6. Нюкта. Прости меня!

   На озерной глади, изредка волнуемой ветром, колыхался большой красно-желтый поплавок. Рыба не клевала, и только две озерные лягушки переговаривались между собой на своем, непонятном человеку языке:

- Куа, куа, куа…

- Кваа, кваа…

Лягушки были не только разного размера, но и разного цвета. Первая, маленькая, ярко-зеленая, почти незаметная в такой же яркой тине, лишь изредка выглядывала из своего убежища, чтобы поймать пролетающего мимо комара или другое мелкое насекомое. Вторая, крупная, темно-коричневая, вела себя более активно: она вытягивалась в полный рост из зелёной глади и прыгала вверх, словно пытаясь достать початки рогоза, но, не долетая, падала вниз на растопыренные лапки, сердилась, и …вновь прыжок!

 Хиджинос изредка поглядывал на качающийся поплавок, затем переводил взгляд на потуги бурой лягушки, но, более всего, его взгляд устремлялся внутрь себя, в свои мысли и чувствования. Вот уже восемь лет он ничего не знал о Ксантии, слепой девушке, так неожиданно появившейся на берегу моря и которая так же внезапно исчезла после восхитительной ночи любви. Хиджинос долго и безуспешно искал её в ближайших рыбацких селениях, уходя всё дальше, в глубь страны, раскинутой на Балканском полуострове.

  Так ничего и не поймав, Хиджинос поужинал овечьим сыром, выменянном  у торговца на острый рыбацкий нож, и лег спать под раскидистым платаном.

  Нюкта, богиня ночи, как любящая мать, долго баюкала его в своей колыбели, пока сквозь сон не донесся до Хиджиноса печальный зов-просьба:

- Помоги…

Хиджинос вздрогнул и открыл глаза:

- Помоги Ксантии…

- Что с ней?

- Иди в Дельфы, к Оракулу…

Едва дождавшись рассвета, Хиджинос отправился в путь. В его голове по-прежнему звучал протяжный старческий голос. «Наверное, это мать Ксантии,- подумалось Хиджиносу, - и она просит спасти свою дочь. Но почему в Дельфы, к Оракулу, ведь Ксантия пришла к ним берегом моря?» Но ответа на этот вопрос у него не было.

   Идти было далеко – пять-семь дней пути по гористой местности, а самый краткий путь знали разве только пастухи-овцеводы. Да ходили ли они в Дельфы?  Поэтому даже привычные к ходьбе ноги Хиджиноса быстро уставали, и он присаживался на камень или траву, чтобы перекусить оставшимся сыром и хлебом, а затем запить водой, набранной в лагинос* в одном из горных ручьев. Но голос, возникший однажды, гнал Хиджиноса вперед, что он не замечал ни прелести окружавшей его природы, ни путников, хотя и редко, но встречавшихся на его пути.  И лишь однажды…

 Лишь однажды Хиджинос увидел на дороге человека, который заставил его  отвлечься от грустных мыслей. Это был старик в белых одеждах, которые ниспадали с него так, словно после шеи с выпирающим кадыком ничего не было – только легкие сандалии, изредка выглядывающие из-под подола мужского платья. Седые волосы старика рассыпались по плечам в хаотичном беспорядке – горный ветер постоянно кидал их из стороны в сторону. Иногда седые пряди падали на лицо старика, но тот быстро шёл вперед, нет, даже летел, не обращая внимания на эти неудобства.

   Когда старик исчез вдали, Хиджинос вздохнул и пошёл следом. «Удивительный старик, - думал он, - бегает так, что и мне, молодому, не угнаться… А, может, это и не старик вовсе?..» Мысль, пришедшая в его голову, заставила Хиджиноса вздрогнуть. «О, боги! – подумал он, - о чём я только думаю?»

 Впереди заклубилась золотая пыль, она становилась всё больше и …перед Хиджиносом появился прежний старик, который так удивил его.

- Помочь? – усмехнулся Старик. Он подхватил Хиджиноса, словно ребенка, на руки и вскоре тот оказался в Дельфах у статуи Аполлона.

«Наконец-то», - только и смог вымолвить Хиджинос, когда почувствовал под ногами землю.

- А меня поблагодарить не хочешь, - рассмеялся Старик, опершись на статую. – Или попросить о чем-то?

- Аполлон? - неуверенно произнес Хиджинос, увидев, как меняется облик Старика, который прямо на его глазах превращается из седовласого старца в красавца  с огненными кудрями и небрежно накинутом на тело жёлтом хитоне.

- Конечно же, Аполлон! Кто ещё сможет помочь влюбленным? – улыбнулся тот.
Аполлон снял с головы венок, полюбовался им, затем вновь водрузил на свои огненные кудри.

После этого выудил из воздуха зеркало:

- Так что, юноша! Как у нас с благодарностью и просьбой? Или ты от рождения косноязычен?..

Хиджинос склонился в поклоне:

- Благодарю тебя, Аполлон! Да, ты прав! Мне был зов! Кто-то просил меня помочь Ксантии. И вот, благодаря тебе, я здесь. Но мне нужен Дельфийский Оракул!

- Так он перед тобой, Рыбак! Смотри!

Аполлон нетерпеливо махнул рукой, в которой всё ещё мерцало небольшое зеркало, и Хиджинос увидел паломников, неспешно идущих к святилищу с дарами, но перед этим омывали себя водой из источника в расселине скалы. Увидел Хиджинос  и золотую статую Аполлона, лавровое дерево,  беломраморный пуп Земли с двумя золотыми орлами, выпущенными однажды Зевсом, и саркофаг с пеплом Пифона…
 
 А на золотом треножнике уже сидела Пифия в златотканой одежде и лавровым венком на голове. Голова её запрокинута назад, глаза полуприкрыты, в одной руке чаша, из которой курился дым…

- С чем ты пришёл, человек? – голос Пифии был пронзительно тонкий,  словно с Хиджиносом  говорила не женщина, а раненая птица, кричавшая от боли. – Что принес в дар богам за свою просьбу?

- Я,- растерялся Хиджинос, - ничего, разве только…

Он вытащил из своей сумки нож и последний кусочек сыра, положил сыр в чашу, затем закатал рукав рубахи и полоснул по руке ножом так, чтобы кровь стекала прямо на это небольшое подношение. Неожиданно кусочек сыра стал прямо на глазах Хиджиноса превращаться в большую жирную овцу. Хиджинос  удивленно оглянулся на  Аполлона:  тот довольно улыбался, что-то мурлыкая себе под нос, затем  по-приятельски ему подмигнул.

- Хорошее подношение! – прокричала тем временем Пифия. – Проси чего хочешь, рыбак!

- Успевай, рыбак! – повторил Аполлон. – Второго раза может не быть.

Хиджинос в поклоне склонился перед Пифией:

- Я прошу…

Тотчас же перед Хиджиносом появился жрец в светло-сером хитоне и желтом покрывале, накинутом поверх. На голове, как и у Аполлона, лавровый венок.

- Я слушаю…

Голос жреца был тих и еле слышим, но Хиджинос понял, что именно ему он должен передать свою просьбу:


- Мне был зов… Меня просили спасти Ксантию… Ксантия – имя моей любимой… Я сам искал её, но не нашел, хотя исходил весь берег…

Жрец поспешно спустился по ступенькам к Пифии и передал ей просьбу Хиджиноса. Та взмахнула рукавами, словно крыльями, ноздри её вздрогнули, принимая очередную порцию дыма, голова запрокинулась:

- Вижу, вижу… обман вижу… дочь… Ксантия… время…. Хронос…

Хиджинос услышал лишь этот набор слов, попытался в них вникнуть, но…
Пифия вновь закричала, нет захохотала, и сквозь эту какофонию звуков до Хиджиноса донеслось более членораздельное, больше похожее на некую песенку:

Рыбак попался на крючок
Ха-ха, ха-ха, ха-ха
Вяжи судьбу его, сучок,
Ха-ха, ха-ха, ха-ха…

Подошедший жрец не сказал Хиджиносу ничего нового: «Пифия ничего пояснять не будет. И я тоже. Разгадывать - не наше дело!»

Хиджинос ещё раз поклонился Пифии, жрецу и опечаленно повернулся к Аполлону:

- Спасибо, Сребролукий! Я ничего не понял, но все равно спасибо!

- Да всё здесь понятно, рыбак!
 
Аполлон снял с плеча кифару и та, словно дитя, уютно устроилась у него на груди. Левой рукой Аполлон начал перебирать струны кифары, правой же он ритмично ударял по ним костяным плектром. Зазвучала мелодия, Аполлон запел, и сразу же к нему слетелись Музы, чтобы услышать сладкоголосое пение златокудрого Феба:

Бедный рыбак, что решился поспорить с богами,
В Дельфы пришёл, чтоб услышать веление жизни,
Или обман нераскрытый, что Хронос так тщательно прячет.
Ноша любви рыбаку - непосильное бремя,
Ибо не деву любил он, а дочь Зевса и матери Нюкты,
Той, что людей укрывает ночным одеянием.

Зов рыбаку был, но не Ксантии – зов был от Клото,
Той, что прядет постоянно в пещере укрытой,
С нею однажды Рыбак повстречался у брега ночного,
С нею зачал он ребенка, что ищет спасенья,
К груди приложен, но молока не имеет…

     Аполлон убрал с груди кифару. Хиджинос сидел молча. Душа его была встревожена как никогда. Он шёл сюда, чтобы узнать, как спасти Ксантию, свою любовь, но оказалось, что Ксантия – его дочь?.. Дочь, которой он не знает… А как же Клото… Его тело обнимала богиня, дочь Зевса… Хиджинос схватился за голову – та раскалывалась так, словно это был большой грецкий орех, по которому стучали железным сфири.

- Что надумал, Рыбак? – Аполлон мягко коснулся плеча Хиджиноса.

Хиджинос вздрогнул, огляделся вокруг словно видел всё это впервые:

- Я не знаю.  Она солгала… Я думал…обычная девушка…просто слепая…

- Боги не всегда могут открыться человеку, но они также имеют право любить и страдать.

- Но мне больно! И я… хочу её увидеть! – последние слова выплеснулись неожиданно даже для самого Хиджиноса.

- Рыбак, ты точно этого хочешь?

- Да. Хочу. – Хиджинос ответил уверенно. Он понял, что последнее время только и мечтал об этом – найти, увидеть, спросить…

- Что же. Тогда стоит позвать Гермеса. Я не готов встречаться с мойрами.

- Ксантия – мойра?

- Не Ксантия. Клото. Прядущая. Но тебе нужно спешить. Гермес любит вечерние цвета, когда луна только-только начинает появляться на горизонте, а облака светятся серебром. Сейчас я дам тебе сундучок с благовониями и подношениями, и ты пойдешь на перекресток трех дорог. Там зажжешь свечу и благовония и начнешь говорить орфический гимн. Удачи, рыбак!

Хиджинос склонился в поклоне перед Златокудрым певцом Любви, а затем вышел, не оборачиваясь.

      Дорога долго петляла, пока не сложилась в перекрестье. Хиджинос присел на камень, открыл сундучок и выложил на чистое полотенце сандал, мяту, мёд и вино. Затем зажёг свечу и заговорил медленным речитативом:

«Услышь меня, Гермес, вестник Зевса, сын Майи! Обладатель всесильного сердца, судия состязаний, владыка смертных, благожелательный, многоумный. Приди, приносящий радость, скорый в помощи, проводник в путях, дарующий процветание. Услышь мои мольбы и ниспошли благодать в мое сердце. Дай мне увидеть ту, о которой печалюсь все дни и ночи».

Свеча догорала. Тишина обволакивала Хиджиноса, превращая его в серебристое облако, которое скоро поглотит ночная тьма. Наконец послышался шорох и перед Хиджиносом сначала появились крылатые сандалии, а затем и их обладатель в золотом шлеме на голове:

- Эй! Угощаешь?

- Да, да! – встрепенулся Хиджинос. – Приветствую тебя, владыка смертных, многоумный Гермес!

- Ну, ну, не рассыпайся в любезностях. – Гермес опустился на землю и, удобно скрестив ноги, начал с аппетитом уплетать мёд, запивая его вином.

Хиджинос молча разглядывал сына Майи, который был покровителем пастухов, глашатаев и путников. Поговаривали также, что он помогал даже мошенникам и ворам, не гнушаясь никакой работы, но вот отправить человека в верхний мир, а после вернуть обратно мог только этот шаловливый юнец…

- Ну, что, куда летим, Рыбак? – Гермес тыльной стороной ладони стряхнул с губ остатки меда, заглянул в кувшин, где еще плескалось несколько глотков вина, стряхнул остатки на руки. – Я готов!

- Мне нужно увидеть…Клото, Прядущую…

- Прядущую? Даже так! А зачем тебе, молодому, вечная старуха? Хочешь жизнь продлить?

- Нет, нет! У меня иное …

- Ну, тогда давай свою руку!

Хиджинос взглянул на небольшую, почти детскую руку Гермеса, потом на свою -  крупную, мозолистую руку рыбака…

- Сомневаешься? – засмеялся Гермес. – Или боишься?

- Нет, - Хиджинос решительно протянул руку Гермесу, тот цепко обхватил её и взмыл вверх.

Перед глазами рыбака всё мелькало с такой быстротой, что он невольно зажмурился. Вскоре его ноги ударились о камни. Глаза Хиджиноса мгновенно открылись. Он стоял возле пещеры, из которой выходили три женщины в черных одеяниях. Они шли медленно, обходя камни, и Хиджинос понял, что этот путь выверен у них годами. Глазами он искал среди них Ксантию (Хиджинос  так и не смог в душе назвать любимую Клото), но спины у женщин были одинаково согнуты, руки чуть вытянуты вперед, к морю. Наконец, женщины подошли к кромке воды, наклонились, омывая лица… Затем одна из них обернулась, и Хиджинос заметил на её плоской от старости груди светлый комочек, притянутый небольшим полотнищем к телу.

-Ксантия, - прошептал он, потом громче и громче, - Ксантия!

Клото вздрогнула, потянулась руками в строну Хиджиноса, хотела пойти, но ноги подкосились, и она стала медленно падать. Подбежавший Хиджинос успел подхватить её на руки:

- Ксантия, любовь моя!

Хиджинос вновь видел перед собой ту девушку, которая пришла к нему берегом: венок из одуванчиков на голове,  длинные каштановые волосы, прячущие стройное тело…И сладкое тепло этого тела, которое так безрассудно отдавалось ему на ночной поляне…

- Ксантия!...

-Прости меня, Хиджинос! Прости! Я не Ксантия, я Клото, Прядущая!

- Почему так?

- Понимаешь, мне так хотелось любви, как у вас, людей…

- И ты решила, что так можно? Играть любовью. Любовь на ночь, Ксантия! Как ты могла!

- Прости меня! Я бы хотела уйти с тобой, но тогда моё место заменит Ксантия, наша дочь, Хиджинос! Я так не могу! Не хочу! Ксантия не должна жить здесь.

Забери нашу дочь с собой, Хиджинос! Спаси мою девочку!

 И Хиджинос даже во тьме увидел, как текут слезы по морщинистым щекам Прядущей.

Ну, что? Летим обратно? – из тьмы вышел Гермес.

- Летим, - выдохнул Хиджинос, принимая на руки дочь, - только я не понимаю, почему её матери нельзя с нами?

 Он видел, как Клото поднялась с колен и медленно побрела в сторону пещеры, к жизни, в которой не будет ничего светлого, кроме этих воспоминаний:

- Почему нельзя?

- Кто-то должен прясть ваши судьбы, Рыбак! А кроме неё некому, - проговорил Гермес, - поднимая свою ношу сначала вверх, а затем опуская вниз, на землю…