения экспозиции Юлием были приобретены или приняты в дар другие шедевры: от самопальной, похожей на ветхозаветный ковчег домовины, зияющей расщелинами в ладонь толщиной, до музейного, ручной работы экспоната, покрытого двенадцатью слоями масляного лака и с Государственным гербом несуществующего СССР на крышке.
   В итоге в запасниках его обширной коллекции оказалось великое множество самых разнообразных гробов: узких и широких, на ножках и без, с ручками, колесиками, круглыми водолазными иллюминаторами, затейливой хохломской росписью, искусной инкрустацией моржовой костью, резными купидонами и кариатидами; элегантных, как бронтозавры, цинковых ящиков, безликих аэрофлотовских трансферт-кейсов, а также упаковка мятых полиэтиленовых мешков из отдела соцобеспечения, и белый иудейский саван.
   Мало-помалу гробы погребли под собой всю пустующую прежде территорию судебно-медицинских подвалов, коридоров, кабинетов, подсобных помещений и лестничных площадок. Они беспорядочно лежали, стояли и откровенно валялись на кушетках, тумбочках, шкафах, громоздились в несколько ярусов друг на дружке, заполняя доверху кабину бездействующего по причине неисправности грузового лифта. Казалось, они обладают сверхъестественной способностью размножаться стремительнее, чем саранча или даже тараканы, и вот-вот под их немыслимой тяжестью рухнут тонкие межэтажные перекрытия, разверзнется земная твердь, и весь этот брик-а-брак разом ухнет непосредственно в геенну огненную, тартарары, или ещё значительно глубже.
   Всем своим знакомым Юлий Дмитриевич с нескрываемой гордостью демонстрировал необычную коллекцию. А в виде особого расположения к человеку мог предложить тому понежиться в этаком уютном гнёздышке с премиленькой атласной обивкой, обрамлённой вологодскими либо бургундскими кружевами.
   Случалось и патологоанатому Егору Егоровичу, и судмедэксперту Баранову смущённо просить у Юлия разрешения на короткое время воспользоваться гостеприимством гробохранилища, ежели им более негде было уединиться с весёлыми и сговорчивыми случайными подружками. И всякий раз такое разрешение они великодушно получали...

                *

   Вы, конечно, спросите: а как относилась к странному увлечению своего санитара заведующая отделением судебно-медицинской экспертизы? Вынужден буду здорово вас разочаровать. В том-то и дело, что никак.
   По той простой причине, что особа сия неотлучно и безотрывно пребывала в заоблачных высотах руководящего Олимпа. Где же конкретно находилось это место – в одном из бесчисленных кабинетов пятиэтажной городской поликлиники №2 на улице Кутузова или в здании городского Управления внутренних дел на улице Красноармейской – этого с точностью не смог бы сказать ни один ясновидящий или прорицатель, но между собой все дружно именовали его Конторой.
   С периодичностью в пятнадцать минут из Конторы следовали телефонные звонки с чёткими и подробными инструкциями, ценными руководящими указаниями и строжайшими требованиями отчёта. Этим дело и исчерпывалось. Сиди тихо, не поминай лиха. Известно было лишь то, что зовут заведующую Саломея Павловна. И даже несмотря на столь скудные сведения о данной персоне, по больнице упорно циркулировали чудовищные инсинуации в её адрес. Находились злые языки, всерьёз утверждавшие, что Саломея Павловна, будто самая обыкновенная гражданка, имеет семью. И даже, представьте,  не одну.
   Впрочем, последнее обстоятельство как раз не относится к разряду невероятных. Ибо, как вы сами наверняка догадываетесь, несложно обзавестись и целой дюжиной пребывающих в неведении мужей, если личность твоя общественностью не идентифицирована.
   А ещё вспоминается автору, как в один из первых дней трудовой деятельности на новом поприще с Юлием Дмитриевичем едва не приключилась досадная неприятность: не признающий возражений и встречных вопросов властный женский голос из телефонной трубочки повелел ему срочно доставить в Контору папку с протоколами вскрытий.
   Бодро отмахав лихим кавалерийским аллюром марафонскую дистанцию в запутанных лабиринтах поликлиники и милицейского управления, Юлий, к своему изумлению, не обнаружил никаких  признаков Конторы и её таинственной обитательницы. С упавшим сердцем передал он пухлую картонную папку одной из медрегистраторш и, утирая бледное чело, воротился восвояси.
   Удивительно это и невероятно, но нагоняя со стороны строгой начальницы не последовало. Что могло означать только одно: отчёт был ею своевременно получен.
   С таким-то счастьем да по грибы ходить!
   Отныне все операции с исходящей документацией Юлием Дмитриевичем успешно и без проволочек осуществлялись через всевозможных посредников, курьеров или секретарей. Ни один бюрократический комар не смог бы тут подточить своего въедливого носа!
   Год тому назад, решив укомплектовать кадры в соответствии с неуклонно возрастающим объёмом работы, Саломея Павловна приняла на работу в подведомственное отделение еще одного судмедэксперта – доктора Кошерного, возвратившегося домой после непродолжительной репатриации на историческую родину.
   Постная, как яйцо всмятку, фамилия «Кошерный» никому в морге не понравилась (не оттого ли, что спокон веку вся пятая хирургия привыкла отдавать предпочтение как раз таки трефному?), и в кулуарах к новичку прочно приклеился псевдоним Доктор Шекель.
   К моменту описываемых нами событий оба молодых светила судебно-медицинской науки со своим санитаром присутствовали на сложном вскрытии.
   Собственно говоря, никаких технических трудностей в этом деле для продвинутой троицы вовсе не было. Случай-то, сам по себе, подвернулся самый что ни на есть презауряднейший и банальный. А дотошное изучение истории болезни позволило выяснить следующие подробности.
   Как это сплошь и рядом у нас в Кисловодске случается, чрезвычайно самолюбивые и амбициозные доморощенные шарлатаны от онкологии с присущей им самоуверенностью диагностировали у пациента неоперабельный рак лёгкого. С огромным рвением приступили к консервативному лечению. К вящему огорчению, в результате завышенной дозы химиопрепаратов пациент скончался. А проведённое вскрытие показало, что вместо предполагаемой опухоли в грудной полости покойника имеется  только застарелая спайка плевральных листков. И тем не менее, тем не менее, в данный момент обоих наших докторов кое-что сильно смущало и даже приводило в смятение.
   При рассечении головного мозга и по методу профессора Флекснера, и по методу академика Абрикосова, ими было констатировано отсутствие крохотного мозгового придатка, так называемого шишковидного тела или эпифиза. Что для пожилого человека равновероятно отсутствию сердца,  либо, скажем, дыхательного горла.
   Растерявшийся Баранов долго массировал пухлой потной ладошкой свой багровый загривок и обиженно сопел, уставившись на желтоватые, неаппетитного вида лепёшки, аккуратно разложенные перед ним на специальном столике.
   – Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Всё было бы предельно ясно, будь я сейчас в стельку пьян... Но ведь сегодня я, к сожалению, даже не успел опохмелиться!
   – Лично я никогда не бываю пьян, – приятно картавя, заявил доктор Шекель, в задумчивости почёсывая прямым, как гусарский палаш, мозговым шпателем обширную область пониже спины, – но и мне обидно! Ибо, если соотнести вопиющий факт отсутствия шишковидного тела с древними преданиями о его роли как вместилища человеческой души, всего  несколько тысяч лет назад я с лёгкостью мог бы доказать, что у нашего, – как бишь?..
   – Соломона Ивановича...
   – ...что у нашего Соломона Ивановича просто-напросто нет души!
   – Но ведь то же самое, доктор, утверждала и его тёща, которая просила снять с покойного фамильные платиновые коронки… – усмехнулся Юлий Дмитриевич, бодро заштопывая огромной кривой иглой анатомический разрез на трупе от подбородка до лобка. – Стали Соломону гроб тесать, а он вскочил, да и ну плясать…
   – У кого нет души, так это у наших патологоанатомов! – бурно прореагировал на невинную реплику страдающий от абстинентного  синдрома Баранов. – Это они держали труп в своём холодильнике больше недели! А стоило явиться из Канады внучке этого самого Соломона и настоять на вскрытии – их, понимаешь, срочно отзывают на какую-то идиотскую краевую конференцию! А тут, блин, ещё и понедельник-похмельник… И теперь  докажите мне, что это не они удалили этот дурацкий эпифиз, чтобы продать за границу! Я слышал, эндокринный завод в Каунасе покупает эпифизы чуть ли не по доллару штука!
   – Завод эндокринных препаратов в Каунасе покупает гипофизы, а не эпифизы, – мягко поправил товарища всезнающий Доктор Шекель. – А что касается патологоанатомов, мой дорогой друг, то они, как вами верно  было замечено, ещё не успели произвести вскрытия... Где же логика?
   – После ужина горчица!
   – А вот хамить не обязательно даже с похмелья…
   – Мой обычай таков, а ты поступай, как тебе нужно… Это я говорю уже как философ.
   – Нет величайшей нелепости, мой дорогой друг, которая не была бы сказана кем-либо из философов…
   – А если бы на моем месте был сам Христос, ты бы так же отвечал Ему?...
   – Что мне до Плеяд и Волопаса!..
   На этом словесная баталия двух гигантов мысли, грозившая перерасти в заурядную потасовку, вынуждена была прерваться.
   Юлий Дмитриевич закончил поливать труп крутым кипяточком из смесителя, ловко кинул в тазик с порошком талька мокрые резиновые перчатки, аккуратно повесил на гвоздик  забрызганный кровью фартук и пригласил обоих докторов отобедать, чем Бог послал.
   Вскоре затворилась за ними тяжёлая дверь секционного зала, погасли на высоком потолке мощные бестеневые светильники, и в густом воздухе повисла гнетущая тишина. Только две огромные зелёные мухи долго ещё сражались друг с дружкой на скользкой поверхности влажной мраморной столешницы, не желая полюбовно поделить тучное белое тело покойного.

                *

   Но неспроста же это говорится, друзья мои, что понедельник – день тяжёлый. Ибо в тот же – представьте себе – в тот же самый день состоялся и у Тани с Маней задушевный, или, как принято нынче выражаться, подкожный разговор.
   Впервые за всё время знакомства подруги не просто обменивались слухами и сплетнями или занимались перемыванием чьих-либо косточек, – нет, они ссорились и выясняли отношения. Но самым удивительное, что активность в этом диспуте Клары Цеткин и Розы Люксембург проявляла главным образом Маня. Данный факт уже сам по себе настолько поражал воображение, что Таня не осмелилась дерзить в ответ и действовать с привычной напористостью, а сразу перешла к глухой обороне. Противник, так сказать, был полностью деморализован. Случается же такое!
   Короче. Манечка со скучающим выражением лица подошла к Тане, которая ожесточённо о чём-то спорила с доктором Шекелем, одновременно пытаясь кокетничать с Юлием Дмитриевичем, который в этот момент просунул стриженую голову в дверной проем; а параллельно ещё и обменивалась новостями по телефону, выражая невидимому собеседнику то своё удивление, то восхищение.
   И тут возникла из неизвестности Маня, и сразу перешла в наступление, повелительно дернув  подругу за рукав халата.
   – Хорош скирдоваться, титька тараканья. Кончай трепанацию.
   – Ой, Манюня! Куда колеса катишь? – не поняла и обрадовалась поначалу Таня.
   – Закрой рот, клава лохматая, кишки простудишь. Ишь, рыло-то залопатила, рысь непутявая…
   – Ну ты… ну ты сегодня… с переподвывертом, – только и нашла что сказать Таня.
   Тогда Маня, не выпуская из цепких пальцев рукава халата, вывела напарницу во внутренний дворик, выполняющий функции автостоянки для жмуровозов и, по совместительству, курилки под открытым небом.
   Июньское солнце напоминало доведённую до белого каления сковородку с кипящим растительным маслом, попавшую в зенит. Парило. Сквозь трещины в раскаленном бетоне пробивались доисторические хвощи. Между ними, точно хищные микроскопические динозавры, подстерегающие добычу, копошились серые кузнечики.
   Маня развернула подругу спиной к шероховатой стене. Глаза её метали шаровые молнии. Сердце стучало как африканский тамтам.
   – Видеть не могу твое братское чувырло, – зашипела она, хищно сузив зрачки и впиваясь ногтями в Танино запястье.
   Таня так испугалась, что открыла рот, чтобы завизжать, но почему-то не завизжала.
   – Ты на кого хлеб крошишь! – безжалостно продолжала между тем Маня. – Ты чё, базарное трёкало, шуршишь не по кайфу, будто это Жорик горчиловку из подсобки спупырил? А ты видала? Ты чё суёшь клитор не в свое дело, коза необученная… Может, ты сама сшушарила, и теперь базар на стенку мажешь? Может, ты с ним уже и мебель двигала?
   – Тампон тебе на язык, Машка! Ты чё, тяпку заморозила? Кончай кислотой брызгать. Да всё суперфосфат!.. Ты такое скажешь, что у меня прям матка в трусы проваливается… – голос у Тани дрожал.
   – Прикуси метлу!.. Еще узнаю, что ты на Жорика ведром звенишь, получишь вафлю в грызло. И запомни, подруга: между нами дохлый бобик…
– Нужен был мне твой Жорик, как в жопе гнилой зуб, – обиделась наконец Таня. – Тоже мне, драгоценность – сундук с клопами! И что ты вообще с ним связалась? Ботва дротом и бумеранги по месяцу не стира-НЫ...
   На последнем слоге в голове у Тани произошло нечто вроде короткого замыкания, а под левым глазом вспыхнул маленький, но яркий багрово-фиолетовый фонарь.

 
                ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ

                АРМЯНСКИЙ ПИРОЖОК,
                ИЛИ
                ЧТО ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА


                В чистом поле три овечки,
                дыма серые колечки,
                и лежат на каждой печке
                чудо-блин-богатыри…
                А от бани до сарая –
                мать-земля, от слез сырая.
                Не найти на свете края
                краше Муромской земли!

                То березка, то рябина –
                это вам не Аргентина:
                восемь дыр – одна перина,
                тараканы полкило!
                Холодок бежит за ворот,
                мучит жажда, мучит голод.
                С добрым утром, милый город,
                Карачарово-село!


   – …Вольдемар, и к тебе это тоже относится… Знаешь поговорку: «Если не сядет самолет, то сядет техник»? Не знаешь? Скоро узнаешь… Итак, продолжаем!
   …Труп человека является основным источником получения пластического материала для пересадки, и мы в своей практике ориентируемся именно на труп или, как мы его называем, «спецдонор». Заготовка трупных тканей производится от лиц, умерших внезапно от острой сердечно-сосудистой недостаточности, асфиксии вследствие повешения и самоповешения, инфаркта миокарда, атеросклероза, отравления этиловым спиртом…
   – …Маня, прекрати ёрзать, протрешь междуножное пирожное. Все прекратили мух считать и сосредоточились! Нечего из официального мероприятия устраивать помёт валькирий… Егор Егорович, а вы чего хихикаете?
   …Ткани погибших от травм с обширным нарушением целостности кожи и массивной кровепотерей, а также утопленников для заготовки непригодны… Если смерть наступила даже после непродолжительно болезни, труп как спецдонор непригоден…
   – …Мария, ты почему побледнела?.. Что?.. Это женское?.. Какое ещё женское, что за параша? Сходи продаблись, и всё пройдет… Продолжаем!
   …Ткани можно взять от трупа и через 24-30 часов после смерти, если его сохранять при температуре – 4о. Заготовка тканей идет в такой последовательности: кожа, апоневроз, сухожилия, нервы и сосуды, синовиальная капсула, кости и суставы, костные фрагменты, реберные хрящи…
   Иродиада на секунду задумалась, поправляя на рыжих волосах туго накрахмаленный белый колпак. В это мгновение среди всеобщей тишины раздался грохот падающего стула. Все с облегчением и радостью бросились поднимать с пола потерявшую сознание Маню.
   Маня была пьяна.

                *

   За семь тысяч лет, незаметно пролетевших с момента сотворения мира Господом Богом, люди совершенно не изменились, разве что пить стали значительно больше. Взять хотя бы наших героев.
   Душка Баранов, этот эпикуреец, гедонист и киренаик, этот интеллектуал и разгильдяй в четвертом поколении, а любимец женщин и бабник – во втором, который «в кабаке родился, в вине крестился», имел на сей счёт собственное непререкаемое мнение в рамках оформленной философской концепции.
   – «Пей перед ухою, за ухой, после ухи и поминаючи уху!» Алкоголизм, братцы, не болезнь, а образ жизни, мировоззрение, если хотите – система координат. Соблазн и преткновение народа. «Испей винца и позабудь отца». Я, например, на трезвую голову – законченный мизантроп и мудозвон. Однако стоит мне влить в себя кружечку пива, – хоп!  – внутри сразу же тает какая-то поганая ледышка и всё становится запупок. Теперь скажите – кем я буду после этого, если позволю себе не пить? Негодяем, циником и подлым извращенцем? Держи шершавого!
   Друзья на эту тираду только понимающе качали головами.
   У Юлия Дмитриевича была на вооружении другая теория. Юлий Дмитриевич, который тоже пил «от вознесенья до поднесенья», сам не знал, почему он пьет. Знал только, что «как ни верти, а кабак по пути». Чувствовал в себе этот мощный императив и, не раздумывая, потакал всем его прихотям, как следует исполнительный новобранец командам старшего по званию.
   А вот Егор Егорович, в отличие от своих друзей считал, что не пьет совсем, что вместо него захлёбывается водкой какой-то совершенно другой гражданин. Егор Егорович был убеждён, что для полного счастья интеллигентному человеку вполне достаточно раздавить поллитру на пару с другим таким же интеллигентным человеком. Но в том-то и дело, что к тому историческому моменту, когда поллитра незаметно пустела, в нём откуда ни возьмись просыпался новый и незнакомый Егор Егорович – пижон, задира, авантюрист, рубаха-парень и даже герой-любовник. И вот этому сорвиголове  становились доступны столь острые ощущения причастности всем тайным и явным смыслам бытия, что хотелось немедленно продолжать праздник жизни, покуда хватит пороху в пороховницах.
   Чем это обыкновенно кончалось – не мне вам рассказывать. Но даже и к подобному печальному итогу Егор Егорович приучил себя относиться философски. «Всё равно ничего не сможешь сделать так, как хотел. Поэтому главное – сохранить чистоту намерения».
   Обыкновенно, завершив трудовой день и приняв свою обычную дозу, Егор Егорович затем полировался и вскорячивался во второсортной забегаловке с символичным названием «Мечта». В заведении потчевали  бочковым петербургским пивом, что о ту пору было для местных алкашей новинкой, и предлагали разнокалиберные экзотические сигары. А Егор Егорович любил на досуге со всей этой экзотикой  поэкспериментировать.
   Уж что-что, а насчет поэкспериментировать Егор Егорович был большой дока! Однако вовсе не потому, что в нём, возможно, умер большой ученый, а исключительно потому, что в нём жил и здравствовал подлинный эстет. Однажды ему в процессе одной из плановых пьянок прямо так в лицо и заявили – мол, Егор Егорович, а ты у нас, извини-подвинься, эстет!..
   Случилось это то ли оттого, что он с пеной у рта доказывал коллегам, будто бы  марсала органичней всего пьётся под раннего Хулио Иглесиаса, то ли оттого, что он, бия себя кулаком в грудь, клялся, что грузинскую чачу можно закусывать только кисло-сладкими яблоками, порезанными на узкие дольки.
   Как бы там ни было, но посещение «Мечты» являлось уделом серых буден. А в конце рабочей недели, в пятницу – день, исполненный волнительных  предчувствий и тревожных предвкушений чуда, полагалось предаваться развлечениям более утончённым и возвышенным. В пятницу Егор Егорович сотоварищи посещал книжный магазин  «Букинист».
   Да-да-да! – знаменитый «Букинист» на Голицынском спуске – историческом проулке между железнодорожным вокзалом и Тополевой аллеей (и аллея, и этот спуск в настоящее время широко известны под гораздо менее романтическими названиями – прим. автора).
   Так вот, однажды, с платонической страстью озирая его изобильные полки, Егор Егорович констатировал, что Вильям Шекспир мирно соседствует здесь с Бернардом Шоу, и оба представлены роскошными изданиями 60-х, но никто почему-то не устраивает по этому поводу кражу со взломом или сидячую забастовку. Было такое дело.
   А Баранов – так тот вообще хвалился, будто видал в здешних запасниках раритет 1844 года «Разыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их». На провокационный вопрос об авторе книги, он минут пять чесал свою преждевременно облысевшую макушку, затем попросил смешать ему бурбон и кюрасао, и только после уверенно заявил: «Владимир Иванович Даль».
   Конечно же, ему никто не поверил.

                *

   Вежливо расшаркавшись перед кассиршей и продавщицами, труженики  образцово-показательного проследовали в сопровождении трех кладовщиц-Гесперид в потайные закрома с золотыми яблоками.
   Следует признать, что наши библиофилы значительно облегчали труд работников прилавка, поскольку являлись покупателями-оптовиками, то есть, никогда ничего не приобретали в розницу, а исключительно только полными собраниями сочинений.
   Известно: сытую мышь мукой не соблазнишь.
   Юлий Дмитриевич сходу решил прикупить себе Гоголя. Резонные замечания, что Гоголь у него уже есть, он с возмущением отверг, возразив, что имеющееся у него  собрание сочинений этого писателя хотя и действительно полное, но полное не совсем, поскольку там отсутствуют фотографии, иллюстрации, а также том с эпистолярным наследием.
   – А ведь именно из-за этого люди и приобретают себе собрания сочинений, – объяснил свою позицию Юлий. – Всё, что нашкрябано классиками, мы прошли в средней школе или давно смотрели по ящику, а вот разобраться, что за крендель был сам писака и что за корки мочил, и как навинчивался на свою нарезку – вот это по-настоящему клёво!
   Столь разумные доводы были встречены с полным пониманием всеми присутствующими и особенно Егором Егоровичем, ибо нашли горячий отклик его эстетического чувства.
   – Совершенно верно! Не Шекспир главное, а примечания к нему.
Для придания телу равновесия при ходьбе, Юлик решил обзавестись  ещё и Чеховым.
   – Разве у тебя нет Антон Палыча?.. – усомнился Баранов. – Налицо полный загиб!
   – У тебя нет Чехова?.. – подобно горному эху, повторил  вслед за ним изумлённый Егор Егорович.
   – Насилу Ненилу свалили в могилу… – пытался отбиваться Юлик и даже хотел перекреститься для убедительности, но с дюжиной фолиантов в руках это оказалось делом затруднительным. – И харэ на меня батон крошить!
   – Ну и дела… – недоверчиво покачал головой Егор, а Баранов с досадой закряхтел и развел руками.
   Сам он в это время аккуратно, как умелый каменщик драгоценные  облицовочные кирпичи, складывал в стопку коричневатые томики Салтыкова-Щедрина, отпечатанные на рыхлой газетной бумаге.
   – Бремена неудобоносимые!.. – посочувствовал Егор Егорович и осторожно погладил рукой гладкую обложку.
   – Макулатурка, – опроверг его Баранов, – следовательно, и нести значительно легче. А о Щедрине, братцы, я давно мечтал, чтобы сразу весь – от корки до корки…
   И он широко и добродушно улыбнулся своим сдобным лицом.
   Егор Егорович выбрал неподъемного Фейхтвангера, да вдобавок, неизвестно зачем, ещё и Анатоля Франса, и заранее представлял, каково ему придется под тяжестью этакого багажа.
   Закончив бункероваться и обождав, пока Геспериды обернут свои золотые яблоки грубой оберточной бумагой и надежно перетянут их шпагатом, приятели выбрались из кладовки и, хитро переглянувшись «как цицероновы авгуры», весёлыми ногами заторопились к привокзальной шашлычной обмывать покупки.
   – «Родной наш город, – принялся цитировать любимого автора интеллектуал Баранов, – в согласность древнему Риму, на семи холмах построен. Разница только в том, что в Риме сияло нечестие, а у нас – благочестие, Рим заражало буйство, а нас – кротость, в Риме бушевала подлая чернь, а у нас – начальники…»
   – Гнусная расейская действительность! – сплюнул Юлик. – Да и вообще, если по чесноку, для веселья планета наша мало оборудована…

                *

   – С эллинами я был эллином, с язычниками – язычником!.. –  потрясал невольных слушателей своими парадоксальными суждениями  Ганс-Колбаса минут через сорок. – Где хорошо, там и родина…
   – Неправда ваша! –  не желал соглашаться Егор Егорович, в глубочайшем волнении ёрзая животом по жирной кромке стола. –  «Тот, кто всюду живёт, Максим, нигде не живёт…»
   – Умолкни, чернь непросвященна!..
   С каждым тостом Баранов только крепчал духом и телом. От ударов его мощного кулака по столешнице переворачивались рюмки, и приходилось наполнять их снова. Зато язык его начинал заплетаться, и количество шипящих звуков  в алфавите странным образом резко увеличилось. Поэтому его почти перестали слушать.
   – Все жанры хороши, кроме скучного… Но ответь мне на жизненно важный вопрос: как ты относишься к поэзии?.. – пытал Юлия принципиальный Егор Егорович, хотя две бутылки стояли уже пустыми и было не до принципов.
   – К поэзии я отношусь положительно, потому что я на нее положил! – отвечал беспринципный Юлий Дмитриевич, впиваясь бессмысленным взором бледно-голубых глаз в побледневнее лицо Егора. – Поэзия в наше время никому не нужна. Поэтому её нет. Был – полковник, помер – покойник. И в этом трагедия.
   – Жизнь – это вообще трагедия. А трагедия, понимаешь… а трагедия должна ограничивать продолжительность своего действия одним круговоротом солнца. Так говорил Аристотель, – волновался и вскипал  Егор Егорович.
   – А Заратустра говорил… он говорил… Ты не помнишь, что говорил Затарустра? – пытался возражать Баранов, который не мог не оставить за собой последнего слова.
   – Тяни лямку, пока не выкопают ямку… – блеял Юлий Дмитриевич совершенно в своем духе.
   – Приказываю зачехлить лапшемет! – топал нетвердой ногой Баранов. – Ты пьян как сто китайцев. Ты даже «мяу» сказать не можешь.
   – Это ты «мяу» сказать не можешь, потому что ты книжник запойный! Чойболсан!
   – Да, я наполовину бурят! – брыкался Баранов, – но зато я хаваю культуру! Я нашпигованный по самое не могу! При этом я не заникилировался. Я простой и меня любят девушки. А ты просёкся в зелень и люки тебе заварило. Тебе пора домой.
   – Я не хочу домой! Мне дома Аллочка капельницу начнет ставить… Я  хочу еще работать на керосине… Я хочу армянского пирожка…
   – А больше ты ничего не хочешь?
   – Закрыть глазки да лечь в салазки…
   Оказалось, Егор Егорович не знает, что такое армянский пирожок.
   – Берешь буханку черного хлеба, – принялся охотно объяснять Баранов, – разрезаешь на две части. Обе требуется густо намазать гуталином и поместить под источник тепла. Гуталин плавится, спиртовая фракция проникает в хлебную мякоть. Верхнюю часть с гуталином срезать – и пирожок готов к употреблению.
   – Но почему пирожок – армянский? – продолжал удивляться Егор Егорович.
   – Да потому что он – черный, мудило… Ну скажи, где я возьму этому мазурику гуталин? Мы ведь не армейских сборах. Эй, люди беспредельные! – загудел Баранов, который в подпитии бывал неукротим. – А ну, вырубите свою коробку с хипижем! Придавите соловья, у меня от него извилины бантиком завязались! Срочно озвучьте какую-нибудь нетленку, какую-нибудь эпохалку… Чтобы интеллигентному человеку стало хорошо и грустно.
   – Что такое хорошо и что такое плохо, дядя? – лениво поинтересовался из дальнего тёмного угла кто-то невидимый для глаз, но, судя по всему, тоже очень пьяный.
   – Когда интеллигентному человеку грустно и хорошо – это называется блюз, а когда идиоту весело – это ваша попса… Голова в штаны падает – спать хочу…