Сенсетивити

Был у меня в прошлой жизни один интересный знакомый, можно смело сказать — приятель. Мы много по-приятельски общались.
Звали его Иван.

Интересен он был своим необычным восприятием мира: некоторые вещи он чувствовал не так, как остальные. Не сказать, что к нему в обществе было уж очень позитивное отношение. С ним было сложно. Стоило хоть немного углубиться в любой вопрос, в любой аспект взаимодействия с окружающим миром или с другими людьми — оказывалось совершенно невозможно примерить на себя его мышление, его образы и выводы. Казалось бы, простейшие бытовые ситуации у него вызывали погружение в немыслимые смысловые конструкции, необычные ассоциации и взаимосвязи. Он не считал это ни недостатком, ни достоинством. Просто жил как живётся. И хоть часто непонятен он был, сложен в понимании, всё-таки иногда с ним было не просто забавно, но даже и полезно.

Я помню несколько таких полезных ситуаций.

После долгих безуспешных попыток найти опытного автомастера человек обратился к нему. Не за помощью. Не за советом. Просто делился своей проблемой. Иван мог бы посочувствовать, мог бы посоветовать какие-нибудь банальности про свечи, катушки или прокладки, как это сделало бы большинство из нас. Однако он неожиданно проявил интерес:

— Поехали посмотрим.

Ехать было недалеко. И вот Иван рядом с железным пациентом. Он не просит пытаться завести мотор или открыть капот. Несколько раз обойдя машину, садится за руль. Он сосредоточен, и его не отвлекают. И лишь спустя некоторое время, словно мысленно спросив у машины разрешение, он дёргает ручку и поднимает крышку капота. Неприлично долго он стоит перед открытым капотом. Ничего не говорит, не расспрашивает владельца, не выясняет подробности. Стоит молча. И лишь спустя совсем уж долгое время пробует завести мотор. Тот один раз чихнул и остался холодной неживой железякой.

Посидев ещё на водительском кресле, Иван выдал совершенно неожиданный вердикт. Говоря неуверенно, делая большие паузы, он сказал:

— Она обиделась. Не знаю на что. Может быть, ты менял воздушный фильтр слишком грубо, и пыль с него попала в воздуховод. Может, ещё что-то… но она задыхается по воздуху, а ты своим долгим жужжанием ещё и залил цилиндры топливом. Я бы попробовал заменить датчик массового расхода воздуха и продул цилиндры — выкрутив свечи, погонял мотором… Но это не точно…

Он не настаивал. Просто как будто размышлял вслух. Но впоследствии оказалось всё именно так, как он говорил. Замена датчика проблему решила, и мотор ожил.

Казалось бы, при таких способностях быть бы Ивану автомастером или как минимум диагностом… но нет. Эта ситуация оказалась возможной по никому не ведомому стечению обстоятельств, и большинство подобных просьб было им резко отвергнуто к большому непониманию людей: «Такой талант и не использовать?»…

Его странности помнятся и не механикой единой.

Времена были давние, электроника только-только начинала проникать в наш быт. И вот однажды наш шеф пожаловался на поломавшийся факс. Новый покупать долго и дорого, мастеров поблизости нет, да и не поблизости тоже найти будет непросто: ни схем, ни запчастей, ни интернета с базами данных — ничего этого ещё не было.

Поскольку вообще никаких логичных вариантов не просматривалось, я взял и отвёз поломанный панасоник к Ивану.

— Глянешь?

Он указал на тумбочку в прихожей:

— Оставляй.

Через три дня работающий факс стоял в приёмной. И теперь к нему была подключена новая небольшая коробочка на коротком проводке.

— Как? За три дня, в нашей глуши починить японскую электронику? — это был единственный мой вопрос. Разговорить Ивана было несложно, он всё ещё сам был под впечатлением.

— Понимаешь, на ремонт ушло пару часов, но все три дня именно ремонт и длился. Это было очень интересно, с такими сложными ребятами не приходилось раньше разговаривать.

— Не понял ни слова. Быстро, но долго. Два часа, но три дня. И какие такие «ребята», с которыми ты разговаривал?

— Понимаешь, было сразу понятно, что уж коли аппарат не включается, не подаёт признаков жизни, значит, дело не в механике. Поэтому я разобрал корпус, раскидал платы, оставив все соединения подключёнными. И просто смотрел на это безобразие. Я пытался с ним сконнектиться и расспросить, чего ему не хватает. На третий день я знал, что подсох один из электролитических конденсаторов в блоке питания. Чем заменить? Нашлось, правда, наши детали намного крупнее японских, вот и пришлось замену расположить вне корпуса. Это он, новый конденсатор, в той коробочке.

— И как ты сконнектился?

— Просто смотрел на него, стараясь ничего не говорить: ни голосом, ни мыслями.

— Это же японец, как ты его понимал и как говорил?

Он рассмеялся:

— Языки придумали люди. Природа разговаривает без языков, она говорит смыслами, а не словами.

— И какой смысл тебе передал этот Панасоник?

— Понятия не имею. Просто на третий день взял конденсатор и пробежался по нескольким в блоке питания, присоединяя свой новый к контактам впаянных родных, стараясь не попасть пальцами под напряжение. Как только мой конденсатор подключился к больному — аппарат включился. Вот и всё. Больших знаний в электронике не понадобилось, а припаять два контакта — не проблема.

— Ещё раз, что это за метод? Как ты догадался? Кто подсказал? Где замену нашёл? — не мог я остановиться, теребя его расспросами. Однако он ничего вразумительного ответить не смог. Типа он подключился к душе этого аппарата, она ему сообщила, в чём проблема, оставалось только найти конкретный больной конденсатор на плате питания. Совершенно непонятно. У железяки есть душа? И она может что-то говорить?

Конечно же, разум отверг нелепые объяснения Ивана.
Это же невозможно…
Но факс работал.

Прошло много лет, я повзрослел и давно живу в другом городе.
Иногда, сталкиваясь с необъяснимыми моментами, я вспоминал Ивана и даже представлял, что он бы выдал, объясняя необъяснимое. Какое послевкусие оставили бы его слова: восхищение или отторжение? Ведь невозможно было предсказать ни его версию, ни реакцию окружающих на неё.

И вот совсем недавно случилась у меня поездка в посёлок моей молодости.
Не скажу, что это хорошая практика — возвращаться в места, где был молодым. Раньше и трава была зеленее, и деревья выше, и солнце добрее. И от разницы между воспоминанием и суровой реальностью становится очень грустно.

Во мне, конечно же, тлела надежда встретить Ивана, хотя за долгие годы он тоже мог бы давно куда-нибудь переехать.
Проверить было несложно.
Я поехал к его дому и ещё только поворачивал из переулка, как увидел того самого Ивана, выходящего из ворот с широкой светлой улыбкой.

«Тот самый Иван» — это не фигура речи. За тридцать лет он нисколько не изменился внешне.

Время, сжатое планами поездки, позволяло пообщаться с ним часа два, но я уехал от него через полчаса, и это были самые интересные полчаса в моей жизни.

Подводя итог обычным человеческим приветственным разговорам, я спросил напрямую:

— Как тебе с твоими способностями не скучно торчать здесь всю жизнь?

Он ответил вопросом на вопрос:

— Здесь? А где это «здесь»? Где я был, когда ты только подъезжал к моему дому?

— И где?

— У этого места нет названия, да и не место это никакое. Это скорее отвечает на вопрос не «ГДЕ», а «КАК».

— Совсем не понял.

— Извини, не знаю, как сказать. Просто там, где я был, было известно, что ты подъезжаешь. Привет.

— То есть ты был одновременно: телом дома, а душой где-то ещё? Настолько мощно развил свои способности?

— Опять же не знаю, что сказать. Душой не душой, может быть, чем-то ещё. Но был. Где-то. Какой-то частью себя. И не мои это способности. Все так живут, просто не все это чувствуют. Вот и ты — тоже не просто тело, которое приехало сюда. Ты не подумай, ничего крамольного, но вот признайся себе: «зачем ты сюда приехал?».
Ищешь свою тень?
Разгоняешь призраки прошлого?
Пытаешься разобрать незакрытый гештальт?
Почему? А потому, что твоё сердце живёт не только в этом материальном мире, который называют реальностью. Часть твоего сердца живёт в других мирах. И часть сердца каждого из твоих двойников в параллельных мирах живёт здесь с тобой. И ты какой-то частью своего подсознания это чувствуешь. Поэтому и приехал сюда, и ты уже знаешь, что будешь делать дальше.

Именно в этот миг, когда он произносил эти слова, я действительно знал.
Тепло попрощавшись с Иваном, я поехал туда, где несколько раз совершал вылазки на природу. В наше время это было излюбленное место для пикников. Там поблизости довольно высокая гора, открывающая красивейшую панораму. Но люди туда забираются не только за красотами пейзажа. Поговаривали, что одна из сосен на той горе каким-то образом связана с духом этой горы, и что при правильном обращении к этому духу, через эту сосну, можно что-то попросить для себя. Правда, на моей памяти не было известно ни одного случая чудес, дарованных этой сосной. Кроме шишек с её веток ничего не прилетало. Но почему-то слава её не улетучивалась, как улетучиваются эфирные масла.

Итак, я добрался до этой горы и взобрался по не окончательно просохшей после недавнего дождя траве. Стою возле сакральной сосны. Касаюсь её коры ладонями и ничего не прошу. Мне и не нужно в принципе ничего, но некоторую тяжесть, накопившуюся за годы, сбросить было бы не лишним. Держу в голове образ разноцветных верёвок, опутавших сердце, не дающих ему биться в полную силу. Не прошу, а предлагаю: «Забери эти верёвки, пусти их себе на строительство новых корней».

Постоял так приблизительно с час.
А может быть, больше.
Или меньше.
Ничего особенного, естественно, не почувствовал.
И немало измазавшись травой и глиной, поехал обратно по своим делам.
Зачем я это сделал? — до сих пор не понимаю.
Был ли у меня контакт с миром духов? — неизвестно.
Действительно ли мы одновременно существуем в нескольких мирах, но просто этого не чувствуем? — над этим ещё придётся подумать.
Можно ли было довериться человеку со сдвинутой картиной мира? — нет чёткого ответа.
Но какая-то безотчётная лёгкость как будто появилась.


Прошло ещё много лет. Смена видов деятельности, повзрослевшие дети...
Обычно суета взрослого человека отодвигает на задний план мысли об устройстве мира. Но когда активная фаза суетливой жизни заканчивается, текучка утекает, в образующийся вакуум возвращаются наиболее яркие моменты молодости.
Вот так вдруг, совсем недавно, проявилась из памяти прощальная фраза Ивана о том, что я, оказывается, уже знаю, что буду делать дальше. В тот момент действительно мне показалось, что я знал.

А сейчас разве я знаю?

Что я чувствую, когда разговариваю с кем-либо? А оказывается, сам для себя незаметно я уже давно играю в одну интересную игру: посмотрев когда-то фильм о подселенцах, прочувствовав его идею, с тех пор, разговаривая с человеком, я апеллирую не столько к нему, сколько к невесомому фантому, который якобы живёт в этом человеке, неотступно следует за ним, который всегда рядом и который есть абсолютно у каждого человека.

Как-то втянулся в эту игру, и, не отдавая себе отчёта, привык чувствовать эту тонкую надстройку, невидимую и неведомую, но определяющую и темперамент человека, и его судьбу. Привычка усиливала эффект, и со временем одного беглого взгляда в сторону человека стало хватать для мгновенной оценки его фантома, для понимания истинной сути человека-носителя. Интуитивное отношение к людям усилилось и приобрело видимые образы.

А теперь вдруг вспомнил слова Ивана и сформулировал такое видение сам для себя как часть описания мира…

А сформулировал ли? Это ли Иван имел в виду, рассказывая про какие-то миры, в которых может жить сердце, одновременно с обыденной жизнью в твоём теле? Или именно он прописал для меня такой сценарий и вложил в меня, когда я приезжал в гости, заставив сгонять на гору?

Да так ли это важно, что явилось причиной чего. Ведь если даже железо может обидеться, а сердце — жить в нескольких мирах, то что здесь вообще можно считать невозможным?