Евдокимов

Она стоит у окна в том самом, знаменитом сером мужском пиджаке - размеров так на шесть больше своего. Пиджаке, под которым только чулки, заканчивающиеся туфлями на шпильке.

За столом, кухонным конечно, сидят Наташа и брутальный владелец пиджака.

- Me parece que es hermosa. - Почему-то, она правда не понимает почему, не по-русски резюмирует тот.

- Esta es obvio. – Отвечает Наташа. - До конца перемены сорок семь секунд.


Пенал на третьей парте в среднем ряду выпирает за левую границу стопки из тетрадей и учебников.

За четвёртой партой правого ряда на левом стуле слева висит тёмно-синий рюкзак. Под второй партой левого ряда валяется плечевая сумка такого же цвета.

Ручки на всех партах левого ряда убраны в пеналы, а в других рядах – валяются как на душу положили.

В правом ряду просветы между партами меньше, чем в среднем.

Портрет Фёдора Михайловича отстаёт от стены.


Дома всегда легче. Два свитера: один уже дырявый от старости, но всё ещё позволяющий себя носить благодаря крупной ажурной вязке и буро-коричневому цвету; другой - почти новый - толстый и колючий, но нежного салатового оттенка: с двумя косами и маленькими белыми бусинками вдоль них. Одна недомини, сшитая из старых джинс, юбка с несколькими зелёными (приземлились как-то всей семьёй на свежеокрашенную лавку) и одним бледно-оранжевым пятном, при ходьбе сползающим на пятую точку; и две прямые серые из дешёвой костюмной ткани, разрешённые по причине длины.

Весь её холодный гардероб. Тёплый был чуть больше, но в рабочий сезон его складывали в чемодан.

Основную сложность представлял секретер. В нём, кроме полного набора учебников с пятого (брала на всякий случай) по одиннадцатый класс и тетрадей текущей проверки, лежали обложки для книг, театральные программки и билеты, альбом для марок с вкладышами от жвачки – непонятное, «детское» хобби, и засушенная бордовая роза. Игрушка резиновая импортная – подарок завуча. Две коробочки от йогурта - изумительные были вкусы: персик и шоколад. Хорошо иметь в друзьях хоть кого-то, кто имеет возможность выехать.

Она открывала его каждые полчаса, выровнять стопочки. Потом осторожно, но быстро закрыв, снова открывала: проверить не сдуло ли розу.

Был ещё ящик «с драгоценностями», но в нём сдвигалась только одна вещь: заколка с металлическим под золото основанием и огромными розовыми стекляшками, обрамлёнными искусственным жемчугом. Дочке когда-нибудь подарит. Украшение прессовало своей жёсткой коробкой старые, ещё пионерлагерные письма, открытки от одноклассниц и альбомы-анкеты. Надёжно хранимые, совсем не пожелтевшие от времени.


Преподавание было судьбой, с которой боролась до последнего.

Страх остаться без мужа и детей преследовал с детства. Казалось, что педагогический – самая верная дорога к одиночеству. И в старших классах в голову пришла мысль пойти в инженеры.

Поступила со второго раза, подрабатывая машинисткой в год простоя, но уже к концу первого семестра поняла, как чудовищно несчастлива.

Зная, какой скандал будет дома, если возьмёт и заберёт документы, вплоть до третьего курса плакала в подушку, каждое утро исправно надевая маску.

На четвёртом курсе пошла работать секретарём к одному из деканов соседнего ВУЗа – фантастически повезло, что взял. Он и намекнул на возможность получать второе образование параллельно. Выбор был не большой. Филфак один – то есть классический филологический. И два – философский. Она очень сильно хотела на философский, но будучи не в состоянии заглушить в себе голос матери: как и где этим заработать, - сдалась.

Полоса настоящего везения продолжилась. Декан помог перевестись на полноценное дневное обучение с потерей всего одного года, что было очень сложно, но они справились.

На последнем, оказавшемся предпоследним, курсе дома узнали, чем на самом деле она занимается в институте – и в каком! Скандал был огромен не из-за предательства инженерной области, а из-за того, что скрывала.

И именно поэтому она и оказалась в школе. Потому что работу надо было искать срочно. А срочно можно устроиться только туда, куда в те годы никто особенно не хотел.


Сначала она просто привыкала. Не к программе, которая была давно и хорошо известна, а к тому, как по-разному один и тот же текст воспринимают сто двадцать шесть человек. Столько было в четырёх доставшихся ей девятых классах – один из которых был личным, как у руководительницы, и потому назвался «литературным».

Только войдя в школу, в свой самый первый день, она отправилась не в учительскую, а на лестницу, ведущую к двум знаменитым залам. Ей надо было попасть в актовый. Вдохнуть полной грудью до боли родной запах паркета. Впитать в себя как можно больше энергии, которая поможет продержаться как можно дольше.

И держалась она хорошо. Достойно.

Стойко переносила всплески негатива в адрес Татьяны (не спалившись, если говорить прямо). Остроумно спорила, доложили ли Печорину женщин. Дети «литературного» объявили, что три неплохо, конечно, для формирования мужского начала, но пять было бы верней. Предложила для анализа данного вопроса детскую книгу «Год активного сердца»: в рамках внеклассного чтения, разумеется, пообещав обсудить, почему Лермонтов верно угадал и с количеством, и с качеством.

Затем решила, что это вообще хороший приём. Надо возвращать детей к истокам, погружая в относительно беззаботные описания, чтобы при попадании в открытое море «взрослой» литературы проблем с дыханием не возникало. Прочитали про собаку Динго – поморщились, но обсудили. Долго разбирали, в общем-то, не детскую «Ундину» Жуковского – чтобы читать Пушкина правильно: с одновременным, то есть своевременным прицелом на Серебряный век.

Сломалась она на Чехове. Подставила сама себе подножку. Директриса разрешила немного выйти за рамки программы: «Только не увлекайся». И особенно не увлекаясь классическими рассказами, они принялись за «Драму на охоте».

 - К слову о кино. Лотяну Эмиль Владимирович снял значительно более сильный фильм, чем задумывалась эта ранняя книга Антона Павловича, обоснованно опубликованная под псевдонимом, – неожиданно ляпнула Елена Михайловна посередине особенно жаркой дискуссии о цели искусства.

- Вы не любите Антона Палыча – да? – Почувствовав жареное, мгновенно обеспокоился возможностью добавки «литературный» в лице своего заводилы Дмитрия Иноземцева.

- Дело не в том, люблю ли я Чехова, а в том, что, похоже, он не любил людей. – Несло весеннюю Елену.

На ковёр позвали дней через девять. Кто конкретно донёс – не знала. Подозревала, что скорее всего какой-нибудь родитель, услышав насмешливый пересказ случившегося, но не её ученик.

- Лен, я всё понимаю. Да и сейчас режим уже не тот, что дцать лет назад. Но тебя капитально заносит. Что за выходка с Лермонтовым была? Ты не могла на Татьянином эгоизме остановиться, как все прилично предающие меня русички?

- Так вы вызвали меня не из-за Чехова?

- Я вызвала тебя из-за зарождающейся нелюбви к преподаванию.
 
Лена смотрела на Фаину Егоровну и думала о том, почему все директрисы одеваются как английская королева. Математички не отстают. Преподаватели иностранного опережают. А русички и физички - беднее церковных мышей. Может потому, что мыши не носят колготки, а значит не нуждаются и в лаке для ногтей, которым

- Ты думаешь, до тебя никто ничего никогда не понимал? - Продолжала искрящаяся белокурая дама в реально твидовом, непередаваемого красоты оттенка костюме, туфлях из дорогой лаковой кожи и причёской под Леди Ди. – В учительской можно обсудить, как и в такси, что Толстой написал с себя Каренина, а вовсе не Левина, о котором мечтала его жена. Но эпатировать десятый класс мы ведь не будем?

- Вы правда так думаете?

- Знаешь, что думаю я? Что без Голдинга и Ли, которая Харпер, любая школьная программа по литературе неполноценна. Что если в курсе не каждая вторая книга посвящена ровесникам, то он – фуфло. Но это не означает, что не надо уважать свой язык. В прошлом году разрешили настоящего Пастернака. Домбровского больше не отслеживают. Ты даже не представляешь, насколько фантастической раньше показалась бы такая победа.


После регулярных посещений актового зала Лена решилась наконец-то зайти в спортивный. Однажды вечером, когда никто не мог видеть её, а зал почему-то не закрыли на ключ, полезла вверх по канату, игнорируя задравшуюся юбку. Прошла аж три четверти, спрашивая себя, почему не могла так в свои школьные годы.

Спрыгнув на одиночный мат, пошла прилечь на стопку. Раскинула руки. Вдохнула запах покрытой потом и пылью резины. Вспомнила, как хорошо начинался для неё баскетбол и как плохо закончился. Не смогла научиться драться. Слишком мягкий – тоже не командный игрок. Ну умеешь закидывать - и что? Кто мяч за тебя вырвет, кто донесёт?

Зелёный дощатый пол блестел даже в темноте. В чёрные окна светила огромная, без одного дня полная луна.
 
Маты лежали не просто неровно, но и неравномерно по цвету. Вскочила и начала стаскивать коричневый с чёрного, чтобы переложить к «своим». Затем поняла, что это будет дольше, чем строительство шоколадной «вафли».

Таскала «слои» туда-сюда около получаса, носовым платком протирая подсвеченные луной пятна пыли, пока уложила две ровные башни с чередованием цветов. Затем, чтобы застирать свой старенький ситец, по кусочкам собирала мыло в туалетах третьего этажа: не первоклашек же обкрадывать.

Домой добралась без пяти минут девять (заперли в школе – повезло, что в учительской нашлись запасные наружные ключи) и почувствовала, что сегодня просто не может не позвонить по телефону, который разрешала себе набирать только в исключительных случаях.

- Александр Викторович, вы не спите?

- Я точно сплю Лен, если ты соизволила объявиться.

Тепло накрыло прямо с головой, но молчать было нельзя: легче успокоить себя своим же голосом.

- Я не знаю, сколько ещё продержусь, мне почему-то очень страшно.

- Ну ты всегда достигала прогресса только когда тебе становилось страшно.

- Я боюсь, что сделаю что-то такое, из-за чего навсегда потеряю уважение.

- Чьё? Егоровны? Можешь быть спокойна. Не потеряешь.

- Вы всегда верили в меня.

- В данном случае я верю в Фаину.

- В Фаину? Вы… знакомы?

Лена подозревала, что её любимый декан помог с работой не только во время учёбы, но и после. Но старалась об этом не думать. Было очень стыдно, что абсолютно ничего не может сделать сама.

- Когда ты сказала, куда тебя взяли – я даже не удивился. Кому ещё Ленка могла приглянуться, как не дипломатическому корпусу.

- То есть вы за меня не просили?

- А я мог бы попросить кого-то заставить тебя пойти по определённому адресу ради мизерной зарплаты?

- А Фаина Егоровна из дипломатического корпуса?

- Ну если коротко, то её муж – друг Примакова.

Лена немного смутилась, что не очень хорошо знает, о ком речь, хотя фамилию слышала точно, и не раз.

- Почему мне с вами рядом всегда было чем дышать?

- Потому что я душил твою мать. Мысленно. Снова и снова. А теперь никто на себя это не берёт.

- Александр Викторович, я всегда хотела спросить. Я не успела спросить вас. Почему, когда одних бьют – это идёт им на пользу. Счастливчикам. А другие… Они ломаются. Ломаются и уже не могут нормально жить.

- На пользу никогда и никому вообще, никогда и никому, запомни это, не идёт, если его бьют. Счастливчиков, как ты изволила отметить, лупят за серьёзное хулиганство, избавляя от чувства вины. На девяносто процентов. И изредка, меньше чем на десять - за то, что этим хулиганством помешали лично. А битых… наказывают за недоступную для себя радость жизни. Внушая вину на все сто. В этом ещё может быть разница. Но только в этом.

- Я не знаю, что делать. Мне всего двадцать девять, а кажется, что одиноко уже полвека. И всё время больно, Александр Викторович. Я очень боюсь остаться одна. Я почти уверена, что навсегда останусь одна. У меня ведь даже не было…никого.

- Почему, кстати.

- Мне сказали, ещё в детстве сказали, что муж будет с по-настоящему значимой разницей в возрасте. А я… Я никого надёжнее, чем… один человек перед глазами, не встречала. Он женат, слава Богу. Но я не знаю, как найти хотя бы чуть-чуть похожего. – Выкрутилась она дипломатично после своей откровенности.

- Знаешь, что самое грустное в этой истории?

- Что. – Лена сдерживалась: слёзы помешают расслышать важное.

- Что система образования сгнила на фиг на корню.

- Чего?

- Тебя приняли в технический ВУЗ при уровне знания математики, ограниченным пятью классами.

- Я не понимаю, Александр Викторович.

- И слава Богу. Я довольно опасно пошутил.

- Можете немного подсказать мне, что делать или хотя бы… как ко всему относиться.

- Совет старый. Никогда не жалеть себя больше других.

- Я знаю, я правда знаю. И стараюсь. И даже получается.

- Нет. Не получается пока. У тебя была только мать, а представляешь сколько людей, у которых вся семья такая. А ты смотришь на них, любуешься даже. И не знаешь, как они живут.

- Александр Викторович

- Я тоже не могу без тебя дышать, Лен.

- Вы? Почему??

Потому что… раньше мог душить не свою мать, а твою. Но больше никогда, никогда мы не будем касаться этой темы. Пожалуйста. – Подумал он про себя.

Но Лену уже подкосило. Что сказать этому ослепляющему разве что не голливудской улыбкой человеку, мужчине, на которого смотрела снизу-вверх. В чей серый пиджак поверх то синего, то бордового свитера была влюблена как в образ – безопасно и безболезненно. Чей единственный взгляд уважала на всём этом грёбаном свете.

- Лена. Елена Михайловна, то есть. Делать вы будете следующее. Вы возьмёте какой-нибудь известный, но не очень приятный по теме лично для вас текст - и разберёте его на внеклассном чтении. Как – решать вам. Но касаться разбор должен исключительно литературы, а не Фрейда и прочей лабуды.

Это должно помочь.

- Спасибо, что вы есть. – Смогла ответить за себя учительница-ученица.


Выполнить своё обещание она сумела не скоро.

Её родной, отданный в классное руководство «литературный» десятый давно стал одиннадцатым, как и все тянущиеся за ним - и она с восторгом погрузилась в Булгакова, Пастернака, Домбровского и Бунина. В голове постепенно возникал вопрос: какого хрена она считает себя несчастливой, пока вокруг так много людей с трагической судьбой. Елена Михайловна училась переставать различать литературных героев и себя.

В 1993-ем ей дали ещё один, новый девятый класс. Она очень удивилась, что опять не пятый, а совсем взрослый. Скучала, почему-то, по Дубровскому.

Но Фаина объяснила, что это по причине уважения к её мастерству.

- Там состав необычный. Дети дипломатов, вернувшихся из разных стран. Их как-то собрать надо. Но ради Дубровского буду тебя на замену иногда ставить к середнячкам. Му-Му тогда тоже себе возьмёшь. Софья Аркадьевна рыдает, когда читает.

Софью – божьего одуванчика - Лена любила за то, что они могли обсуждать музыку, без которой просто не представляла своей жизни. Дружба, правда, не сложилась, но приятельские отношения были прочными.

- У тебя там такие детки будут славные, особенно двое из старого состава, которые до приезда «иностранцев» моими были. Алёша и Катя. Катя – нереальная красотка. И очень добрая. Похожа на Наташу, кстати.

- Я всё гадала, что это вы все на Ветлицкой помешались, а не на Волковой, к примеру. Та хотя бы преподаватель, изначально-то, – отрываясь от просмотра ведомостей, весело заметила директриса, - а потом поняла: ба! Банда блондинок.

- Кто такая Волкова? – Шёпотом спросили друг у друга молодые преподавательницы, уважительно и искренне отсмеявшись.

- Ты у своего кумира уточни: он наверняка и богему знает. – Ликвидировала проблему Софья.


Не только артисту, актёру, музыканту нужно при сильном волнении искать глазами самый уютный для себя уголок в зрительном зале и весь спектакль или концерт посвящать его обитателям.

Учителю такой приём помогает не меньше. И у Елены Михайловны появился такой угол. Парта, за которой теперь сидела длинноногая, голубоглазая и белокурая Катя Белоусова и её верный друг Лёшка.

Она сделала так, что класс ничего не замечал: к доске отдушину не вызывала, лишь изредка приглашая к общей дискуссии. Но внутренний взгляд её за несколько месяцев, незаметно даже для своего владельца, полностью переместился туда.

А потом заболел Александр Викторович.

Она позвонила днём, по какому-то смешному техническому вопросу, будто почувствовав, что надо позвонить. Трубку взяла жена и коротко сообщила, что Саша в больнице. Врачи дают не больше трёх недель.

Такого жуткого чувства Лена не испытывала никогда. Никогда-никогда ещё огромное чёрное не входило в неё полноправным хозяином, пустотой вымещая из собственной души.

Я не смогу находится на земле, на которой его нет, - было не решением – осознанием.

Около часа не могла пошевелиться.

Молиться поехала в Лефортово: к Петру и Павлу, как Храму, а внутри него - к Пантелеймону, который помогал всегда. Но испугалась, что сейчас этого будет недостаточно. Купила огромную икону Николая Чудотворца.

На работу не вышла. Фаина позвонила обеспокоенная. Когда узнала, в чём дело – ни слова не сказала против, не устроила разборки за сорванные уроки. Наверное, поставит на замену Софью, – отрешённо подумала Лена.

Сашу выписали через две недели. Лена дала твёрдое обещание Богу, что больше никогда ничего не будет просить. Она в неоплатном долгу. И получила от жизни абсолютно всё, чего хотела.

Но работа покрылась каким-то туманом. Она продолжала выполнять свои обязанности, но механически.

  Да, бездельники и не могут не быть добрее трудоголиков. И конечно Обломов у неё лично отторжения не вызывает.

  Да, в Олесю влюблялись даже женщины.

  Да в каждой семье есть своя Коробочка! Обязана быть.

Изредка позволяла себе посмеяться учительница с самым продвинутым из доверенных классов.

А затем пошли сны.

Лёша заболевал. Сильно. Катя бросалась за помощью к Елене Михайловне. А далее происходило одно и то же. Лена становилась Катей и, только вот пообещав позвонить домой маме ученика, понимала, что она сама - ученица, не имеющая никакого права общаться со взрослой женщиной, а тем более – беспокоить звонком.

Просыпалась, возвращалась на работу, и узнавала, что Лёша действительно пропускает занятия.

- Лен, знаешь, нет какой-то особой статистики, сколько летальных исходов даёт ОРЗ, но ради тебя я могу сделать запрос в Минздрав, – пытался привести её в чувство Александр Викторович. – Он же не гриппом болеет?

- Нет, его всего по три дня не бывает, максимум.

- Вернись к литературе, пожалуйста.


Настоящее чувство приходит незаметно. Оно всегда умеренно тёплое, согревающее естественным образом - его трудно оценить вовремя.

Лена вернулась к литературе. Погрузилась в «Отцы и дети». Затем всеми классами они переключились на Куприна. «Поединок» захватил Лёшу с головой – он, ранее не принимавший участия по собственной воле ни в одной дискуссии, стал включаться почти во все.

Тогда Елена Михайловна принесла на урок магнитофон с записью радиоспектакля. Она обожала звуки этого текста, боготворила, узнавая мгновенно: быстрее, и то всего на миллисекунду, только птеродактили Конан Дойля могли быть опознаны.

Чаще обычного теперь пребывая в возбуждении от своей работы, Лена старалась не думать, что скоро должно было исполниться тридцать два, а личной жизни как не было – так и нет.

Но лета Елена Михайловна ждала как приговора.

В январе – года, когда и её второй девятый стал одиннадцатым, то есть выпускным - выяснилось, что Софье скоро надо будет в декрет, а заменить её совершенно некем. Елена Михайловна согласилась взять все четыре восьмых класса на полное сопровождение. Некогда будет беспокоиться об одиночестве.

В самом начале четвёртой четверти в комнатах их этажа неожиданно решили переложить пол (почему-то лежал линолеум пожароопасный, а был закуплен более подходящий для детских учреждений индекс), Фаина вызвала к себе и предложила провести несколько сдвоенных уроков в актовом зале: одиннадцатый и восьмой рядом.

- Помнишь ты собаку Динго своих переростков заставляла читать?

- Помню, конечно. Может и зря, но

- Софья уходит, всё - они твои со следующей недели. По программе должен идти Паустовский. Возьми «Телеграмму» за основу и проведи завтра ознакомительный с собой урок. Сделай как-то повеселей что ли. Рассказ считается каноническим, кстати: и не только по форме, а даже количеству символов. Можно с этой стороны зайти, чтобы твоим было не скучно. Сочинения у тебя ещё не все умеют писать. Может поможет как-то.

Лена пошла домой читать текст. Она почему-то совсем его не помнила, даже не знала о чём он - хотя не могли же они не проходить его в детстве. Пришвин и Паустовский никогда не запрещались. Природа относительно аполитична, а их по привычке ассоциировали именно с ней.

Утром Елена Михайловна проснулась в разболтанном состоянии. Из рук выпадали совсем лёгкие для удержания предметы. Чашка разбилась через две минуты после тарелки. Зубная щётка упала в щель между ванной и стиральной машиной. Она никак не могла решить: стоит ли искать переносную доску, а значит торопиться выйти пораньше, или обойтись диктовкой под запись.

Но когда пришла в школу, Фаина сказала, что к восьмому классу приехали с каким-то профессиональным тестом, и Елена Михайловна будет проводить урок только для своих. Более того, им разрешено вернуться в свой родной кабинет: парты всё равно уже внесли, и вопрос, пойдёт ли волнами свежеуложенный пол, отпал.

Лена не заметила, успела ли поздороваться, так быстро, повернувшись спиной, стала выводить мелом ключевые вопросы сегодняшнего урока:

- Что такое форма художественного произведения? Как она влияет на содержание?

- Авторский взгляд и личное отношение автора – в чём разница? В каких случаях совпадение неизбежно?

- Ограничивает ли тема выбравшего её писатели или наоборот: позволяет выйти за собственные рамки?

- В чём преимущество поэзии? Может ли прозаический текст быть поэтическим?

Учительница продолжала писать, прекрасно понимая, что данные вопросы лежат за пределами школьной программы.


Самые циничные из всего состава дети продолжили сидеть и после звонка. И ей пришлось немножечко ретроспективно пошутить:

- Ну что ж. Так как школу я сожгла сама, приходите, пожалуйста, в понедельник - возводить стены и потолок.

Юноши и девушки выдохнули. Класс постепенно пустел.

Он направился к выходу последним, что-то сказав Кате (схватила боковым зрением), но почему-то развернулся.

И тогда, когда масштабов стола стало не хватать для поиска на нём какого-то очень нужного прямо сейчас предмета, открыла ящик: нижний конечно.

- Вернусь через два года. Растлением считаться уже не будет.

Проверила верхний ящик. Потом средний. Потом все подоконники, всё пространство под последними партами. Открыла и тут же закрыла шкаф. Приподняла потрет Тургенева Ивана Сергеевича.

И наконец-то позволила себе выйти.

Солнце, всегда беспощадное, равнодушное к личному горю, сегодня не показывалось. Воздух встал в желании бороться за тебя, за себя, за всех нас. Его прозрачная плотность поддерживала изнутри и снаружи единственный вопрос, который, вырываясь, мог бы намотать на себя сердце, желудок, печень и даже рёбра – хрупкую, но всё же клетку души

Господи, это был тот самый - самый счастливый день, или когда-нибудь ты разрешишь ещё.